Часть 8
20 августа 2025 г., 17:57
Они подъехали к зданию Следственного Управления ровно к четырем часам. Солнце все еще палило, не успев понять, что лето все-таки закончилось. Асфальт под ногами и капотами машин отдавал сухим жаром, от которого в воздухе висела невидимая пелена, и город никак не мог спокойно вздохнуть.
Парковка, как всегда, была забита до предела. Металлический хаос: машины вплотную друг к другу, сигналки где-то сзади, нервные маневры тех, кто тоже искал место. Приходилось кружить вокруг здания, петлять по узкому двору, и это заняло добрых пять минут. Для Жени эти пять минут растянулись вечностью — сидеть рядом с «душным идиотом» в замкнутом пространстве было пыткой хуже кондиционера, который упрямо дул теплым воздухом, будто тоже перешел на сторону Злобина.
Женя тяжело вздохнул, уставившись в окно: «Да сколько можно ездить кругами? Тюрьма на колесах, честное слово…»
Наконец Злобин резко, но уверенно втиснул машину на свободное место. Женя едва дождался пока та остановится, и выскочил наружу с видом человека, которого силком потащили к дежурному райотдела, а не в управление.
— Ты на место для инвалидов встал, я чего-то не знаю? — буркнул он, глядя на припаркованную машину и метку на асфальте. — Табличку тогда поставь, наклейку там… Чтобы все знали, что ты инвалид-пенсионер.
Злобин спокойно захлопнул дверцу, даже не повернувшись к нему:
— Ну, так-то все правильно, ты же со мной.
— Чего? — Женя вскинул голову.
— Ты же ноешь и ворчишь, как пенсионер, — добавил Иван Сергеевич абсолютно серьезным тоном, будто про погоду рассказывал.
— Ах ты ж, — Женя махнул на него рукой, но ехидная улыбка все равно дрогнула на лице. Хоть и бесил, но все равно смешил. — Смотри, Иван Сергеевич, в один прекрасный день тебе придется слушать мое нытье и стоны под протокол.
— Интересное заявление, — усмехнулся Ваня, состроив удивленное лицо и направляясь к входу.
И вдруг до Бокова дошло, как странно и двусмысленно прозвучала эта фраза, только что вылетевшая из его рта. «Стоны под протокол… Блять!»
Густо покраснев, он тяжело выдохнул, сжал плечи, будто хотел спрятаться и пошел за преподом. Боков догнал его быстрым шагом, засовывая руки в карманы, будто пытался вместе с руками спрятать жуткое смущение. На лестнице они едва не столкнулись с двумя оперативниками — те поднимались навстречу, разговаривая вполголоса, но завидев Злобина, синхронно умолкли. Их взгляды тут же скользнули к Жене, как к какой-то странной детали. Они ухмыльнулись, переглянулись, и один не удержался:
— А это что за придаток у тебя, Иван? — спросил один, кивнув на Женю настолько открыто насмешливо, что парню захотелось въебать ему.
— Экспонат, — не моргнув, ответил Злобин. Голос сухой, абсолютно будничный. — Учебный.
— Иван Сергеевич, я же могу перестать быть добрым, — Женя мгновенно вспыхнул, как спичка, и процедил сквозь зубы.
Оперативники уже прыснули, хихикнули в кулак и двинулись дальше по лестнице, странно переглянувшись между собой, будто что-то подметили. Женя раздраженно фыркнул, но внутри все же скользнула теплая искра: будто быть «экспонатом» при Злобине почему-то казалось менее обидным, чем если бы это сказал кто-то другой.
«Вот же сучара. Так ответить при всех и глазом не моргнуть…»
Внутри здания пахло привычно: смесь дешевого кофе из автомата, пыли и старых папок, в которых застряли десятилетия чужих историй. Воздух густой, тяжелый, будто сам пропитан протоколами, допросами и обвинительными заключениями. Женя вдохнул и закашлялся:
— Господи, я уверен, что этот запах одинаковый в каждом управлении страны. Наверное, спецзаказ.
— Конечно. Чтобы студенты-романтики быстрее разочаровывались, — невозмутимо заметил Ваня, проходя мимо охранника, и кивнув ему. — Ну, вперед, экспонат.
Женя закатил глаза, но все равно нехотя поплелся следом за своим мучителем. Выбора особого не было.
