Неожиданный исход

— Я тебя люблю, — эти слова повисли в воздухе, как туманное утро над озером, невесомые, но ощутимые. Они не упали, не растворились, а остались висеть где-то между грудной клеткой и горлом Жени, согревая изнутри. — Что? — послышался другой голос, и Женя открыла глаза. Над ней нависала Алёна. Растрёпанная, слегка смущённая, с этим детским огоньком в глубине карих глаз — таким чистым и незащищённым, каким она его никогда не показывала наяву. Здесь она была просто Алёной. Они находились одновременно в кровати — то есть в земном, привычном мире — но при этом словно парили в облаках. Пространство вокруг переливалось разными оттенками голубого и розового, будто кто-то смешал акварель на мокрой бумаге, и цвета текли друг в друга, создавая причудливые узоры. Словно радуга решила поселиться внутри комнаты и разлить своё сияние по каждой поверхности. Всё было мутноватым, нерезким — как если бы в помещении стоял лёгкий туман, или Женя решила посмотреть старое видео на запотевшем экране телефона. Блики, шероховатости, лёгкая зернистость — словно самое лучшее воспоминание записали на киноплёнку, которая помнит ещё советское время, и от этого оно казалось ещё более драгоценным, потому что таким хрупким. — Я люблю тебя, очень, очень люблю, — вновь произнесла она, и на этот раз голос не дрогнул. Эти слова хотелось сказать. Они рвались наружу всё то время, что она молчала. Но здесь, в этом облачном царстве, говорить правду было легко. Здесь это было нормой, той самой нормой, какой Женя хотела бы видеть настоящую жизнь. Без масок, без страха осуждения, без вечного «а что подумают другие». Алёна улыбнулась. Глаза у неё заблестели от той особенной влаги, которая выступает, когда правда касается сердца слишком близко. Казалось, она готова была расплакаться от такого искреннего признания, но держалась, только губы дрожали в счастливой полуулыбке. — Я тоже люблю тебя, Жень, — ответила она легко и непринуждённо, словно дым, который выдыхают в морозный день. Но одновременно с такой честностью, что у Жени перехватило дыхание. От формулировки имени — сокращённого, домашнего, принадлежащего только самым близким — Женю ударило в жар. Смущение залило лицо тёплой волной, но оно не было неприятным. Скорее напоминало констатацию факта: вот какие у неё настоящие чувства, и это не то, что должно мешаться или отвлекать, делая тебя уязвимой. Это то, что делает тебя цельной. Она нескрываемо улыбнулась, и улыбка вышла шире, чем она планировала, — до ушей, до ямочек на щеках. Протянула руки навстречу, обвила ими чужую шею, и на лице Алёны проступили те самые ямочки от улыбки, которые появлялись только в редкие минуты абсолютного счастья. — Ты обещаешь? — проскулила Женя куда-то в чужое тело, когда блондинка радостно и податливо повалилась на неё сверху, не боясь придавить. Их волосы смешались, тёплое дыхание обожгло шею. — Что? — игриво и слегка драматично проговорила Алёна. В её голосе слышалась радость, слышалась улыбка и абсолютное удовольствие от момента. Она водила пальцами по плечу Жени, рисуя невидимые узоры. — Быть всегда со мной, — уже более чётко, давая другой полное понимание значения этих слов, пробормотала зеленоглазая куда-то в воздух. Она не смотрела в глаза — стеснялась. Но внутри всё пело. Было комфортно. Тело не давило, атмосфера не душила. Дышать будто не требовалось — кислород сам находил путь к лёгким, или его не нужно было вовсе. Женя не понимала, находится ли она на земле или летает в облаках, но это не имело значения. Главное — что Алёна рядом. Алёна то ли хмыкнула, то ли хныкнула — звук вышел странным, сдавленным. Женя на секунду напряглась. Руки слегка ослабли, она крутанула голову ближе к чужой, пытаясь рассмотреть эмоцию, но сделать это было невозможно — всё плыло, как под водой. А потом Алёна по-дурацки рассмеялась. Не своим обычным смехом — сдержанным, контролируемым, — а таким, словно она сегодня слишком много выпила и перестала контролировать тело и реакции. Смех вырывался обрывисто, с придыханием, и она сама удивлялась ему. Она начала отделяться от чужого тела, помогая себе рукой, всё ещё слегка подрагивая в этом неровном, заразительном веселье. Женя зависла. Сердце замерло в ожидании. Она пыталась дождаться чужой реакции, увидеть чужое лицо. Что это будет? Плач? Ненависть? Презрение? Издёвка? Язвительность? Агрессия? Что угодно — только покажите уже. Она не могла больше терпеть. Ожидание выматывало, высасывало силы, превращало каждую секунду в пытку. В горле пересохло, как в пустыне. И тут она увидела чужое лицо. Слегка смущённое и всё такое же милое. Глаза превратились в щёлочки, на скулах играл румянец. Руками Алёна поправляла растрёпанные волосы, прикрывала рот ладонью, чтобы сдержать смех, но тот всё равно прорывался сквозь пальцы. — Ты такая милая, когда говоришь подобное, — она продолжала хихикать и вдруг начала махать рукой перед лицом, как веером, чтобы охладиться и убрать нарастающее смущение, которое сопровождалось бешеным стуком сердца. У Жени словно на секунду закончилось дыхание, а потом оно восстановилось с удвоенной силой. Неприятный ком сжимавший горло, наконец сошёл с сердца, и оно забилось в два раза чаще, чем до этого. Лицо начало постепенно заливаться краской — от подбородка до корней волос. Она наблюдала за этой прекрасной девушкой, которая смеялась, прикрываясь ладонью, и думала об одном: она не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Пусть этот сон длится вечность. Пусть они останутся здесь, в этом розово-голубом мареве, где слова не ранят, а согревают. Она неуклюже ткнула девушку в плечо и драматично пробормотала: — Я же серьёзно! Алён! Она потянула девушку за полупрозрачную одежду — то ли существующую, то ли нет. Ткань была невесомой, как паутина, и пальцы Жени прошли сквозь неё, не встретив сопротивления. Будто это всё не было реальностью. Будто Алёна сама была соткана из лунного света и утренней дымки. Она на секунду зависла, уставившись на свои пустые ладони, но не приняла это за что-то странное. Как обычно и бывает во сне — самые нелогичные вещи кажутся абсолютно нормальными. — Не хочешь, чтобы я уходила? — игриво переспросила Алёна, перемещая руки ближе к Жене и наклоняясь к её лицу, заглядывая прямо в глаза. В них виделось всё и одновременно ничего. Словно она не была человеком, а была галактикой — бесконечной, непостижимой, которую можно рассматривать часами и каждый раз находить новые созвездия. Словно таких, как