Без смягчающих обстоятельств

      Красный свет светофора наконец-то сменился зеленым, но Злобин видимо не сильно торопился на работу. Еще пару секунд сидел, как прибитый и смотрел прямо Жене в глаза, даже не моргая. Опять этот взгляд «хирург намечает перед разрезом». Улыбка стала больше похожа на кривую гримасу, а взгляд — тяжелее.       Секунда. Другая. Третья. Будто весь перекресток завис в их немой паузе борьбы взглядов. Наконец, после сигнала авто сзади, Злобин выдохнул, медленно отвернулся, как будто нехотя. Положил руки на руль и тронулся с места. Мотор чуть заурчал.       — Боков, не провоцируй меня, — сказал тихо, почти без эмоций.       Женя фыркнул, резко отвернувшись к окну:       — Ой, страшно-страшно. Только давай без этих киношных угроз, ладно? Смешно выглядит.       Ответа не последовало. Салон снова погрузился в тишину. Только шум дороги и редкие повороты, от которых Бокова чуть бросало в сторону. Нервы от атмосферы рядом с Злобиным зудели так, будто кожа под гипсом. Женя решил, что хватит жалеть мудака и играть в «сидим и спокойно терпим друг друга». Достав из пачки сигарету и зажигалку, Боков с облегчением закурил. Демонстративно опустил стекло пониже, впуская в салон влажный воздух, чтобы дым шел прямо в сторону водителя. Вообще уже похеру было.       «Пусть нюхает. Звал — теперь терпи полный комплект. Меня, мой скверный характер и мое табачное облако у своего лица.»       Иван Сергеевич, казалось, не замечал совсем. Ни Бокова, курящего в салоне, ни дыма, который летел ему в лицо. Дышал ровно, глаза — только на дорогу, будто бы он не здесь совсем. Иногда Жене казалось, что этот человек только изредка бывает настоящим и показывает искренние эмоции. Но по тому, как напряглись его руки на руле, парень понял, что Злобин замечает все. И при этом молчит.       — Ты вечно играешь, — сказал Иван Сергеевич через пару минут, не отрывая взгляда от дороги. — Думаешь, что все в жизни шутка, что-то несерьезное. Люди, работа, учеба, взаимоотношения. Как ребенок какой-то, самому не надоело? Но игры всегда заканчиваются, если что.       — А ты вечно умничаешь, — резко парировал Боков, закатывая глаза. — Будто кто-то просил твои советы. Душнила.       — Просил, — Злобин на секунду повернул к нему голову, ухмыляясь. — Ты сам. Когда остался на моей паре, когда согласился помогать в Управе, когда сел в эту машину. Ты просишь каждый раз, когда не уходишь.       Женя замер. Сжал челюсти, зуб к зубу — так, что скулы заболели. Будто хотел что-то сказать, но быстро передумал.       — Не выдумывай.              — Не выдумываю, — спокойно, с легкой ухмылкой. — Ты просто не привык, что кто-то видит тебя немного глубже твоих показушных понтов.       «Понтов? Да пошел ты нахер!»       Парень усмехнулся, но внутри все скрутило. Хотелось ответить как-то остро, в лоб, как всегда. Но он вдруг поймал себя на том, что ищет правильные слова. И не, чтобы уколоть, а чтобы не показать, что его задело. И вот это, блять, бесило сильнее всего остального. С ним — именно с Злобиным — он начинал врать. В первую очередь самому себе.       Женя выпускал дым, держа сигарету в пальцах, и смотрел, как жар тлеет на кончике. Специально стряхнул пепел в свое же открытое окно, чтобы по салону развеяло.       «Ну, давай, отреагируй. Скажи что-то, что поможет мне задеть и тебя, сука.»       Но Злобин молчал. Рулил себе спокойно, держал дистанцию, перестраивался мягко — и все равно в салоне ощущение, будто Боков снова на паре, а этот мудак гоняет его по всему предмету с мерзкой ухмылкой.       — А вообще, знаешь, что смешно? — Женя не понял, зачем начал. — Ты говоришь «игры заканчиваются», а сам же в них играешь. Особенно в игру «закопай свои тайны настолько сильно, что они с другого конца земли полезут».       — А ты с чего взял, что у меня есть тайны? — сказал легко, с какой-то ленью в голосе. Но Женя заметил, как тот напрягся. Совсем немного, но он видел.       — Да я тебя насквозь вижу, — соврал Боков. Нихрена он на самом деле не видит.       Потому что Злобин — как бетонная стена, как глыба льда, как хорошо защищенный сверхсекретный объект. Ничего нельзя разглядеть ни в его словах, ни в глазах, ни в действиях.       «Не заебался ли ты так жить, Ваня? Как робот какой-то, в самом деле. Все эмоции — плоские, наигранные, ненатуральные какие-то. Есть проблески реально живых эмоций и честных слов, но редко же. Будто ты специально подбираешь именно то, что хочет увидеть собеседник — и надеваешь нужную маску. Это раздражает, сука. Ты будто знаешь, что можешь манипулировать кем угодно, и пользуешься этим на мне с удвоенной силой.       Но зачем?»       Женя посмотрел на свое отражение в боковом стекле — расплывается, двоится от вибрации — и поймал себя на мысли, что он из принципа не может с этим человеком нормально. Что-то внутри не позволяло быть с ним добрее или терпимее, сблизиться с ним как-то. Будто какой-то защитный механизм — если он вдруг перестанет бороться с Злобиным, перестанет его ненавидеть, то он проиграет в страшной битве.       Только в какой?

***

      Они доехали до Управления молча. Машина подкатилась к знакомой усеянной машинами парковке, Злобин заглушил двигатель, но не стал выходить сразу. Остался сидеть, не открывая дверь. Будто ждал от Жени чего-то.       — Скажи честно, — начал он, — ты хочешь здесь работать или просто будешь приходить, чтобы…       — Чтобы тебя раздражать, да, — перебил Женя. — И, знаешь, пока выходит неплохо, я даже рад.       Иван Сергеевич легко усмехнулся, открыл дверь. Уже выходя из машины, он с улыбкой бросил:       — Ладно.              Женя остался на секунду сидеть в машине.       «Вот же ты, зараза. Скажи что-то гадкое — я огрызаюсь. Скажи что-то правдивое — я всё равно огрызаюсь. И все равно лезу за тобой. Ненормально все это.»       Женя вылез из машины, натянув капюшон, и догнал Злобина уже у входа. У двери Боков остановился, поднял голову и рассматривал привычное ему здание. Красивое, кстати. Семь светлых этажей с панорамными окнами, так еще и на солнечную сторону. Вспомнились закаты с запасного выхода — те самые, что окрашивали стены теплым медным светом.       Женя даже поймал ностальгию. Тяжело вдохнул воздух, и в груди кольнуло странное чувство — он скучал. По всему этому движу, по людям, по делам. Знал, что все еще тянет. Знал, что не получится ничего, что это все — тупиковая дорога. Но душа все равно тянется. Такая приятная грусть засела в груди, даже дышать становилось тяжелее.       Злобин позвонил в звонок, ожидая пока их увидят на камерах и пустят внутрь. Прозвучал сигнал, оповещающий, что дверь открыта. На вахте сидел хмурый охранник, уставившись в какую-то газету.       Злобина он пропустил без проблем, по удостоверению, а вот с Женей пришлось повозиться. Собственно, так было каждый раз. Даже если ты заходишь в отделение почти под ручку со следователем, и каждый день, ты все равно обязан дать документ, удостоверяющий личность, чтобы твое посещение записали. Таковы правила.       Пройдя через пост, они подошли к лифту, который ни на минуту не останавливался. Стрелка с седьмого этажа медленно ползла вниз. Женя оперся плечом о стену, слушая гул наверху. Где-то в коридорах громко хлопали двери, кто-то кричал через этаж, принтеры истошно гудели, работая на последнем издыхании, и все это складывалось в одну общую симфонию — Следственное Управление. Здесь тишины просто не существовало: кто-то бежит в соседний отдел, кто-то — к начальству, кто-то тащит целую коробку с томами дел, а сверху доносится ругательства из-за снова не работающего дисковода.       Классика.       Женя знал планировку здания наизусть. Всего в управлении было три самых основных отдела. На первом этаже располагался отдел по общим преступлениям, так сказать «всеядный». От краж и драк до странных заявлений, вроде «сосед подслушивает мысли». Он затрагивал все слои населения, но начиная от совершеннолетних.       