Заходя в лифт, Боков снова ринулся нажать на кнопку третьего этажа первым — как будто от этого зависело что-то важное. Но рука Злобина потянулась в ту же секунду, и их ладони столкнулись. Слишком близко, слишком неожиданно. Иван Сергеевич резко отдернул руку, тяжело выдохнул, сжав ладонь в кулак и убирая за спину. Слишком резко, будто обжегся.
— У тебя проблемы какие-то? — Женя сузил глаза, прищурился, разглядывая сложенные руки Злобина за спиной.
«Что за реакции вообще? Как от огня шарахнулся…»
— Ты — моя единственная проблема, Боков.
— Ты предсказуемый, Ваня Сергеевич, — подмигнул Боков и отвернулся к стене. — Так надоешь мне быстро.
Злобин ничего не ответил, лишь тихо хмыкнул и тяжело вздохнул. Они поднялись на третий этаж, прошлись по полупустому отделу с ровным гулом ламп и запахом бумаги и линолеума, натертого до блеска. Шум принтера и приглушенные голоса слегка доносились с соседних кабинетов, но сам их закуток, в конце коридора, казался вымершим.
Злобин толкнул дверь, и туго скрипнувшие петли впустили их в знакомое помещение. Кабинет встретил тишиной и легким запахом бумаги, кофе и чуть-чуть — табачного дыма, въевшегося в мебель. Резко захотелось курить.
— Елены Петровны и Яны Сергеевны сегодня нет, — сказал Злобин, бросив взгляд на пустой стол напротив. — Работаем вдвоем.
«Да это же, блять, моя мечта!» — пронеслось в голове у Жени.
Иван Сергеевич прошел к своему месту. И снова каждое движение отточено: папки на столе легли в стопку, ручка опустилась рядом — точно по линии. Ни суеты, ни спешки. Все под контролем.
— Садись за ее компьютер и продолжай стенограмму, — бросил он через плечо. — Надеюсь, хотя бы сегодня не накосячишь.
Женя шумно выдохнул, демонстративно отодвигая стул, чтобы мерзкий скрип ножек по линолеуму пронзил тишину.
— Надеюсь, ты хотя бы сегодня не надумаешь дышать мне в ухо за спиной.
— Интересное предложение, Боков, я подумаю над этим, — сухо отозвался Злобин, даже не подняв головы.
Женя усмехнулся, но взгляд на секунду все же дернулся в его сторону — будто хотел проверить, сказал ли он это «по приколу» или там все-таки что-то глубже проскользнуло.
«Да блять, почему именно такие фразы у меня вырываются? Мог бы пошутить как угодно, но нет, обязательно с каким-то намеком, который звучит так, будто я тут заигрываю с ним. С ним! С этим вечно каменным ублюдком. Господи, Боков, у тебя что, голова совсем поплыла?
И чего я жду вообще? Что он улыбнется? Ответит чем-то колким, но так, чтобы зазвенело внутри? Зачем мне это? Я же нормальный. Мне должны нравиться свиданки с девчонками, пирожные в общаге, Надины глупые шутки… А вместо этого сижу, как еблан, ловлю кайф от того, что этот хмурый мудак каждый раз поддевает меня на полуслове. Ненормально все это. Неправильно. Но ведь… Нравится, сука»
Женя уселся за компьютер, шумно отодвинув стул и специально скрипнул ножкой о линолеум, будто хотел еще и звуковой эффект раздражения добавить. Вставил флешку, щелкнул по папке, открыл новые видео.
— О, еще один «блокбастер». Надо было попкорн прихватить, — буркнул он, надевая наушники.
Злобин на это не отреагировал, словно совсем не слышал. Он спокойно раскрыл очередное дело, разложил папки по стопкам — каждая ровная, будто линейкой вымерял. И это само по себе уже бесило, как будто он даже беспорядок умел контролировать.
«Как его, блять, вообще можно из себя вывести? Живой человек так не сидит, как он. Робот ебаный… Один раз только вспыхнул, когда на «ты» с ним разговаривал. И то, на минуту. Бесит!»
Первые десять минут Женя честно пытался вникнуть в речь мальчика на видеозаписи — снова заикающегося и сбивающегося, как старый плеер. Пальцы машинально били по клавишам, щелканье эхом отдавалось в голове. Но чем дольше он писал, тем сильнее он ощущал взгляд сбоку. Сначала краем глаза, потом кожей — тот самый взгляд, будто рентгеном прожигает.