она, больше не существовало и никогда не будет существовать, потому что это что-то нереальное, фантастическое, за гранью обычного человеческого восприятия. Смущение залило уши, и Женя пробормотала что-то невнятное: — Не, ну, не то чтобы… просто понимаешь… если ты уйдёшь… Алёна не стала дослушивать. Наблюдая это милое зрелище — Женю, которая краснеет, мнётся, прячет глаза, — она наклонилась к чужим губам. Это был нежный поцелуй. Мятный, воздушный, облачный, нереальный. Он не имел вкуса в привычном смысле — скорее, ощущение свежести, как после глотка ледяной воды в жаркий день. Хотелось ощутить его вновь и одновременно нет. Хотелось запомнить, а нечего было запоминать — только смутное послевкусие счастья. Хотелось поцеловать в ответ, но казалось, что так разрушится вся аура этого поцелуя, что он уже не будет таким невесомым, а станет ощутимым, как прежде, как на земле, как у обычных людей. Такого не хотелось. Быть человеком не хотелось. Или быть в том человеческом мирке, с его правилами, ограничениями, вечным «нельзя». Хотелось парить. Стать птицей — или вообще чем-то несуществующим, чем-то за пределами определений. Единорогом? Нет, это как-то по-детски. Может, духом. Наблюдать за мирскими мясными телами, за их поступками, крайностями и грехами с высока. Но не чувствуя превосходства. Чувствуя лишь понимание того, что ты уже никогда не будешь на них похожим. Что тебе не знакомы эмоции в полной мере. Ты забыл, каково это — питаться и чувствовать вкус еды. Ты уже не помнил, каково это — наступать ногами на землю, песок или траву и ощущать их текстуру. Ты просто парил в небе, чистый, как ангел, достигший своей максимальной формы просветления, но от того не менее пустой. Лишённый простой мирской радости, знающий всё обо всём, давно забывший все земные страсти и мелочи. Вроде довольный этим, а вроде бы и нет. Но духи ведь не могут чувствовать грусти? Или могут? Тебе, наверняка, было бы грустно. Или по крайней мере пусто. Абсолютно ничего. Ведь нельзя это тоже назвать хорошим чувством, к которому нужно стремиться. Женя вдруг захотела почувствовать. Ощутить. Схватить. Она резко потянула Алёну за полупрозрачную рубашку, пытаясь притянуть ближе, смять ткань в кулаке, почувствовать её под пальцами. Но рубашка не поддалась — она рассыпалась в руках, как пепел, испарилась, не оставив и следа. А вместе с ней исчезла и Алёна. Женя будто запустила руку в пустоту, в собственную галлюцинацию, в туман, который не держит форму. — Стой, стой, стой, стой, — быстро, как молитву, зашептала она, пытаясь проморгаться, чтобы увидеть хотя бы частички пропадающей девушки. Но ничего не осталось. Только туман — серый, безликий, тягучий. И на удивление почти реальный мир начал проступать сквозь него, как старая фотография под проявителем. — Алёна! Алёна! Алёна! — она вскочила с кровати, нервно оглядываясь по сторонам, пытаясь найти следы другого человека хоть где-то. В углах, под одеялом, за шторой. Но там были только её вещи. Только её жизнь. Её одиночество. — Алёна! — крикнула она в пустоту, и голос сорвался на хрип. Никто не отозвался. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. И в этой тишине раздался стук в дверь. Холодок пробежал по спине — от копчика до затылка. Руки сжались так, что костяшки побелели, а кисти онемели. Она не решалась подойти к двери. Аура за ней была тёмной и неприятной, тяжёлой, как свинцовое одеяло. Мысль о том, что там — заветная Алёна, так и не пришла. Вместо неё в голову лезли другие, более мрачные предчувствия. Стук повторился. Громче. Настойчивее. А затем — толчки. Кто-то бился в дверь плечом, с каждой попыткой всё сильнее. Древесина жалобно скрипела, петли визжали. И наконец дверь приоткрылась. На пороге появился Даня. Молодой человек, её парень. Десять лет вместе. Десять лет привычного, уютного, такого понятного счастья. Он выглядел добродушным и привлекательным, как всегда, не представляющим угрозы. Светлые волосы чуть растрёпаны, свитер мягкий, красивый. На лице — ни тени агрессии, скорее лёгкое недоумение. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как фальшивая нота в идеально сыгранной мелодии. — Где Алёна? — тут же выпалила Женя, даже не успев поздороваться. Даня замер на секунду, потом улыбнулся — той своей мягкой, успокаивающей улыбкой, которая всегда действовала на неё безотказно. — Какая Алёна? Ты про что? Я купил продукты, которые ты просила, — сказал он милым, будничным тоном и начал закрывать за собой дверь. В руках у него действительно был пакет — жёлтый, шуршащий, с торчащей из него зеленью. — Она только что была здесь. Мне нужно её увидеть, — продолжила Женя, и в голосе её прозвучала такая отчаянная мольба, что любой посторонний человек сжалился бы. Она нуждалась в этом контакте как в воздухе, как в воде, как в единственном лекарстве, способном унять боль. Она не чувствовала в своей просьбе ничего странного — словно просила дать ей отдышаться после долгого, изнурительного бега. Естественная потребность. Та, о которой даже стыдно просить. — Её здесь никогда не будет, — голос Дани вдруг изменился. Стал ниже, глуше, будто говорил не он, а кто-то, сидящий у него внутри. — Может, тебе показалось? Он всё никак не мог закрыть дверь. Она то прикрывалась, то снова приоткрывалась, и в щель задувал холодный, сырой ветер, хотя в комнате не было окон. Женя напряглась. Почему она не может увидеть Алёну? Это ведь всё, чего она и могла хотеть. Её самое сильное желание на данный момент, сконцентрированное в одну точку, в одно имя. Никакие отговорки её не устраивали. Ей нужно было это. Прямо сейчас. Немедленно. — Мне нужно её увидеть, Даня, пожалуйста. Если ты знаешь… где она… — почти умоляла Женя, и слёзы начали просачиваться из уголков глаз, горячие и солёные. Она не вытирала их — пусть текут. Даня наконец справился с дверью — та захлопнулась с глухим, могильным стуком. Он встал как вкопанный посреди комнаты, не разворачиваясь. Спина его была неестественно прямой, будто вместо позвоночника вставили стальной прут. — Ты больше никогда её не увидишь, слышишь? — голос его зазвучал странно, почти нечеловечески, похоже на шёпот дьявола, пробирающий до костей. — Она тебя не любит и никогда не любила. Ты не нужна ей, Женя. Ты просто игрушка, которой воспользовались, понимаешь? Когда он развернулся, Женя вскрикнула. Его лицо исказилось в ужасной гримасе — глаза вылезли из орбит, рот искривился в зверином оскале, кожа приобрела землистый, серый оттенок. Пакет