Без смягчающих обстоятельств

      С утра Женя благополучно забил хер на пары. Две пары по уголовному праву стояли первыми в расписании — и они первыми полетели в топку его приоритетов. Он просто и очень мастерски проспал их. Потому что Злобин. Этот ебаный Злобин. Даже думать не хотелось о его морде. От одной только мысли, что придется видеть его, Женю начинало мутить, будто он обожрался просрочки. От осознания, что он пропускает именно пары Злобина, спалось так сладко, как никогда в его короткой жизни.       Он прям чувствовал, как эта самодовольная рожа Ивана Сергеевича радуется — по настоящему, глубоко, от того, что видит Женю насквозь, будто рентгеном просканировал. А когда видит — может управлять. Типа манипулятор. Типа психолог. А по факту — никто. Никто со статусом преподавателя. «Молодец, хули, возьми с полки пирожок.»       Уебок.       Но Женя все-таки приполз в универ к третьей паре, которая, к великому его сожалению, была по гражданскому праву. Тьфу, блять… Войти в этот корпус, пройти по этим вонючим коридорам с облупленной краской и списанными огнетушителями уже было почти пыткой. А зайти в кабинет гражданского права, так вообще удар ниже пояса. Он взвыл от нежелания находится здесь и сейчас. Просто быть, просто существовать.       В кабинете уже сидела Наталья Сергеевна — преподаватель по гражданскому, международному, трудовому, предпринимательскому и… Да дохуя, короче, какому праву. Прям целое кладбище юриспруденции собрала у себя в расписании. Она Женю не взлюбила сразу же, с первого семестра, потому что он ее не слушал. Да блять, ее невозможно было слушать! Она рассказывала скучно, неинтересно, монотонно, плоско — так, что хотелось парту опрокинуть, лишь бы этот противный звук ее голоса исчез из восприятия Бокова. Не женщина, блять, а снотворное.       Да и дисциплины скучные. Сплошная теория, которая только на бумажке прописана, да и действовать нужно всегда строго по ней. Давно у нас жизни людские по бумаге? И все сферы жизни, блять, охватывает. Ебаный Гражданский кодекс — как правила поведения всего человечества. Библия, блять, для верующих и не особо.       Кое-как отсидев две пары, будто отмотав срок, Женя направился в столовую на втором этаже — там были самые вкусные салаты, которые он когда либо пробовал. Взяв себе любимый цезарь и энергетик, он с удовольствием устроился за столом у стены, где сидел всегда, как в укрытии. Только обычно с Райкиной. Сейчас же у нее какие-то неотложные дела с любимым появились.       — Уважаемый, чего на пары не пришел?       Женя вздрогнул от неожиданности. На стул напротив опустилось уже ненавистное ему тело в черной рубашке, с закатанными рукавами и снова расстегнутыми пуговицами. Альфасамец хуев. Пиздец, да че за мода у него — оголять грудь свою, будто он кастинг в «Холостяк» проходит? Че, молодую студентку мечтает склеить?       Пугало, блять.       — Вы вроде сказали, что на ваши пары ходить не обязательно, — бросил Женя, не поднимая глаз от салата. — Я и не пришел.       — Ну молодец, я тебе неявку поставил уже в электронной ведомости.       Женя поперхнулся энергетиком от негодования. Какого хуя вообще?       — В смысле, блять, неявку? Вы же сказали, что можно не приходить и вы тройку все равно влепите, че за беспредел?       — Я сказал, что это касается тех, кому уголовка неинтересна и не нужна в жизни. Ты в этот круг не входишь. И не выражайся тут, че за быдло-лексикон?       — Ой, блять, можно вы правильного строить из себя не будете, а? Скажите спасибо, что я вообще…       Женя резко осекся. Взял вилку, ткнул салат, но аппетит уже улетучился. Грудь жгло от злости, как будто внутри кто-то разжег сигарету прямо под ребрами. Он чувствовал, как по щекам расползается жар, а кулаки под столом сжимаются сами собой.       Злобин, между тем, совсем не спешил уходить. Уселся удобно, подался чуть вперед и уперся локтями в стол. Смотрел с той самой своей мерзкой полуулыбкой, как будто он здесь царь, как будто он разрешает Бокову существовать в радиусе пяти метров.       — Вообще? — протянул с нажимом. — То есть ты нам всем одолжение делаешь, просто появляясь? Гляди-ка. Прямо подношение кафедре.       Женя зыркнул на него снизу вверх. Глаза у него были такие в этот момент… Как у бездомной собаки, которой уже нечего терять — голодные и бешеные.       — Да вы и без меня заебись справляетесь. Все такие важные, в пиджаках, с умными ебальниками.       Злобин чуть подался ближе. В голосе — сталь. Гладкая, но холодная.       — Ты можешь сколько угодно думать, что ты «особенный». Что твой пофигизм — это поза, маска, защита. Но на деле ты просто… Саморазочарование. Ты талантливый, Боков. Был. А теперь только сам себе мешаешь. Все эти выходки, хамство, постоянное «мне на всех и на все плевать» — это уже не бунт, это инфантильность.       — А вам не кажется, Иван Сергеевич, — процедил Женя сквозь сжатые зубы, откинув вилку и облокотившись на спинку стула. — Что инфантильность — это читать лекции за столом в столовке? Может, еще методичку достанете? Схему нарисуете на салфетке?       Злобин молчал пару секунд. Потом усмехнулся.       — Ты думаешь, я к тебе придираюсь? Думаешь, я твое хрупкое эго хочу сломать? Нет, Боков. Мне плевать. Ты можешь хоть подохнуть в своем высокомерии и меня это не тронет. Я просто смотрю, как ты тонешь, и удивляюсь — как долго ты еще будешь делать вид, что плывешь.       Женя замер. Он вдруг ощутил, как ком встал в горле. На секунду все как будто затихло. Только где-то далеко в зале звякнула ложка об поднос.       Он отодвинул салат, вытер пальцы салфеткой. Поднял глаза — хмурые и темные.       — Я и не плыву, понятно? Я иду по дну, спокойно, шаг за шагом. А вы, Иван Сергеевич, вы просто стоите на берегу и визжите так, будто вы капитан, а не сбежавшая крыса.       Злобин прищурился.       — Красиво. Только знаешь что? На дне гниль. Там только ил и дохлая рыба. Ты думаешь, ты сильный, потому что не просишь о помощи. А на самом деле ты просто одинок. Сложный, невыносимый и одинокий Женя Боков.       Женя встал. Не резко — медленно, как будто боялся, что еще секунда, и даст в табло ублюдку напротив. Схватил поднос, сжал пальцы на его краях так, что побелели костяшки.       — Знаете, Иван Сергеевич… Спасибо за анализ. Прямо как в морге. Холодный, точный и без толики эмпатии. Очень в вашем стиле.       Он чуть наклонился ближе, почти прошептал, но так, чтобы только тот и услышал:       — Только не забудьте потом записать в журнальчик, когда я вас удивлю. Чтобы потом не пришлось оправдываться, почему «сложный и невыносимый Женя Боков» оказался лучше вас.       Он развернулся и пошел сдавать поднос. Ни разу не обернулся. За спиной было тихо. Даже слишком.