— Иван Сергеевич, — не выдержал Боков, резко снимая наушники. — Если вы так и будете таращиться, то я точно накосячу.
Злобин медленно поднял взгляд, будто до этого не пялился.
— А если я не буду таращиться, то ты все равно накосячишь, — спокойно проговорил мужчина, закинув ногу на ногу. — Так что особой разницы нет.
— То есть я обречен? — с преувеличенной трагичностью, почти театрально вскинув руки, спросил Женя.
— Ты обречен на провал, — спокойно парировал тот, делая пометки в протоколе.
Женя шумно втянул воздух, снова надел наушники, уже с каменным лицом. Выдержал буквально полминуты, но потом снова сорвал их и, обернувшись к нему, тихо спросил:
— Ты специально вот так меня бесишь, да?
Ваня едва заметно усмехнулся, не поднимая глаз от документов:
— Сегодня я стараюсь даже меньше, чем обычно, а ты все равно бесишься. Видимо, проблема не во мне.
— Спасибо, блять, за заботу, — буркнул Женя и снова повернулся к экрану, но концентрация уже сбилась в ноль.
Слова ребенка на видео расплывались в шум, а в голове крутились совсем другие фразы. Вчерашние признания. Холодный взгляд, устремленный в стакан. Пустота, от которой внутри неприятно стянуло. Пальцы зависли над клавиатурой, а экран мигал заставкой.
«Какого хрена я вообще об этом думаю? — билась одна мысль в голове. — Работай, Боков!»
— Боков, ты завис, — вдруг сказал Злобин и поднял голову.
— У меня перезагрузка системы, — огрызнулся Женя, щелкая по пробелу. — Не мешай процессу восстановления.
Ваня пару секунд смотрел на него очень внимательно. Слишком. Потом все же откинулся в кресле и вернулся к бумагам, старательно что-то обводя и вчитываясь в строчки.
И вот это «слишком внимательно» почему-то стало сбивать дыхание. Словно он не замечает никого вокруг, а тут — выцепил взглядом, держит и не отпускает.
***
Минут через двадцать Женя не выдержал. Стул с грохотом резко отъехал назад, Боков встал, потянулся и прошелся по кабинету. Воздух здесь казался затхлым, словно пропитанный чернилами ручек и чужими словами, которые когда-то диктовали в протокол. Он подошел к окну, посмотрел вниз — на людей, на машины, на то, как все продолжает жить своим чередом. И вдруг поймал свое отражение в стекле. Уставшее, с потемневшими под глазами кругами, сжатой челюстью. Но какое-то живое… «Вот даже рожа у меня уставшая, но рядом с этим мудаком будто дергается что-то. Нерв какой-то, наверное.» — Чего смотришь? — раздался спокойный голос Злобина, который даже глаз от документов не поднял. — Думаю, — честно ответил Женя, не оборачиваясь. — Редкий случай, — невозмутимо заметил тот. — Запишу в протокол. — Ты знаешь, Ваня Сергеевич, — Женя обернулся, скрестив руки на груди. — Иногда мне кажется, что твоя жизнь — это в принципе один большой бесконечный протокол. Ты только и делаешь, что отмечаешь чужие ошибки, записываешь, фиксируешь… А сам когда ты последний раз делал что-то без протокола? Он сказал это с вызовом, но внутри будто внутренности сжались. Злобин медленно поднял глаза. В них мелькнуло что-то, чего Женя раньше не видел. Не раздражение, не холод — скорее, легкая усталость. Первая настоящая эмоция, человеческая. — Когда вытаскивал тебя вчера из машины, — сказал он тихо. У Жени на секунду перехватило дыхание. Словно все вокруг скопилось в одну точку. Горло пересохло. Он опустил глаза, нервно потер шею. «Ну вот, опять ты задеваешь. Сколько можно? Как ты это делаешь? Скажи что-то, Женя, съязви, чтобы стало легче! Хули я молчу?» — Ну, спасибо, что напомнил, — пробурчал он, стараясь вернуть в голос привычную колкость. — А то я почти забыл, что ты умеешь быть человеком. Злобин закрыл папку и наконец улыбнулся — чуть-чуть, но искренне. — Почти. Женя усмехнулся в ответ, вернулся к столу и с тяжелым вздохом снова сел за клавиатуру. Он уставился в экран, будто хотел прожечь его