с продуктами упал на пол, и что-то внутри него разбилось — глухой звон стекла разнёсся по комнате, как похоронный колокол. Атмосфера потемнела, сгустилась, стала воспламеняться. Всё вокруг обрело красно-чёрные оттенки — как в аду на средневековых фресках. Стены будто дышали, пульсировали в такт чьему-то тяжёлому сердцу. Женя не могла отвести от него взгляда. Ноги приросли к полу, руки повисли плетьми. — Но… но… всё, что между нами было… Это… это… — голос её дрожал, вырывался из самой сущности, говорил даже тогда, когда она, казалось, не могла произнести ни слова из-за страха. — Ты точно уверен? — Ты только моя! Моя, моя, моя, моя! Лишь моя!!! — закричал он, и с каждым «моя» голос его поднимался на октаву, превращаясь в визг, разрезающий барабанные перепонки. — Забудь её! Забудь её наконец-то!!! Её никогда не существовало!!! Забудь, будто страшный сон!! Неужели невозможно прожить хотя бы день без её упоминания?!?!?! Он кричал так, что казалось, сгорал заживо от собственной ненависти. Его лицо плавилось, как воск, черты расплывались, и он перестал быть похожим на себя. Стал больше походить на какого-то черта или беса — с рваным ртом, с глазами, полными тьмы, с длинными, неестественными пальцами, которые скрючились, будто когти. С каждой новой буквой крик отдавался в Жениных ушах всё громче, становился всё более противным, металлическим, скрежещущим. Всё вокруг начало рушиться и разламываться — стены пошли трещинами, потолок обрушился хлопьями штукатурки, пол под ногами заходил ходулями. Женя резко зажмурилась, пытаясь избежать всего этого, как маленький наивный ребёнок, который верит, что если закрыть глаза — монстр исчезнет. В том мирке её подсознания словно произошло землетрясение. Дрожащими руками она закрывала уши, но крик всё равно проникал внутрь, разрывая барабанные перепонки изнутри. Она падала, переставая держаться на поверхности, проваливалась в чёрную, липкую бездну. Сердце стучало как сумасшедшее — казалось, ещё секунда, и оно выпрыгнет из груди, разорвёт рёбра и ускачет прочь, лишь бы не слышать этот голос. И тогда она наконец проснулась. Она проснулась рывком, будто её выдернули из толщи воды за волосы. Тело подбросило на кровати с незнакомой, пугающей силой, и мир вокруг совершил головокружительный кульбит, прежде чем застыть в серой предрассветной мути. Из горла, возможно, вырвался короткий, сдавленный крик, но слух уловил лишь сиплое, чужое карканье. В комнате царила кромешная тьма, разрезаемая лишь бледным, размытым прямоугольником окна — лунный свет сочился сквозь незадёрнутые шторы, рисуя на полу причудливые, пляшущие тени от голых ветвей. Женя замерла, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то у самого горла, гулко отдаваясь в висках тупой, ноющей болью. Вторым, более властным ощущением, накатило оно — липкое, вязкое, тошнотворное марево сильного опьянения. Простыня под ней была влажной и холодной от пота, но кожа под ней горела сухим, неприятным жаром. Во рту стояла помойка — привкус перегара, смешанный с металлической кислинкой и отвратительной, приторной сладостью вчерашнего дешёвого вина. Она сглотнула, и горло отозвалось саднящей болью, словно по нему прошлись наждачной бумагой. Память услужливо подбросила обрывочные кадры вчерашнего вечера: пустая квартира, звенящая тишина, накрывающая с головой, и единственный собеседник — мутная бутылка с тёмным стеклом, стоящая на кухонном столе. Она пила не для вкуса, не для веселья, а с тупой, методичной настойчивостью, чтобы выжечь изнутри тоску, чтобы голоса в голове — её собственный и тот, другой, нежный, призрачный — наконец заткнулись. Помнила, как тяжело плюхнулась на кровать, как комната поплыла, и она провалилась в чёрную, беспамятную яму, надеясь, что там её никто не найдёт. И вот теперь — это. Не просто сон, а воспалённый бред, галлюцинация отравленного этанолом мозга. Женя сидела, опершись на дрожащие руки, и чувствовала, как всё вокруг плывёт и двоится. Стоило повернуть голову, и комната послушно делала ещё пол-оборота, оставляя в глазах тянущийся шлейф из мутных пятен. К горлу подкатывал ком тошноты, а в ушах стоял тонкий, противный звон. Она была одновременно опустошена и переполнена страхом, оставшимся после кошмара, который казался реальнее, чем эта дрожащая, плывущая комната. Рядом на кровати зияла холодная пустота: Дани не было, он уехал с ночёвкой к брату. И хорошо. Лучше, чтобы он не видел её такой — с пересохшими, потрескавшимися губами, мутным взглядом и запахом перегара, который, казалось, пропитал всё её существо. Она попыталась подняться, и мир снова угрожающе качнулся. Пришлось ухватиться за край матраса, пережидая приступ дурноты. Дрожащими, непослушными ногами она нащупала пол и, шатаясь, словно по палубе корабля в шторм, побрела на кухню. Каждый шаг отдавался в голове новым ударом молота. В темноте она нащупала кран с фильтром и, едва не уронив стакан, налила его до краёв ледяной водой. Первый глоток обжёг саднящее горло, и на миг показалось, что она захлебнётся. Вода была единственной нитью, связывающей её с реальностью, грубой, ледяной, настоящей. Она пила жадно, не чувствуя вкуса, чувствуя лишь, как холод разливается внутри, вступая в короткую схватку с ядом, бурлящим в крови. Голова раскалывалась, словно в висках засели осколки того разрушенного сном мира. Врач выписал таблетки, чтобы спать крепче, но, видно, мешать их с алкоголем было плохой идеей. Кошмары, подстёгнутые выпивкой, становились лишь ярче, выпуклее, агрессивнее. Она открыла аптечный шкафчик, выудила упаковку успокоительного и, не глядя, проглотила таблетку, даже не запивая — во рту и так было горько. Выйдя в гостиную, она не стала включать свет. Резкий свет сейчас мог добить её окончательно. На ощупь нашла пульт и рухнула на диван, чувствуя, как всё внутри переворачивается от резкого движения. Экран телевизора вспыхнул, озарив комнату призрачным голубоватым сиянием. Показывали какую-то ночную передачу — бессвязный поток образов, мелькание лиц, неразборчивый гул голосов. Женю это устраивало. Этот монотонный шум заглушал и стук сердца, и шум в ушах, и далёкое, сводящее с ума эхо: «Я тоже люблю тебя, Жень». Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на мелькающие картинки невидящим взглядом, молясь лишь об одном — чтобы утро, когда оно наконец наступит, не принесло с собой новых воспоминаний о том, что было лишь пьяным мороком, и новых сожалений о том, что навсегда осталось лишь в нём.