На втором этаже — отдел по экономическим преступлениям. Скучная и неинтересная хрень, Женя пытался там поработать, но устал уже на второй день.       И, наконец, на третьем этаже была их территория — отдел по делам несовершеннолетних, в котором и работала Яна Сергеевна, Злобин и, собственно, Боков. В каждом отделе было от пяти до пятнадцати сотрудников. Чуть выше располагались отдел криминалистики, отдел кадров, отдел по приему граждан и документации, архив и кабинеты руководителей отделами.       Третьим отделом руководила полковник юстиции Мария Александровна. Женя помнил ее еще с первой встречи: никаких приказов в лоб и повышенных тонов — и все равно ее слушались безоговорочно. Она могла просто тихо попросить, и через полчаса все было сделано. Мудрая, вежливая, авторитетная. И с таким взглядом, что ощущался даже спиной.              Женю она тоже сразу приметила и и как-то быстро «приняла» — и формально и «по-настоящему». Иногда просто просила помочь с документооборотом, иногда что-то серьезнее, по типу осмотра вещдоков. Тепло как-то было от этого, что ему доверяют, да еще и начальник.       Двери лифта наконец разъехались и оттуда, звякнув каблуками, вышла девушка с кипой папок. Женя с Иваном Сергеевичем зашли в лифт, Боков показательно нажал на третий этаж, как бы подразумевая: «Я здесь и без тебя отлично все знаю». Кабинка мягко потянулась вверх. На третьем этаже — привычной звон и щелчок дверей.

***

      На третьем этаже, в третьем отделе по расследованию особо важных дел, касающихся несовершеннолетних потерпевших, вдоль коридора находилось шесть кабинетов. В первом кабинете восседали Елена Петровна и… Ну, Злобин. В третьем кабинете еще четыре сотрудника, с которыми Женя тоже успел познакомиться, когда не было ни Яны, ни Елены, а помочь кому-то хотелось. А вот у Яны Сергеевны свой личный кабинет, без посторонних, что говорило о высоком звании и долгой доблестной службе.       Как раз в тот момент, как оба парня подошли к кабинету, дверь распахнулась и вышла сама Яна. Вид у нее был собранный, но в глазах читалось то, что Боков называл «деловое уставшее тепло» — когда устаешь, но все равно рад видеть человека.       — О, пришли, — Яна скользнула взглядом по обоим, и сразу перешла к делу. — Жень, короче, Лены нет сегодня, поэтому садись за ее стол, — Яна Сергеевна отошла к своему шкафу, взяв из сумки флешку, и протянула ее Жене. — Вот, в папке «Мельниченко», там видео. Долгие, пиздец… Но ты не торопись, главное правильно разобрать, это до конца недели надо. Сделаешь?       — Конечно, — Женя ухмыльнулся. — Вы до сих пор во мне сомневаетесь?       — В тебе? — Яна улыбнулась шире и слегка фыркнула. — Да никогда! Все, дуй в кабинет.       «Вот и почему с ней я не огрызаюсь? Почему мне не хочется язвить ей и препираться вечно? Наверное, потому что она реально думает, что я чего-то стою, а не делает вид.»       Пока они разговаривали, Злобин уже растворился в дверях соседнего кабинета. Боков последовал за ним, медленно зашел в помещение, закрыв за собой дверь. Зашел и сразу отметил, что место выбрали идеальное…       Для пытки над ним.       Стол Злобина располагался прямо напротив стола Лены, только сбоку, чуть по диагонали. Иван Сергеевич уже сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и листал бумаги в очередном толстом томе.       «Ну вот, пожалуйста. Спасибо за клетку с надзирателем. Осталось только цепь на ногу и смирительную рубашку впридачу.»       Боков плюхнулся в кресло, которое, судя по скрипу, пережило не мало людей. Криво посмотрел на компьютер, который тоже явно видел лучшие времена, включил его. Вставил флешку и щелкнул по папке. На экране появились десять видео по семь-восемь минут. Открыв первый ролик, Женя увидел тот же кабинет, в котором он сейчас сидел. За столом восседала Яна Сергеевна — как следователь, проводивший допрос. Сбоку от нее сидел детский психолог, напротив мальчик, лет семи. Рядом женщина средних лет, наверное — мама его.       