взглядом, чтобы отвлечься. Пальцы застучали быстрее, чем нужно, как будто это спасало. Но на экране только мелькали красным цветом ошибки. — Первый и последний раз ты от меня слышишь, что ты не робот, радуйся. Злобин не ответил. Но глаза его задержались дольше, чем нужно. И от этого у Жени внутри снова что-то дернулось — неприятно и в то же время слишком живо. «Нет, это уже перебор. Что это за реакции вообще? Че меня тянет-то? К нему, к этому роботу? Ты же нормальный, Боков. Ну… Нормальный же, да? Блять…» Он сжал ладони в кулаки под столом, чтобы не подать виду, и громко вернулся к печати. Еще полчаса пролетели незаметно, пока он смотрел уже непонятно какое по счету видео. Женя уже почти смирился с мыслью, что остаток дня превратится в унылый марафон стенограмм и подколов Злобина. Пальцы привычно бегали по клавишам, мозг застревал на обрывках слов с записи. Резко дверь кабинета распахнулась без стука. Боков вздрогнул и чуть не уронил мышку на пол. На пороге возник молодой оперативник в мятой рубашке, запыхавшийся так, будто бежал кросс по лестнице. Щеки горели, волосы растрепаны. — Иван Сергеевич, срочно! — выдохнул он, держа в руках тонкую папку с красной пометкой. Злобин мгновенно отложил ручку. Взгляд, который секунду назад был уставшим и незаинтересованным, в момент стал резким, собранным. Челюсть напряглась, лицо ожесточилось. — Что там? Опер подошел ближе и протянул папку Ване. — Детский дом в области. В течение недели пропали двое воспитанников. Дети, восемь-десять лет. Заявления заведующей и отчеты опеки… Только сегодня дошли сюда. Женя перестал щелкать мышкой и медленно снял наушники. Внутри неприятно кольнуло. Слово «пропали» отозвалось холодком по спине. — Пропали? В смысле сбежали? — осторожно спросил он, глядя то на опера, то на Злобина. — Первое предположение. Но… — оперативник понизил голос. — Нашли вещи одного из мальчиков за оградой. Сумка, ветровка. Ни следов, ни записки. Второго будто просто выкрали из комнаты ночью. Женя почувствовал, как сердце стукнуло быстрее. В животе неприятно скрутило, а в горле пересохло. Одно дело, когда ты сидишь и смотришь на уже полузакрытые дела, когда никакой опасности для других людей нет, а уебки, совершившие злодеяния, сидят в СИЗО. А другое, когда дело в самом разгаре. Становится страшно, что что-то не сможешь, не успеешь. Не спасешь. Злобин уже листал папку быстрыми, отточенными движениями. Взгляд цеплял каждую строку. Судя по лицу, буквы сразу складывались для него в слаженную схему. — Фото есть? — спросил он у опера с нескрываемым напряжением. — Да, на флешке внутри. Он резко захлопнул папку, поднялся. — Боков, собирайся. — Эй, погоди, — Женя дернулся на стуле, глаза расширились от удивления. — А причем тут я? — Теория без практики — ничто, в курсе? — сухо спросил Злобин, забирая у опера флешку. — Я вообще-то… — Женя запнулся. В горле стало еще суше. Внутри уже зашевелилось что-то неприятное — тревога, предчувствие. Он понял, что спорить бесполезно. Опер все еще стоял в дверях, неловко переводя взгляд с одного на другого. — Иван Сергеевич, машину вам подготовят через десять минут. Там в поселке оперуполномоченный их ждет. — Принято, — коротко бросил Злобин. Женя шумно выдохнул, с усилием поднялся с места и схватил рюкзак. — Ну, ахуенно же! Из «экспоната» — сразу в охотники за привидениями. Злобин скосил на него максимально недовольный взгляд: — Это не привидения, Боков. Это дети, — и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная серьезность, от которой по коже побежали мурашки. — Не выебывайся хотя бы сейчас, пожалуйста. Женя, вздохнув, закинул рюкзак на плечо. — Ну что, Ваня Сергеевич, теперь я твой стажер-детектив? Может, бейджик дадите? Или хотя бы плащ, как у Шерлока? — Плащ? — Злобин снова открыл папку, пробежался по какой-то