Начало флешбека

И вот вроде бы всё хорошо. Всё встало туда, куда просили поставить его годы совместной жизни. Эти слова, уже предсказуемые, как утренний кофе, — милые, заботливые, но оттого не менее тёплые. Комплименты, рассыпающиеся по коже сухими лепестками. Болтовня, что течёт по привычному руслу, огибая острые камни недопонимания. Быт, который не пугает, а убаюкивает своей тягучей монотонностью. Поцелуи. Такие старые и одновременно новые после долгой разлуки. Они пахнут мятной пастой и ожиданием. Врываются в рот осторожно, будто спрашивая разрешения войти. Женя отвечает, но где-то на автомате, как танцовщица, знающая партию наизусть. Её губы помнят эти движения лучше, чем сердце — причину, по которой они вообще начались. Они в ванной. Пар клубится над раковиной, смешиваясь с запахом средства для мытья зеркал — резкого, химического, напоминающего больничную стерильность. Белый кафель холодит ступни, даже сквозь резиновый коврик. Капли воды на кране переливаются под тусклой лампой, как расплавленное стекло. Женя смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале: черты расплываются, и она почти не узнаёт себя — так художник не узнаёт собственную кисть в чужой руке. Потом кухня. Даня готовил романтический ужин. На плите — сковорода с пригоревшим маслом, на столешнице — россыпь муки, будто первый снег, который никто не торопится убирать. Он суетится, открывает духовку, и оттуда вырывается волна жара с ароматом розмарина и пережаренного мяса. Женя раньше не замечала этого хаоса. Теперь каждая крошка на полу кажется упрёком. Она думает о том, что раньше её пальцы сами тянулись к тряпке, чтобы стереть пятна, а теперь они безвольно лежат на коленях, как выброшенные на берег медузы. Гостиная встречает их гулом телевизора. Какая-то бесконечная викторина с фальшивым смехом и бодрой рекламой. Даня не выключает, потому что ему нужен фоновый шум. А Жене кажется, что каждый звук царапает её изнутри, как ноготь по стеклу. Свет от экрана пляшет на стенах, окрашивая их в синеватые и жёлтые тона. Диван — их старый диван, с просиженной серединой и продавленными подушками — принимает их в свои объятия. И вот Даня уже не может терпеть. Он соскучился. Не просто телом — всей кожей, каждой клеткой, что помнит её тепло. Он набрасывается на неё, как голодный зверь, которого слишком долго держали на привязи. Его руки скользят под её футболку — свои, родные, с чёткими линиями ладоней, которые она изучала так долго, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Женя не сопротивляется. Она принимает. Но молчит. Не так, как раньше, когда её стоны наполняли комнату, как музыка. Теперь она думает о своём. О том, что воздух в квартире пахнет чем-то протухшим из холодильника — остатками вчерашнего супа, который Даня забыл выбросить. О том, что пора бы сделать генеральную уборку, перебрать книги на полке, выкинуть старые. О том, что её тело лежит смирно, как поле после битвы — тихое, опустошённое, готовое принять дождь, но не жаждущее его. Даня разгорячён, почти неуправляем. Но он всё ещё чувственный, понимающий, не переступает границ. Его поцелуи становятся глубже, язык врывается в её рот — настойчиво, влажно, желая хозяйничать. И в этот момент внутри Жени что-то ёкает. Не от страха или отвращения. А от неожиданного прозрения: а если бы это были другие губы? Она не отстраняется резко, не ругается, не плачет. Она просто замирает. Ладонь Дани застывает на её бедре. Он чувствует, что что-то не так, и шепчет: «Всё хорошо?». Но слова эти падают в пустоту, как монетки в глубокий колодец — без всплеска. — Дань, — тихо говорит она. — Давай просто полежим. Он не понимает, но послушно откатывается на свою половину кровати. Женя смотрит в потолок. Там, в трещинах штукатурки, ей мерещатся очертания чужих лиц. Свет от уличного фонаря просачивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложится на простыни жёлтыми прямоугольниками. За окном шуршат шины по мокрому асфальту — где-то там, в ноябрьской промозглости, течёт другая жизнь. Она засыпает под этот шум. И во сне приходит та, кого она не звала. Сон — не чёрно-белый и не цветной. Он — как старая фотография, которую кто-то подкрасил акварелью: размытые пятна розового на щеках, сиреневая дымка на горизонте. Женя стоит посреди бесконечного поля. Трава доходит до колен, влажная и холодная, но ступням не зябко. Небо низкое, тяжёлое, готовое пролиться дождём. Рядом — Она. Та, с карими глазами, в которых можно утонуть, как в омуте. Волосы — блондинистые, чуть тронутые пеплом, спадают на плечи. На губах — лёгкая, едва заметная улыбка, которая говорит: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Она подходит ближе. Женя чувствует запах — не духов, а чего-то естественного, вроде нагретой солнцем кожи и дождя на листве. Её рука ложится на Женину талию — мягко, но уверенно, будто ставит точку в долгом споре. Пальцы скользят выше, касаются рёбер, и там, под прикосновением, зарождается жар. Не тот обжигающий, от которого хочется бежать, а тягучий, медовый — он растекается от груди к животу, от живота к бёдрам, заставляя колени слабеть. Их губы встречаются. Сначала робко, как два незнакомца, которые боятся испугать друг друга. Но потом — глубже. Язык входит в её рот без напора, без спешки, словно они целуются уже тысячу лет и знают каждый миллиметр чужого рта наизусть. Женя стонет — во сне этот звук кажется ей чужим, слишком низким, слишком настоящим. Она чувствует, как её собственная рука скользит по чужой спине, нащупывая позвонки. Каждый из них — как ступенька, ведущая вниз, к запретному и желанному. Та, с карими глазами, отвечает: её ладони спускаются по Жениным бёдрам, сжимают их, подтягивают ближе. Тела соприкасаются так плотно, что между ними не остаётся воздуха — только жар, только тянущая сладость внизу живота. Поцелуй прерывается. Женя открывает глаза и видит лицо — с мягкими чертами, чуть подстертым макияжем, бровями, сведёнными к переносице в лёгкой усмешке. Она — не Даня. И Женю это не пугает. Не стыдит. Не заставляет хвататься за сердце в панике. Желание. Не как долг, не как привычка, а как голос крови. Она хочет вжаться в это тело, вдохнуть его запах, раствориться в нём без остатка. Руки путешествуют по её телу, как по карте, которую они составляли вместе много ночей подряд. Они знают, где нажать, чтобы выбить вздох, где провести ногтями, чтобы по спине побежали мурашки. Женя прогибается под ними, как струна, подставляя шею — самую уязвимую точку. Губы касаются её ключицы, спускаются ниже, к груди. И там, где Даня действовал аккуратно, почтительно, эта женщина кусает — не больно, а дразняще, оставляя влажный след. Женя просыпается. В комнате темно. Даня спит рядом, его дыхание ровное, как прибой. Она лежит на мокрой от пота простыне, и низ живота всё ещё пульсирует тем жаром, который не успел остыть. Сон ускользает, как вода сквозь пальцы, но образ — карие глаза, блондинистые волосы — остаётся. Она поворачивается на бок и смотрит на спящего Даню. Его лицо в темноте кажется чужим — не потому что оно изменилось, а потому что она смотрит на него впервые за долгое время не как на любимого, а как на незнакомца. Когда мы перестали говорить на одном языке? — думает она. Или мы никогда на нём не говорили?