***

      Надя все-таки решила познакомить Женю со своим новым суженым-ряженым. Они договорились встретиться в кафе. Не в каком-то пафосном, а в самом обычном — возле метро, с деревянными столиками и линялым меню, где кофе льется из автомата, а салфетки цепляются за руки.       Боков пришел без опоздания, даже немного раньше. Чтобы первым сесть за стол. Чтобы не чувствовать себя лишним с самого начала, как обычно и случилось. Он взял себе чай. Горький. Без сахара. Специально — чтобы во рту стало так же хреново, как на душе.       Они пришли вместе. Надя и Он. Высокий, в черной водолазке, с короткой стрижкой и взглядом уверенного дебила. Такой взгляд только у тех, у кого всегда все получается: и поступить, и подкачаться, и пиздеть уверенно, даже если несешь сплошную хуйню. Парень сел напротив, улыбнулся. Не Наде — Жене. И в этой улыбке уже было все: преимущество, насмешка, холодное любопытство, как будто он встретил подопытную мышку, которая вдруг заговорила.       — Привет, Женя. Я — Дима, — сказал он. Спокойно, вежливо, но с таким голосом, как будто добавил: «Я теперь здесь главный».       Женя внимательно посмотрел ему в глаза. Спокойно и пронзающе. Как будто проверял, можно ли в этой говорящей голове найти что-то человеческое.       — Ага. Привет, Дима, — коротко кивнул он, мельком глянув на Надю, которая заметно напряглась. — Ну, расскажи о себе. Ты кто по жизни, Дима?       Дима усмехнулся. Легкая, почти любезная улыбка, от которой за версту разило лицемерием.       — Работаю. Учился в Академии МВД. Сейчас вот в отделе по экономическим преступлениям. Начал с участкового, сейчас на проверках, делаем выездные. Думаю, через годик в следствие податься. Надя, кстати, рассказывала, что ты тоже хотел туда?       Женя улыбнулся в ответ. Медленно. Змеино и тягуче. Потому что Надя явно рассказывала больше. Например то, что Женя мечтал быть следаком, но разочаровался и теперь не видит смысла и цели в жизни. А этот уебок специально так вопрос поставил, чтобы Женя знал, что он лучше.       — Хотел. Но потом увидел, кто туда устраивается, и как-то перехотелось.       На секунду воцарилась давящая тишина. Только ложка ударилась о край чашки. Дима все еще улыбался, только глаза чуть сузились. Секунда напряжения, как перед ударом в боксе.       — Ну, знаешь… Не всем туда суждено попасть, — мягко сказал он. — Кому-то не хватает дисциплины, кому-то — выносливости. Силы воли, стремлений.       — А кому-то — мозгов, — будто невзначай добавил Женя и сделал глоток чая. Горького, как сама ирония момента.       Дима выпрямился. Поставил чашку. Смотрел теперь в упор, подрагивая мускулами на лице.       — Я так понимаю, ты из тех, кто всегда против системы? А потом ноет, что его недопоняли?       — Я из тех, кто не лицемерит. Не делает вид, что все прекрасно, если говно течет по стенам. А ты, Дмитрий, судя по всему, отлично научился молчать и улыбаться, когда от тебя ждут послушания.       — Женя… — вмешалась Надя. Голос ее слегка дрогнул. Она уже понимала, чем это закончится.       — Да я просто спрашиваю, — бросил он ей, не глядя. — Интересуюсь. Мы же знакомимся. А как еще знакомиться, если не через честные вопросы?       — Иногда честность — просто прикрытие для хамства, — сказал парень.       Женя кивнул. Ну наконец-то, началось. Вот оно: его снова обзовут хамом и эгоистом. Прекрасно.       — А иногда — это единственное, что у тебя остается, когда все вокруг — ложь и фасад.       Надя отложила ложку. Смотрела в пустоту. Потом перевела взгляд на Женю. Долгий. С болью. С упреком. Но без злости.       — Женя… — сказала она тихо. — Пожалуйста. Тебе лучше уйти.       Он не ответил сразу. Просто сидел, глядя в чашку, в которой чай уже остыл, как и все, что когда-то грело. Потом поднялся. Медленно и без слов.              Бросил взгляд на этого напыщенного индюка. Взгляд, в котором было столько ненависти, разочарования и сожаления, что того будто на миг прибило к месту.       — Ты ее не заслуживаешь, — сказал Женя и, резко развернувшись, направился к выходу.       И он пока не скажет Наде, что у этого уебка не загоревший след от кольца на пальце.