Нацепив наушники, Боков старался вслушаться в слова. Все, как и полагается: уведомление всех причастных о том, что проводится видеосъемка на основаниях уголовно-процессуального кодекса, далее общие вопросы, уточняющие личность всех присутствующих. Как только мальчик открыл рот, Женя понял, что ему пиздец. Малой, во-первых, в принципе плохо разговаривал, так еще и делал минутные паузы почти после каждого предложения. Иногда слова смазывались, будто он их проглатывал.              С досадой выдохнув, Женя откинулся на маленькую спинку кресла и запрокинул голову, посмотрев в потолок. Через секунду снова опустил взгляд — и, конечно, поймал на себе глаза Злобина. Тот сидел, развалившись в кресле, которое он развернул прямо в его сторону и просто смотрел на него.       — Че уставился? — буркнул Женя, стянув наушники.       — Просто интересно, как быстро ты устанешь от работы, — спокойно ответил Иван Сергеевич, взяв стопку бумаг и делая вид, что изначально так, и было.       — Ты прям мечтаешь, чтобы я облажался, да?       — Нет, — так же спокойно, как и всегда. — Я просто знаю, что ты обязательно отвлечешься.              «Как же он, сука, любит растягивать слова. Как любит делать четкий акцент на окончаниях, дабы собеседник его точно расслышал. Как любит выговаривать каждый звонкий и глухой звук. Бесит.»       — Ага, а ты у нас, конечно, образец сосредоточенности, — ухмыльнулся Женя. — Наверное, даже во сне протоколы диктуешь.       — По крайней мере, я не трачу время на бессмысленные разговоры, — отрезал Злобин.       — Да ладно, — Женя развалился на стуле еще сильнее, закинув ногу на ногу. — Ты же сейчас со мной разговариваешь. Значит, не всё так плохо.       Иван поднял на него хмурый взгляд — медленно, с тем самым выражением «мне уже жаль, что я что-то сказал».       — Разговор с тобой — это не общение. Это… Тренировка моего терпения.       — Ну, рад, что я помогаю твоему духовному развитию, — съязвил Женя, щелкая по папкам на экране. — Может, когда-нибудь ты даже улыбнешься, вместо этого каменного лица.       — Не надейся, — коротко ответил Злобин и снова вернулся к бумагам.       — Вот поэтому у тебя друзей нет, — мимоходом бросил Женя. — И ты доебался до меня.       — У меня есть друзья, но мало, потому что я умею выбирать, с кем общаться.       Женя хмыкнул:       — Ага, и выбрал меня. Как мило, — он театрально стер невидимую слезу у глаза. — Платочек подашь?       — Не льсти себе, — Злобин бросил в его сторону косой взгляд. — Ты сам сюда приполз.       — Да, но и ты не выгнал, — прищурился Женя.       — Видимо, наказания у меня в голове разнообразнее.       — Вот это уже угроза? — с притворным интересом спросил Женя, слегка оттолкнувшись от стола.       — Это констатация факта, — сказал Иван Сергеевич, и, судя по тому, как он снова уткнулся в бумаги, разговор на этом, по его мнению, был закончен.       «Да никогда последнее слово за тобой не будет, сучара.»       — Слушай, а ты всегда такой дружелюбный с коллегами, или только со мной?       — Только с тобой, — спокойно сказал Злобин, откладывая бумаги и тяжело вздохнув. — Потому что ты единственный, кто умудряется бесполезно тратить мое время в геометрической прогрессии.       — Так и запишем: «Люблю, когда Боков тратит мое время», — с самодовольным видом заключил Женя, демонстративно печатая на клавиатуре.       Злобин усмехнулся, но в голосе по-прежнему были стальные нотки.       — Запишем: «Боков — персональное наказание», — он схватил со стола ручку, сделав вид, что записывает на бумаге.       Женя ухмыльнуся, удивляясь своему хорошему настроению, надел наушники и продолжил эту ебаную пытку в видео разбора речи малого.