***

Утро приходит серым и сырым. За окном ноябрь развесил свои мокрые флаги — лужи, туман, редкие капли на стекле. Женя варит кофе. Даня выходит на кухню, трёт глаза, целует её в макушку — автоматически, как заводную куклу. Она отвечает улыбкой — тоже автоматической. — Ты вчера плохо спала, — говорит он. — Приснилось что-то? — Да так, — отвечает она. — Фигня.. Она врёт. И он это чувствует. Но не настаивает — потому что они давно перестали настаивать друг на друге.

Конец флешбека

***

— Специально надела эту рубашку? — раздался смешанный вздох, в котором удивление мешалось с восхищением, словно крепкий алкоголь с горьковатым сиропом. — Соблазняешь меня? — голос Саши дрогнул, спускаясь на полтона ниже, становясь томным и тягучим, как мёд, растопленный на медленном огне. Воздух в комнате замер. Он сгустился до состояния плотной, осязаемой материи, и каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а раскалённым паром. Тишину разорвал влажный, пропитанный желанием звук поцелуя — такой откровенный и голодный, что у Горе перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно сжали край собственной рубашки. — Возможно, — выдохнула Лиза прямо в чужие губы, и этот шёпот был практически невесомым, почти призрачным, если бы не обжигающая близость. Чужая ладонь требовательно сжала шёлк галстука, резким движением сокращая последние миллиметры расстояния между ними. Саша впилась в её рот с жадностью человека, долгое время проведшего в пустыне, и наконец добравшегося до источника. Губы горели, припухшие и раскрасневшиеся, а поцелуй всё не прерывался, становясь глубже, настойчивее, отчаяннее. — Зря я тебе рассказала такое, — обречённо выдохнула Саша, когда Лиза чуть отстранилась, и воздух снова проник в лёгкие колючим холодком. Голубоглазая оперлась ладонью о стену, чувствуя, как ноги становятся ватными и непослушными, грозя подкоситься в любую секунду. Тёмный коридор давил полумраком, и лишь тонкая полоска света из приоткрытой двери ванной комнаты рассекала пространство, выхватывая из мрака фигуру девушки с фиолетовыми прядями, рассыпавшимися по плечам. — Ещё кое-что припоминаю, — ухмылка тронула уголки губ Лизы, а в её карих глазах на долю секунды сверкнул опасный, почти дьявольский огонёк. Она прикоснулась к шее Саши. Медленно. Соблазнительно тягуче. Подушечки пальцев скользили по коже, исследуя каждый миллиметр, каждую едва заметную венку под тонкой, почти прозрачной в этом освещении кожей. Давление было приятным, чуть настойчивым, заставляющим кровь быстрее бежать по венам. В этой искусственной полутьме, разбавленной лишь тусклым сиянием уличных фонарей, пробивавшимся сквозь неплотно задёрнутые портьеры, ощущения обострялись тысячекратно. Впрочем, они обострялись всегда, когда рядом была именно она. Горе. Только она. Никто другой никогда не вызывал в душе Саши такого пожара, такого всепоглощающего урагана. Саша чуть отпустила галстук и выдохнула в сторону, пытаясь спрятать смущение, которое, к счастью, темнота скрывала так же надёжно, как театральный занавес прячет декорации перед началом спектакля. Но Лиза знала. Она всегда знала, когда Саша смущалась, даже если та стояла спиной в кромешной тьме. Знала по дыханию, по едва уловимой дрожи в голосе, по тому, как напрягались мышцы плеч. — Слабое место, — выдохнула Горе, растягивая слова в ехидной, но до дрожи притягательной улыбке. Такая смена позиций Сашу явно не устраивала. Власть ускользала из её рук, словно вода сквозь пальцы, и это пробуждало азарт. Мир вокруг поплыл, теряя чёткость очертаний. Мебель — тяжёлые бархатные кресла, низкий стеклянный столик с остатками ужина и двумя пустыми бокалами, широкое окно с видом на ночной город — всё это превратилось в размытый фон, в декорации, не имеющие значения. Казалось, будто их накрыла волна лёгкого, приятного опьянения. Возможно, так и было — выпито было немало. А возможно, они были пьяны не вином, а этой безудержной, граничащей с безумием любовью, что сжигала изнутри похлеще любого крепкого напитка. Еле отыскав взглядом край кровати, Саша решительно толкнула Лизу, и та, не ожидав такого напора, рухнула на прохладное покрывало. От неожиданности Горе вцепилась в чужие плечи, вздрогнув всем телом, и на секунду в её глазах промелькнул испуг, смешанный с предвкушением. Пружины матраса жалобно скрипнули под тяжестью двух тел. — А где твоё? — почти шёпотом спросила Саша, наклоняясь к шее Лизы. Её дыхание опалило кожу, заставляя ту покрыться мурашками. Губы коснулись нежной впадинки у основания шеи, оставляя влажный след. Поцелуй вышел удивительно контрастным: в нём угадывалась родная, почти домашняя нежность, но вместе с тем в нём кипела такая страсть, на которую была способна только Саша. Она умела вплетать в каждое движение эту двойственность, и Лиза каждый раз терялась в ней, как в лабиринте, из которого не хотелось искать выход. Дорожка поцелуев спустилась ниже, осыпая шею, плечи, ключицы. Губы двигались нарочито медленно, дразня и распаляя. Ладони Саши легли на живот Лизы, скользнули вниз, забираясь под ткань злополучной рубашки. Той самой, что словно была виновницей этого торжества похоти. На неё можно было списать всё: и сбившееся дыхание, и дрожь в коленях, и бешеный стук сердца. Хотя на самом деле виновата была вовсе не рубашка. Горе томно выдохнула, запрокидывая голову и открывая доступ к шее. Руки метались по плечам Саши, по её спине, пытаясь удержать хотя бы видимость контроля, но под палящими, опьяняющими поцелуями пальцы предательски дрожали, соскальзывали, замирали в воздухе, будто забыв своё предназначение. — Моего нет, — с трудом выговорила Лиза, когда Саша легонько прикусила кожу на изгибе шеи, а прохладные пальцы коснулись живота под первой расстёгнутой пуговицей. Блондинка увлечённо высвобождала пуговицы из петель одну за другой, и кареглазая даже не замечала этого, настолько была поглощена ощущениями. Кровать перестала ощущаться. Тело словно парило в невесомости, потому что единственное, что сейчас существовало во вселенной — это голос Саши и её прикосновения, отдававшиеся глухим эхом в самом сердце. — Точно? — Саша отстранилась от шеи и приблизилась почти вплотную к