строчке, вздохнул, быстро закрыл и спокойно посмотрел на него. — Тебе скорее подойдет колпак с бубенчиками. — Ты ахуел, да? — Женя прищурился. — Колпак на тебя лучше налезет, а я буду стоять рядом и объяснять людям, что это у нас за шут гороховый с синдромом душнилы. — По крайней мере, с синдромом, — не моргнув, парировал Злобин. — У тебя все уже хроническое. Опер в дверях неловко кашлянул, явно не зная, стоит ли вмешиваться. Женя повернулся к нему и театрально развел руками: — Видишь? Я каждый день живу под этим прессингом. А он еще удивляется, почему у меня нервный тик. — У тебя тик, потому что ты псих, — хладнокровно добавил Иван. — Скорее бы у тебя нервы сдали, и ты свалил отсюда. — Да пошел ты, профессор, — фыркнул Боков, но в голосе больше слышалась привычная игра, чем злость. В коридоре они снова пошли рядом — шаг в шаг. И даже когда дело пахло серьезным, эти двое продолжали бодаться так, будто без этого ни один разговор у них не мог существовать. Размеренным шагом оба подошли к лифту. Бумаги уже были под мышкой у Злобина, флешка перекочевала в карман пиджака. Женя, все еще ворча про «экспоната-детектива», тащился рядом, натягивая рюкзак на другое плечо. Когда двери лифта раскрылись, оказалось, что внутри уже стоит Светлана, девушка с кабинета напротив, которая работала здесь еще до прихода Жени на практику во время первого курса. Боков ее знал смутно — девушка лет тридцати, всегда ухоженная, уверенная в себе, в этих коридорах чувствовала себя как дома. И именно сейчас, завидев Злобина, ее лицо осветилось особой улыбкой: мягкой, теплой, слишком личной. — Иван Сергеевич, — протянула она, будто встречала старого друга. — Какая удача, что вы именно сегодня задержались. Злобин слегка кивнул, без эмоций, как обычно. Но Света сделала полшага ближе, будто весь лифт вдруг стал только их территорией. — Вы ведь на машине? — ее голос стал мягче, почти интимнее. — Может, подбросите меня до центра? Сейчас уже такси не дождешься, а одной таскаться… Ну, сами понимаете. Женя замер в углу, сунув руки в карманы. И внутри сразу что-то кольнуло. Неприятно. Не просто раздражение, а будто кто-то наступил на больное место. «Ага, конечно, подбросит он тебя… Еще и дверь откроет, и сумку донесет, галантный хрен. Господи, что за мерзкая ухмылка у нее вообще?» Злобин ответил ровно, как всегда: — Мы едем за город. Вряд ли нам по пути. — Ну, вы же всегда находили для меня возможность, — она чуть коснулась его локтя. Легкое, почти незаметное движение. Злобин ощутимо напрягся, выпрямив плечи и немного отодвигая корпус. А Женю внутри скрутило так, что он сам удивился. Он резко ткнул пальцем в кнопку этажа, хотя она уже горела. Громко, демонстративно, будто хотел прожечь ее. — Бля, ну прям как в кино, романтика такая! — вырвалось у Бокова. — Ваня, дай платок на всякий случай. Света на секунду удивленно посмотрела на парня, потом снова вернулась к Злобину, словно Жени и не существовало. Это только сильнее взбесило. «Ну, заебись. Стою тут, как мебель. Даже хуже — как фон. Как будто меня тут нет. Да хуй вам!» Когда лифт дернулся и остановился, Светлана улыбнулась еще шире, словно напоследок. — Если вдруг передумаете — я подожду внизу. И плавно вышла, оставив за собой шлейф парфюма. Двери закрылись. Внутри повисла тишина, слишком густая. Женя первым сорвался: — Ну, профессор, фан-клуб растет, — он хмыкнул, наигранно начав хлопать в ладоши, будто аплодируя. — Прямо очередь в лифте. А ты че не подвез-то? Если мешаю, могу домой поехать, я то с радостью! Злобин бросил на него короткий взгляд с легкой усмешкой, которую он даже не пытался скрыть: — Не ревнуй, студент. Женя аж поперхнулся воздухом. Медленно развернулся к мужчине, вытаращил глаза и с тяжестью набрал воздух в легкие: — Чего? Ты ебанулся? С хера бы я ревновал? — вылетело слишком резко, и