***

      Час пролетел совсем незаметно, но при этом оставил ощущение, будто его размазали как букашку по стеклу. Видео казались абсолютно одинаковыми, только мальчик с каждым роликом становился бледнее, а его мать все сильнее сжимала губы и кидала косые и злые взгляды. Яна же была все более уставшей. Женя уже научился на слух определять, когда пацан будет делать паузу, а когда слово придется перемотать назад по несколько раз.              Клавиши под пальцами щелкали ритмично, иногда чуть быстрее, когда удавалось поймать кусок речи без запинок. Но все равно казалось, что он тонет в каше слов, в которой абсолютно нет смысла.              Спина затекла. Левая нога упиралась в ножку стола, правая слегка дергалась от накопившегося раздражения. Наушники больно давили на уши, и в этой звуковой изоляции каждый щелчок мыши и собственное дыхание казались громче, чем нужно.       А еще — это ощущение. Будто кто-то наблюдает. Не просто в смысле «сидит в одном кабинете», а именно следит. Злобин еще что-то записывал, но Женя знал — это ненадолго. Он всегда чувствовал момент, когда тот начинает отвлекаться, а отвлекался он на удивление часто, несмотря на его педантичность. Сначала — тишина, но необычная какая-то. Потом — еле заметный поворот головы. Скрип кресла. Еще минута, и… Да, вот они — шаги.       Иван Сергеевич обошел Бокова сзади, якобы искал что-то в томах дел, которые огромными тяжелыми стопками расположились на подоконнике.       — Что, уже все? — голос прозвучал прямо за плечом. Ближе, чем нужно и требовала любая этика рабочего пространства.       Женя не обернулся. Злобин расставил руки по обе стороны от него, облокачиваясь на них, едва не касаясь своей теплой грудью его спины. Между лопаток будто поставили невидимую точку, от которой вниз по спине пошел холодок. Боков ненавидел, когда его загоняли в угол, так еще теперь и физически. В буквальном, мать его, смысле.       — Нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Просто решил поработать медленнее, пока ты не решил проявить свое любопытство.       — Любопытство? — в голосе скользнула тень насмешки. — Я проверяю, чтобы ты не наделал ошибок.       — Конечно, — протянул Женя, щелкнув мышкой. — А я думал, тебе просто нравится стоять у меня за спиной и дышать в ухо.       — Не льсти себе, — отрезал тот. Но не отошел.       Тепло его дыхания действительно было слишком близко, и от этого у Жени кожа на шее будто стала тоньше. Будто каждое движение воздуха ощущалось. Он сделал вид, что его все происходящее совсем не трогает, но пальцы на клавиатуре вдруг стали двигаться чуть быстрее — просто, чтобы отвлечься и как-то занять руки.       — Вот, уже пропустил слово, — заметил Иван Сергеевич, наклонившись так, что его тень упала на экран.       — Ничего я не пропустил, — Женя ткнул в клавишу паузы. — Это у тебя паранойя.       — Это у тебя самоуверенность без оснований.       Женя резко повернул голову — и они оказались опасно близко. Настолько, что можно было рассмотреть, как у Злобина чуть дрогнул уголок губ, когда он говорил, а горячее дыхание обдало щеку Бокова.       — А у тебя что, синдром надзирателя? Боишься, что я сбегу с этой драгоценной стенограммой?       — Боюсь, что ты ее угробишь, — тихо, но четко сказал он, глядя прямо в глаза.       «Да твою же мать… А это за игра? Стоит так близко, будто специально проверяет, моргну ли я первым. И ведь ни черта в лице и голосе не меняется, ни грамма эмоций. Как будто это все правда «по делу», а не… Вот это.»       Женя вернулся к экрану, пальцы заскользили по клавиатуре еще быстрее.              — Все, доволен? Я печатаю. Можешь вернуться в свой угол и страдать в одиночестве.       — А я и здесь могу пострадать, — невозмутимо ответил он, и задержался еще на пару секунд, прежде чем отойти.       «Угу, конечно. Проверял он тут. Просто в очередной раз решил доебаться беспочвенно, как он любит.»       В воздухе остался еле уловимый запах его одеколона, смешанный с кожей и теплом, которое он успел оставить за спиной. И от этого, как ни бесило, внутри что-то шевельнулось — не из разряда «сука, раздражает, ненавижу», а «лучше бы я ничего не чувствовал в принципе».