уху Лизы, и её горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. От этого простого действия по телу Лизы прокатилась волна жара. Она смущённо уронила голову на покрывало, дыхание перехватило, а сердце загрохотало где-то в висках. Ловкие пальцы уже расправились с нижней половиной пуговиц, и прохладные ладони по-хозяйски легли на обнажённую кожу живота, заставляя мышцы непроизвольно сжаться. Горе издала смешанный выдох — нечто среднее между стоном и вздохом удивления. Саша хотела подколоть её за то, как сильно она реагирует даже на малейшие прикосновения, но вовремя остановилась. Она слишком хорошо знала: Лизе это не понравится. А ведь ей так нравилось видеть её такой — уязвимой, отзывчивой, настоящей. Она готова была на всё, лишь бы этот момент не заканчивался. Рука скользнула выше, и Саша легонько прикусила мочку чужого уха. За те месяцы, что они были вместе, она научилась многому. Порой сама с трудом узнавала в себе ту прежнюю, неуверенную и неопытную Сашу, которая краснела от одного лишь взгляда. Сейчас от неё исходила спокойная, уверенная сила, и это опьяняло не хуже вина. — Что насчёт… — она игриво провела рукой выше и коснулась бюстгальтера сквозь тонкую ткань рубашки. — Здесь. Пальцы забрались под кружево, касаясь мягкой, нежной кожи, и почти сразу ладонь накрыла грудь, ощущая её тяжесть и тепло. Лиза вздрогнула, разворачиваясь лицом к Саше, и издала тихий, высокий стон, похожий на мольбу. В эти моменты Горе переставала принадлежать себе. Чувства захлёстывали её с головой, превращая в кого-то совершенно иного, в кого-то, кого она не узнавала в зеркале. Их связь была слишком глубокой, почти на уровне подкорки, и в порывах этой всепоглощающей любви они обе менялись до неузнаваемости. Но это всегда оставалось лишь между ними, в тишине спален, под покровом ночи. Пальцы нащупали сосок и слегка сжали, прокручивая. Горе вцепилась в лонгслив Саши, комкая ткань с такой силой, что побелели костяшки. Она уже не слышала и не видела ничего вокруг — ни тусклого света лампы за окном, ни приглушённого шума редких машин на ночной улице. Весь мир схлопнулся до размеров этой кровати, до точки соприкосновения их тел. Когда губы Саши вновь примкнули к шее, оставляя влажные, горячие, словно воспламеняющиеся следы, по всему телу Лизы пробежала стая мурашек, а из груди вырвался высокий, почти жалобный скулёж сквозь сжатые зубы. — Недавно на репетиции… ты не могла взять такие высокие ноты, — прошептала Саша в чужую кожу, касаясь её губами так невесомо, что Лизу снова накрыла волна мурашек, и она поёжилась, заёрзала от щекотки ощущений. — Просто заткнись, — привычно огрызнулась Горе, выставляя привычный щит из грубости. Так она всегда защищалась. От слабости, от неуверенности, от страха. От того, что Саша видит её насквозь. Но блондинка давно научилась читать эти сигналы. Она знала: за резким словом не стоит ни злобы, ни желания обидеть. Это лишь броня, под которой прячется нечто хрупкое и драгоценное. Вместо ответа Саша сжала грудь особенно сильно, и кареглазая впилась ногтями в её плечи до побеления костяшек. — Блять! Саша. Я… я сейчас, — голос Лизы дрожал, она пыталась сделать его грозным, приподнимаясь на плечах. Но встретившись взглядом с голубыми глазами, полными тепла и искреннего обожания, девушка тут же расслабилась. — Прости, прости, — искренне извинилась Саша и потянула её в поцелуй, заставляя Лизу снова улечься на спину и вытягивать шею навстречу чужим губам. Поцелуй изменился. Он стал мягче, глубже, осознаннее. Исчезла хищная жадность, уступив место чему-то более интимному, почти исповедальному. На губах обеих чувствовался вкус алкоголя. Терпкий, чуть сладковатый, с нотами дубовой бочки и едва уловимой вишнёвой кислинкой. Вино было из среднего сегмента — не дешёвая кислятина, от которой сводит скулы, но и не та элитная, бархатистая гладкость, что обволакивает нёбо шёлком. Просто хорошее, честное вино, купленное в супермаркете напротив. Но именно сейчас этот вкус казался самым изысканным деликатесом в мире, потому что смешивался с чем-то большим, чем просто алкоголь. С самой сутью Лизы. Её губы отдавали вином и мятной жвачкой, которую она жевала полчаса назад, и ещё чем-то неуловимым, что Саша могла назвать только одним словом — «дом». Атмосфера в номере сгустилась до предела. В углу, на прикроватной тумбе, тускло мерцал ночник, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ожившие картины. Тяжёлые портьеры цвета тёмного шоколада лишь слегка колыхались от сквозняка, проникавшего через неплотно закрытое окно. С улицы доносился приглушённый гул ночного города — далёкие сирены, шум шин по мокрому асфальту, обрывки чьего-то пьяного смеха. Но здесь, внутри, всё это казалось декорациями к фильму, который они смотрели по ту сторону экрана. Реальностью была только эта постель. И эти губы. И это сбивчивое дыхание на двоих. Саша скользнула рукой вниз, пробираясь под ремень чужих джинсов. Проклятая пряжка оказалась на редкость непослушной, словно нарочно испытывая их терпение. Металл холодил пальцы, не поддаваясь, и Саша недовольно засопела, отстраняясь от Лизы, которая тут же издала протестующий стон. Она спешно, часто дыша после долгого поцелуя, отклонилась назад, сосредоточенно пытаясь расстегнуть чужой ремень. Свет ночника падал на её лицо, высвечивая раскрасневшиеся щёки и припухшие, влажные губы. Волосы блондинки растрепались, обрамляя лицо хаотичными прядями, в которых запутался тусклый золотистый свет. — Весь момент портишь, — игриво пробормотала Горе с притворной досадой, но её руки тут же присоединились к Сашиным, помогая справиться с непослушной застёжкой. — Не надевай больше ремни, — со смехом выдохнула Саша, чувствуя, как от смущения заливаются краской даже кончики ушей. — Штаны тоже? — Горе успела вставить свои пять копеек, прежде чем Саша наконец победила злополучную вещь и вновь устремилась к её губам. Ответа не последовало. Пальцы медленно потянули ширинку вниз, и Лиза судорожно выдохнула в поцелуй, не смея его разорвать. Руки Саши легли на ткань нижнего белья и игриво провели по нему, ощущая под пальцами уже заметную влажность. Горе вздрогнула и шумно втянула воздух