Женя сам услышал, как в голосе звенит то, чего он не хотел выдавать. — Не знаю, тебе виднее, — спокойно отрезал Злобин. Женя почувствовал, как щеки заливает жар. Он резко отвернулся к двери лифта, стиснув зубы. — Ой, иди нахер. Только и можешь, что херню нести… — Да-да, ты прав, — бросил через плечо Злобин, выходя из лифта, когда они добрались до первого этажа и двери распахнулись. «Да пошел ты нахуй, реально. Ревную я, блять… Ты совсем двинулся? Я просто бесился. Бесят такие липучки, которые крутятся вокруг, и слетаются, как мухи на дерьмо. Вот и все. Все, понял? Все!» Но внутри гул не стихал.***
Машина мягко выехала со двора Управления. За окнами серый вечер уже натягивал свой полог, в окнах домов загорались квадратики света, на дороге вспыхивали фары, складываясь в бесконечную ленту. В салоне пахло так же, как всегда: легким одеколоном Злобина, который будто намертво въелся в сиденья, и кофе из его термокружки. Для Жени этот запах стал уже чем-то вроде визитной карточки — раздражающей, но в то же время странно знакомой. Он откинулся на спинку сиденья, уставился в боковое стекло, следя за размытыми огнями. Молчать не хотелось. Вот вообще не выходило, невозможно было. Хотелось говорить, задевать, чтобы реакцию получить. «Ненормальная херня это все…» — Ты всегда такой серьезный, да? — спросил он, не выдержав. — Даже когда просто едешь, будто на экзамене сидишь. Злобин даже не повернул головы. — А ты всегда такой болтливый? Даже когда лучше промолчать. — Мог бы хотя бы изредка говорить «спасибо», что я скрашиваю твою унылую жизнь, — огрызнулся Женя, будто сам не понял, зачем полез в разговор. Ничего нового не услышал все равно. — Спасибо, — неожиданно спокойно сказал Злобин. Женя чуть не подавился воздухом. Повернул голову, уставился на него в упор: — Чего? — Я сказал «спасибо». За то, что скрашиваешь. Тишина в салоне сгустилась так, что даже урчание мотора показалось чужим. На секунду — слишком длинную — Жене показалось, что он сидит не рядом с преподом-душнилой, а с кем-то совсем другим. Он резко кашлянул, отвернувшись к окну: — Не в тему ты это сказал, профессор. Совсем. — Зато честно, — коротко бросил Злобин. Боков снова обернулся, пристально уставился на него. Будто хотел поймать хоть намек на издевку. Но лицо Злобина оставалось таким же спокойным. — Ты иногда так скажешь, будто я тебе правда нужен, — вырвалось совсем неожиданно. И как только эти слова сорвались, внутри все оборвалось. Тяжесть, жар, будто на живот кто-то кинул раскаленный кирпич. Он даже сам не понял, зачем сказал это — но уже было поздно. Злобин лишь повернул голову, скользнул взглядом и снова уставился на дорогу. — Сказал бы «не нужен» — обиделся бы. — Да иди ты… — Женя махнул рукой, но уши заложило жаром. Он снова отвернулся, уставившись в темноту. И вот тут его накрыло. «Что за херня? Почему я вообще так сказал?» «Нужен»… Я что, совсем ебанулся? Это же мужик, блять! Мужик, которого я терпеть не могу. Который старше, зануднее и душнее всех, кого я когда-либо встречал. С какого хрена мне вообще важно, что он сказал? Что он думает? Господи, что за пиздец в моей голове?» Он сжал пальцы в кулаки и, чтобы сбить это чувство, буркнул: — Ты, кстати, пиздец какой странный. То душнишь, то вон — честность свою вываливаешь. Определись хоть. — А ты попробуй привыкнуть, — спокойно ответил Злобин. — Ты же сам любишь все усложнять. Женя дернулся, прищурился. — С чего ты взял? — С тебя, Боков. Ты же и есть сплошная сложность, — сказал Ваня так, будто это было очевидно, как законы физики. Эти слова застряли в голове, как иголка под ногтем. «С тебя». Женя отвернулся обратно к стеклу, глядя на отражение. Но отражение в окне только сильнее напоминало — что он сам меняется. Что рядом с этим человеком внутри все время что-то дергается, будоражит, мешает