***

      Боков вернулся в общагу не просто уставший — вымотанный, как после марш-броска по болоту с мешком говна за плечами. Спать не хотелось, гулять не хотелось, что-то читать или смотреть тоже не хотелось. Вообще ничего не хотелось, даже существовать в этой ебаной физической оболочке, которая называлась телом. Чужой она казалась.       Женя лежал на кровати, слушая тихие звуки из наушников Валеры. То ли музыка, то ли фильм какой — хер разберешь. Главное, что не тишина. Он максимально не любил находиться в тишине, и даже когда читал что-то, все равно нацеплял себе наушники и что-то смотрел или слушал. Боков думал: «Может мне попробовать так же?» Может и правда мысли скверные заглушает, да и в апатию не впасть помогает.       Женя повернулся к Валере боком. Посмотрел на парня, который сидел с тетрадкой, хмурый, как будто его заставили писать предсмертную записку. Он отчаянно пытался сделать домашку по гражданке, будь она неладна, и проклята доверху.       — Валер, — тихо сказал Боков, почти шепотом.       Козырев вытянул один наушник, повернулся всем корпусом. В глазах — внимание. Он всегда слушал, не перебивал, не вставля свое: «А вот у меня!», просто рядом был. Как настоящий друг.       — А?       Конечно, не всегда Валера мог совет дать или поддержать как-то — не его это совсем, он не мастер слова. Сложно ему давались они, он больше по действиям: сигарету дать в трудную минуту, сесть рядом и обнять, когда уже совсем невыносимо, выпить за компанию, когда одному тяжело. Он был ему другом, и Женя старался им тоже быть. Они не много времени проводили вместе, но это ведь и неважно. Главное что душой близки.       — Я… — Женя запнулся, взгляд метнулся в потолок. — Я реально сложный и невыносимый человек?       Валера на минуту задумался. Но не отмолчался — просто слова подбирал правильные. Он всегда подбирал их, потому что не лгал. Даже из вежливости.       — Ну… Ты сложный, да. Это самый настоящий факт. Но не невыносимый, просто… Ну, ты не для каждого. Мне вот с тобой комфортно. Надьке — тоже. Потому что мы тебя не перебиваем, а просто слушаем. Тебе надо чтобы тебя принимали, и это нормально. Мы вот больше слушаем, чем говорим, мы так друг друга дополнять можем, что ли…       Женя слегка кивнул. Где-то внутри слова задели, но по-хорошему. Тепло как-то. Как будто чуть легче стало после них дышать.       — Спасибо, Валер.       Тот только усмехнулся и воткнул наушник обратно. Тут же раздался звонок на мобильный, который загудел на тумбочке. На экране загорелось «Яна Сергеевна Х.» Женя вздохнул, потянулся и взял трубку.       — Да, Яна Сергеевна, здравствуйте! Что-то случилось?       — Привет, Женек! Не спишь? — голос у нее был какой-то странный. Наигранный, не ее вовсе. Будто старается только звучать бодро, а на самом деле в ахуе.       — Нет, все хорошо. Вам помощь нужна, да?       — Жень… Прости, что прошу… Просто у нас ад кромешный. Следаки поувольнялись половина, а вторую половину уволили к чертям собачьим, я бл… Блин, вообще не знаю, что делать. Ты мне нужен позарез, на месяцок хотя бы. Сможешь?       Месяц? Пиздец.       Женя прекрасно понимал, о чем она говорит. Когда приезжает глава комитета, то начинается чистка. Его приезд обычно заканчивается массовыми увольнениями и нервными срывами сотрудников. Но это не потому что он плохой — человек он уважаемый, очень умный и ответственный, лучшего на такую должность найти просто невозможно. Просто порядок он любит, вот и все.       У следователей, кому повезло не оказаться в приказе об увольнении, дел по самые гланды, а делать описи, сшивать тома дел, делать стенографии, акты досмотра, обвинзаки, а также обзвонить потерпевших — просто физически рук не хватало. Понятых ведь тоже нужно было искать самостоятельно. И в такие моменты Елена Петровна или Яна Сергеевна зовут Бокова. Потому что знает. Потому что делал.       — Дети опять, да? — Женя спросил с придыханием такой глупой вопрос. Ну конечно, блять, дети. Яна Сергеевна ведь работала именно в отделе по делам несовершеннолетних.       — Да, Жень, дети… — голос стал совсем тихим. — Ну что, поможешь?       Женя тяжело вздохнул.       — Ну как я вам отказать могу? Конечно.       — Бля… Ой, блин, Боков, ты ж мой спаситель! Завтра рано утром на обыск надо, ты же в деле?       — Да-да, конечно.       — Ну все, мы в пять утра к общаге подъедем, не опаздывай пожалуйста, — протараторила информацию следователь. — И спасибо тебе. Жаль, что ты передумал к нам идти. Может за этот месяц снова желание появится?       — Все может быть, Яна Сергеевна. До завтра!       Женя отключился, положив телефон на тумбу и откинулся на кровать, закрыв лицо подушкой. Он же в начале года зарекся, чтобы больше носа в следственный не сунет. После блядского вскрытия четырехлетнего Артема, которого отец забил до смерти, что аж мозг вытек через расколотый череп.       А теперь — снова в этот мрак.       — О да, Евгений Боков снова в деле и бежит на помощь Следственному комитету! — громко проскандировал Козырев.       Женя кинул в него подушку.       — Валер, отвали, а…       — Хах, да ладно тебе! Круто же! — парень встал с кровати, подошел ближе к Жене и сел на край, слегла ударив в плечо. — Ты же ценный кадр у них, далеко не каждому так доверяют. Так не упускай возможность.       Да какую возможность-то, блять? Вся система эта блядская прогнила насквозь. Какой смысл стараться? Это как маленькой букашке пытаться поднять гору валунов — ничего не получится, когда ты один. Тебя раздавит к хуям. Остается только смириться — либо плыть по течению с другим говном, либо не нырять в эту канализацию вовсе.

***

      Боков вышел с общаги в 4:57 утра, решив три минуты потратить на заветный утренний перекур. Он, конечно, думал о том, по какому поводу будет обыск, в чем вообще дело заключается, какие люди его встретят и что нужно будет искать. Он всегда анализировал подобное перед следственными мероприятиями, чтобы потом проверить, как же его чуйка работает. Пока что она работала… Ну, пятьдесят на пятьдесят.       Черный внедорожник подъехал к общаге ровно в пять часов и остановился у бордюра. Женя усмехнулся такой точности, понимая, что это Яна Сергеевна постаралась. Она любила, что бы все было слажено и работало как часы.       Боков открыл заднюю дверь, не глядя даже на человека, сидевшего сбоку. За рулем сидел оперативник Сергей, с которым они часто ездили на следственные эксперименты и обыски еще на первом курсе Жениного обучения. На пассажирском — Халимендрикова Яна Сергеевна. Лучший следователь Следственного управления и невероятно красивая женщина. Она повернулась к нему лицом, ярко улыбнувшись:       — Привет, молодой! Ты представить себе не можешь, как я тебе рада, — в ее глазах было заметно облегчение, ведь половину работы можно будет скинуть на Бокова и не ночевать больше сутками в Управлении. Она перевела взгляд влево от парня. — Знакомься, у нас новенький, младший лейтенант юстиции…       Женя повернул голову, медленно.       И ахуел.       Да быть, блять, такого не может!       — Иван Злобин. Совсем недавно устроился.       Иван Сергеевич заулыбался во все тридцать два зуба, откинувшись на сиденье и смотрел Жене прямо в глаза. Он знал. Он, сука, точно еще раньше Жени знал, что именно сегодня, именно в пять утра они встретятся в этом ебаном черном внедорожнике по дороге на обыск.       — Привет, Женя.       — Привет, Ваня.       Улыбка с лица Злобина сошла слишком стремительно. Он напрягся, явно не очень довольный переходом Бокова на «ты». Его точно задело. Но Жене поебать было, если уж совсем честно. Они не в универе, чтобы соблюдать эту, уже порядком подзаебавшую, субординацию.       — А мы знакомы, Яна Сергеевна, — спокойно сказал Женя с наигранно спокойной улыбкой, не сводя глаз со Злобина.       — Ой, так даже лучше, круто!       — Да, круто. Я бы даже сказал…       Ахуенно.