носом, стараясь не прерывать поцелуй. Не дожидаясь приглашения, рука Саши скользнула ниже, к источнику жара, и начала двигаться, воспроизводя ритмичные, сводящие с ума движения. У Лизы вдруг сладко потянуло низ живота, и она влажно отстранилась от Саши, издавая сдавленный звук. Тут же притянула её ближе, утыкаясь лбом в чужое плечо, и задышала часто и прерывисто, словно после долгого бега. Саша не останавливалась. Её пальцы двигались ровно, ритмично, настойчиво. — Пожалуйста, давай… — так тихо, что услышать могла только она сама, пробормотала кареглазая, уткнувшись носом в ткань лонгслива. Но Саша чудом расслышала. Вся её концентрация, все органы чувств были направлены только на Лизу, и она улавливала малейшие нюансы: дрожание ресниц, микроскопические движения бёдер, сбивчивый ритм дыхания. — Ты впервые говоришь это, а не грубишь, — удивлённо протянула Саша, пытаясь заглянуть в лицо Лизы, спрятанное в изгибе её плеча. Кареглазая наконец слегка ослабила хватку, привыкая к нарастающим ощущениям. Но смущение уже залило лицо краской, тело нагрелось до температуры земного ядра, а сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. — Стараешься, — Саша мимолётно коснулась губами её макушки, вкладывая в этот жест всю благодарность, на которую была способна. И Лиза растаяла. Она обожала, когда Саша проявляла нежность, когда в её голосе звучали эти мягкие, добрые нотки. Эта улыбка, этот ласковый тон обезоруживали её полностью, выбивая из рук любое оружие сарказма и грубости. Ради этого она готова была на всё. Отдать себя без остатка, раскрыться до самого донышка души. Она откинулась на подушки, заглядывая в голубые глаза Саши с особой благодарностью и любовью. Этот момент застыл в воздухе, словно капля янтаря, запечатлевшая в себе доисторическое насекомое. Время остановилось. В комнате повисла звенящая, наполненная смыслом тишина. Лиза смотрела на Сашу снизу вверх, и в её карих глазах, обычно таких колючих и насмешливых, сейчас читалась абсолютная, щенячья преданность. Грудь тяжело вздымалась, фиолетовые пряди разметались по белоснежной наволочке, напоминая разлитые чернила на промокательной бумаге. Саша залюбовалась. В полумраке черты лица Лизы казались мягче, моложе, словно с них смыло всю дневную усталость и напускную колючесть. Перед ней лежала просто девушка. Её девушка. Красивая до боли в сердце, уязвимая и настоящая. Но идиллия не продлилась долго. Рука Саши, не желавшая больше ждать, устремилась под ткань белья и коснулась самого заветного места. Кареглазая шумно выдохнула, зажмурилась, и её голова дёрнулась в сторону, словно она пыталась спрятаться от нахлынувших чувств. Саша в очередной раз поразилась тому, как умело она может пользоваться своим положением, и это понимание заводило её саму не меньше, чем Лизу. Палец мягко и медленно вошёл внутрь, и Горе в ответ что-то проскулила, цепляясь пальцами за покрывало с такой силой, что ткань угрожающе затрещала. Саша начала двигаться медленно, почти лениво, ловя чужой затуманенный взгляд и одновременно покрывая поцелуями её плечи, шею, щёки. Она пыталась помочь Лизе расслабиться, раскрепоститься, убрать последние барьеры. Кареглазая нервно сводила ноги, периодически вздрагивая всем телом, и её прерывистое дыхание горячими волнами оседало на коже Саши. Блондинка увеличила амплитуду движений, и вскоре к первому пальцу присоединился второй. Лиза недовольно простонала, но её протест тут же заглушили поцелуем, глубоким и влажным. — Молодец, — констатировала Саша, разглядывая её сверху вниз, словно ценное приобретение. Волосы у обеих растрепались окончательно, превратившись в хаотичное произведение искусства. Горе выглядела абсолютно беззащитной, нежной и податливой, как никогда. Возможно, виной тому был алкоголь, который смыл остатки привычной брони. А может, сегодня у неё просто было особенно хорошее настроение. — Лучше, чем в прошлый раз, — проговорила Саша и игриво улыбнулась, будто зная какой-то секрет, но нагло увеличивая амплитуду пальцев, не давая привыкнуть к новым ощущениям. — С… с-сука, — сдавленно вырвалось у Горе. От переполняющих её эмоций она закусила рукав собственной рубашки, пытаясь спрятаться за этим обезоруживающим смущением, словно ребёнок, укрывающийся одеялом от воображаемых монстров. Саша прекрасно знала, что Лиза ненавидит, когда её ставят в такое положение. Когда заставляют стыдиться, чувствовать слабость или, упаси боже, хвалят в такой момент. Но она не могла удержаться. В глубине души Саша искренне верила: Лизе это нравится. Просто где-то внутри у неё выстроились бетонные стены, через которые трудно принять собственное удовольствие и позволить себе быть слабой в полной мере. — Дыши глубже, — подбадривающе прошептала Саша и поцеловала девушку в щёку. Мягко, нежно, поддерживающе. Горе и правда сбивалась сегодня особенно сильно. Каждое микроскопическое движение Сашиных пальцев отзывалось в ней дрожью, стоном, сбитым дыханием. — Блять… я… я… — слова рассыпались, не успевая сформироваться, рассыпаясь пеплом под натиском эмоций. — Это из-за алкоголя? — заинтересованно спросила Саша. Сегодня они действительно выпили больше обычного. Но и повод был стоящий. Первый месяц отношений после того, как Саша разорвала связь с Даней, своим бывшим парнем. Воспоминания нахлынули неожиданно. Они много ссорились тогда, и Даня реагировал слишком резко, болезненно, словно раненый зверь. Саша же, на удивление, была спокойна, словно с её плеч свалился тяжёлый груз. Правда, потом её накрывало чувством вины за чужое разбитое сердце, и она могла расплакаться в одиночестве, свернувшись калачиком на диване. Но, к счастью, рядом всегда оказывался нужный человек. Тот, кто молча садился рядом, клал руку на плечо и просто был. Тот самый человек, который сейчас лежал под ней, полностью в её власти, принадлежащий ей без остатка. Это знание сводило с ума похлеще любого алкоголя. Честно говоря, до начала их отношений Саша никогда не видела Горе такой. Податливой. Слабой. Беззащитной. Полностью искренней, как сейчас. Поначалу они вообще с трудом находили общий язык, постоянно цапались из-за разных взглядов на мир. Но по мере того как они узнавали друг