дышать. Он резко заговорил, сбивая собственные мысли: — Вот и решили. Я — сложный, ты душный. Вместе мы — полный пиздец. Отличная команда. — Хоть в чем-то я с тобой согласен, — усмехнулся Злобин. Женя закатил глаза, отвернулся обратно к стеклу. Но улыбку все равно не смог сдержать. «Блять, даже в этих дурацких препирательствах было что-то… Странно правильное. Словно без них уже нельзя.» И именно в этот момент он поймал себя на мысли — ясной, резкой, как нож: его тянет. Не как к девчонкам, не как к привычному флирту, где все просто — понравиться, рассмешить, прижать к себе. Нет. Это было что-то другое: липкое, путающее мысли, мешающее дышать. Хотелось одновременно убежать и остаться. «Нет. Нет-нет-нет. Я не такой. Я же всегда смеялся над этим дерьмом. Я же… Блять, я не могу вот так на мужика смотреть. Это ненормально. Это противно. Я не такой и никогда таким не буду». Но внутри все равно что-то предательски ныло. Чем сильнее он пытался отмахнуться от саднящего чувства в груди, тем сильнее ощущал, как тянет к этому ебанному каменному лицу за рулем. Женя зажмурился, сцепил зубы. «Я просто заебался. Устал. Это от усталости, да. Мне надо выспаться, и все пройдет. Пройдет же… Да?» Он взял с сиденья бумажный стаканчик с кофе, отхлебнул — жидкость давно остыла, горькая, мерзкая. Женя скривился. — Не нравится — не пей, че ты кривишься? — Ты хоть раз в жизни можешь нормально помолчать? — Могу, — кивнул Злобин, не отрывая глаз от дороги. — Но именно с тобой это почему-то не работает. — Потому что ты больной на голову, — автоматически выпалил Женя. Но в голове слова перекрутились: «Потому что ты со мной». Мысль хлестнула так сильно, что он резко дернул плечом, будто хотел вытряхнуть ее из себя. Злобин даже не заметил его внутренней бури: — А может, потому что ты слишком громкий. Даже когда молчишь. Женя резко повернулся: — Это че еще за философия? — Констатация факта, — пожал плечами Ваня. — Тебя слишком много, даже если сидишь тихо. Женя дернулся, уставился на него. «Тебя слишком много…» — эхом прозвенело внутри. И, что хуже всего, не обидело совсем. Даже наоборот. Будто именно этого он и хотел — быть «слишком много» для него. Он сглотнул, отвернулся к окну, пряча румянец. — Ну, заебись, че. Осталось только признаться, что ты без меня по жизни скучаешь. Злобин усмехнулся краем губ, не глядя: — Я бы признался, если бы это не было так очевидно. Женя чуть не поперхнулся воздухом. — Ты что, ебанулся? Ты остановиться можешь? — Ну, я серьезен, — ровно ответил Злобин. Ни тени иронии, ни привычной колкости. Просто факт. И от этого факта Жене стало жарко под воротником худи. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но язык будто прилип к небу. Самое страшное — злость не поднималась. Не хотелось огрызаться. Хотелось… Остаться в этих словах. «Господи, что со мной не так? Почему мне нравится это слышать? Это же ненормально! Мужик! Взрослый мужик! Препод, мать его! Я что, пидор теперь?! Сука, я сейчас выйду с тачки нахуй, че это за херня?!» Он сжал кулаки на коленях так, что костяшки побелели. «Нет. Это все херня. Он прикалывается. Это я накручиваю. Устал. Нервы. Все, точка». Чтобы не выдать дрожь в голосе, Женя резко бросил: — Ладно, душный, завязывай с этой своей психологией. Я себя от твоих анализов уже как твой клиент на диване чувствую. — Значит, я неплохо справляюсь, — спокойно заметил Злобин. — Справляешься, — эхом повторил Женя и сам уловил мягкость в своем голосе. Сжал зубы, добавил резко: — С ролью идиота. — Зато честно, — усмехнулся Злобин. Женя откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Понимание било очень жестоко: дальше будет только хуже. Опасные мысли лезли в голову, которых он никогда себе не позволял. И от этого становилось страшнее, чем от того самого дела, на которое они ехали.