***

      Пальцы к вечеру начали казаться отдельной от тела сущностью. Они механически стучали по клавишам, пока мозг вяло вытаскивал слова из замедленной речи на видео. Мальчик продолжал отвечать так, будто каждое предложение приходилось вытаскивать из него силком. Иногда он смотрел в сторону, иногда — на мать, и в эти моменты в его глазах было нечто неестественное, чужое. Женя, чем дольше слушал, тем отчетливее понимал: здесь что-то не сходится.       Через час картина все-таки сложилась в более менее целостный сюжет. Мальчишка живет за городом с родителями, которые, судя по интонациям и тому, как мать сбивалась в показаниях, врать умели хуже крайне плохо. Они явно хотели выжить соседей и выкупить их часть дома. И придумали «отличный план» — обвинить соседа в домогательствах к несовершеннолетнему. Вынули ребенка, поставили перед камерой, и теперь он путался в версиях, как кот в мотке ниток.       «Ненавижу таких. Серьезно. Хотите жрать чужое — жрите, но не через детей. Не делайте из ребенка оружие.»       Женя щелкнул по паузе и вытер ладонью лицо. В висках слегка стучало от количества одинаковых фраз, которые пришлось напечатать.       В кабинете стало темнее. За окном медленно гас дневной свет, на панорамных окнах напротив легли длинные полосы оранжевого заката. В коридоре стихли шаги — народ расходился по домам.       Злобин все это время был в кабинете. То писал, то листал бумаги, то вставал и что-то перекладывал в шкафу. Иногда они пересекались взглядами — на секунду, без слов. И в этих секундах был странный баланс: вроде оба молчат, но каждый знает, что другой заметил.              К шести вечера, когда формально у сотрудников заканчивался рабочий день, Женя допечатал очередной фрагмент, сохранил документ и потянулся так, что спина звонко хрустнула. На экране — пауза на лице того же мальчика, чуть побледневшего под камерой.       «И ведь это все надо будет сдать, чтобы кто-то там, выше, решил: врал или нет. И если я, сука, ошибусь — кому-то от этого станет совсем хреново.»       Это было немаловажным фактором в решении Бокова не идти сюда работать. Сделаешь хоть малейшую ошибку — и чья-то невинная жизнь может быть разрушена именно твоей рукой. Или какой-нибудь ублюдок не понесет заслуженное им наказание. И не ясно, что из этого хуже. И с этим нужно будет как-то жить. С пониманием, что из-за твоей ошибки человек навсегда потерян.       Он снял наушники и положил их на стол. Кожа на ушах горела, пальцы были чуть липкими от того, что весь день лежали на клавишах.       — Все? — услышал он голос Злобина сбоку.       — Пока да, — кивнул Женя, — Мозг вскипел. Завтра добью.       Тот только кивнул и вернулся к своим бумагам. Женя задержался на секунду, глядя, как он пишет: ровно, быстро, почти каллиграфически. Каждую букву выводит, но это настолько быстро и машинально получается. И почему-то подумал: вот так же он и людей анализирует — четко, аккуратно, без лишних эмоций. Он встал, потянулся за худи, накинул капюшон и кинул короткое:       — Когда выезжаем?       Иван Сергеевич поднял взгляд, чуть приподнял уголок губ, будто на долю секунды подумал, ответить нормально или съязвить, и молча встал.       — Через час, пошли пока в кафе заедем.       Коридоры вечером казались другими. Звуки глохли, двери были закрыты, и шаги отдавались в стенах, как в пустой школе после уроков. На выходе из здания снова тот же хмурый охранник, кивок, щелчок двери. Снаружи воздух был прохладнее, и Женя впервые за день почувствовал, как приятно дышать без бумажного затхлого запаха.       Он шел рядом с Злобиным до машины, не глядя на него, но остро ощущая, что тот идет вровень, не спеша. И от этого, как ни странно, становилось чуть спокойнее, хотя язык все равно чесался ляпнуть что-нибудь колкое.       «Ненормально все это.» — подумал он и почему-то усмехнулся.