друга, Горе становилась чуть мягче, понятливее, уступчивее. А Саша, в свою очередь, начала понимать: это не чужая прихоть и не злой характер. Это способ защиты. Броня от мира и плохих людей. А иногда просто неудачная шутка, не подразумевающая ничего дурного, — просто шутка, которую не стоило принимать близко к сердцу. С Даней всё было иначе. Когда они целовались, Саша чувствовала лишь прикосновение губ и лёгкое смущение от неловкости, а не этот убийственный стук сердца в ушах. Когда они занимались любовью, она ощущала неловкость и странное чувство, будто находится не в своей тарелке. Но это было не настолько плохо, чтобы признаться себе: «Это не моё». Она решила, что так и должно быть, а большего просто не существует. Это были её первые серьёзные отношения, и она точно не была экспертом в познании собственных чувств. Лишь после первого поцелуя с Лизой, после всего, что закрутилось между ними в том заточении, она поняла, что такое настоящая любовь. Отпустить Даню оказалось не так трудно, но уходил он тяжело, долго не желая мириться, провоцируя Лизу на конфликты. Та едва не подралась с ним, если бы Саша вовремя не вмешалась. Сейчас всё было намного лучше. Они даже посещали психолога, один раз — семейного, когда сильно поссорились из-за какой-то бытовой ерунды. Сейчас в их отношениях царила гармония. Саша старалась идти на уступки, а Горе — быть немного мягче. Например, как сейчас. Она открывалась ей, и блондинка ценила это до безумия. — Саш… — хриплый голос вырвал её из омута воспоминаний. Она снова выпала из реальности, унесясь мыслями куда-то далеко. — А… прости, — тут же извинилась Саша, осознав, что сбилась с ритма, и Лиза не может получить полного удовольствия. Она тут же направила движения чуть выше, надавливая на чувствительную точку, и Лиза жалобно заскулила, выгибаясь дугой. Пальцы задвигались быстрее, почти вдалбливающими движениями, и кареглазая вжалась в матрас, вцепившись руками в одеяло так, что побелели суставы. Саша покрывала её шею успокаивающими поцелуями, чувствуя губами бешеный пульс под тонкой кожей. — Т-ты… знаешь… — пытаясь что-то донести, начала Лиза, но голос срывался. — Стала лучше? — блондинка улыбнулась и увеличила амплитуду, надавливая на чувствительные точки. Раздался громкий стон, и Горе замотала головой в знак одобрения. Дыхание сбивалось окончательно, и сказать что-то членораздельное стало практически невозможно. — Алкоголь нам обоим идёт на пользу, — усмехнулась Саша и втянула девушку во влажный, глубокий поцелуй. Её язык проник внутрь, и кареглазая судорожно выдохнула носом. По телу пробежала стая мурашек, заставляя кожу покрыться пупырышками. Саша хозяйничала в чужом рту, но Лиза не сдавала позиций. Их языки сплетались и танцевали идеально, без явного доминирования, с полным согласием и умиротворением. Будто так и должно быть. Будто они созданы, чтобы дополнять друг друга, сливаясь в единый организм. Вкус вина смешивался с чем-то более личным, интимным, превращаясь в коктейль, который хотелось пить бесконечно. Кареглазая заскулила в поцелуй слишком отчаянно, двигаясь бёдрами навстречу руке, и Саша позволила ей отстраниться, наслаждаясь открывшимся зрелищем. Лизу согнуло в конвульсиях, и она, обхватив Сашу за шею, словно испуганный ребёнок, начала часто и жарко дышать в изгиб её плеча. Саша знала, что это за предвестники, и слегка замедлилась, растягивая удовольствие. — Блять… блять… — заскулила девушка, не разжимая объятий. — Саш… просто… блять… Слова выходили рваными, скомканными отрывками, но Саша понимала всё без перевода. Она что-то заводяще хмыкнула в чужое ухо и вошла слишком глубоко, надавливая куда-то внутрь, в самую суть. Кареглазая вздрогнула всем телом, но не отпустила. Ей было особенно жарко, особенно неловко, все эмоции обострились на тысячу процентов, словно кто-то выкрутил ручку чувствительности на максимум. Саша повторила движение. Потом ещё раз. И ещё. Горе проскулила что-то похожее на «Саш» и что-то совершенно невнятное, и блондинка наконец сжалилась, улыбнувшись прямо в поцелуй. Она увеличила скорость и амплитуду до комфортной, идеально выверенной, и девушка наконец взорвалась, содрогаясь в конвульсиях. Она тут же повалилась назад, не в силах больше держаться за чужое тело. Силы похитило резко и без остатка, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Голубоглазая всё ещё продолжала лёгкие, успокаивающие движения, давая медленно спуститься с пика. — Если ты ещё раз… так сделаешь.. — Горе тяжело дышала, прикрывая лицо рукой, стирая капельки пота со лба. Грудная клетка вздымалась над поверхностью кровати, и в полумраке это зрелище выглядело завораживающе эротично. Свет ночника скользил по её влажной коже, делая её похожей на жидкое золото. Саша лишь вопросительно хмыкнула, слегка усилив движение снизу, просто чтобы увидеть реакцию. Горе подавилась воздухом и согнулась, вздрогнув от гиперчувствительности. — Ты… ты поняла? — подгоняла недовольная Лиза, извиваясь под чужими руками, но в её голосе не было настоящей злости — лишь усталое, сытое недовольство. — Тебе ведь понравилось, — склонилась Саша, улыбнувшись, и оставила на чужих губах лёгкий, поощряющий поцелуй с привкусом вина. — Заткнись, — только и буркнула довольная кареглазая, отвечая на поцелуй. За окном шумел ночной город. Где-то вдалеке выла сирена скорой помощи, разрезая тишину тревожным звуком. Лёгкий ветер колыхал шторы, впуская в комнату запах мокрого асфальта и остывающего бетона. На прикроватной тумбе сиротливо стояли два пустых бокала, хранящие на стенках багровые потёки вина. Одежда живописным беспорядком валялась на полу — джинсы, рубашка, чей-то носок. Лиза повернулась на бок, укладывая голову на плечо Саши, и та инстинктивно приобняла её, укрывая одеялом. Фиолетовые волосы щекотали подбородок, пахли шампунем с ароматом кокоса и чем-то ещё — теплом, домом, безопасностью. Сердце Саши постепенно замедляло свой бешеный бег, возвращаясь к привычному ритму. Она смотрела в потолок, по которому скользили тени от ветвей дерева за окном, и чувствовала, как её накрывает волна абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Эта ночь у них, определённо, удалась.