Без смягчающих обстоятельств

      Машина размеренно мчалась по трассе, и редкие фонари на обочине вспыхивали тусклым светом, как полусломанные маяки в темноте. За окнами деревья складывались в сплошную черную стену, и только яркие фары вырезали из этого мрака узкий коридор дороги. В салоне снова повисла тишина, тяжелая, почти гулкая.       Женя пытался сосредоточиться на чем угодно: на шуме шин, на слабом, но звучном рокоте двигателя, на прохладном ветре, пробивающемся через щель в окне. Но мысли все равно возвращались туда, где не должно вообще быть никаких «мыслей». Возвращались к нему. Боков даже сжал виски ладонями, будто хотел выжать из головы все, что там крутилось.       «Кругами гоняю в голове одно и то же, как собака за хвостом. Хватит. Хватит, блять. Не про него думай. Про дорогу, про дело. Про что угодно, только не про него.»       — Боков, — внезапно сказал Злобин, не отрывая взгляда от дороги.       — Чего? — парня передернуло от неожиданности, аж дыхание сперло.       «Ебаный ты метроном, Ваня Сергеевич, хули пугаешь так…»       — Когда приедем… Держи рот на замке, пожалуйста. Особенно перед заведующей. Ты умеешь лишнего ляпнуть.       — Спасибо за доверие, Ваня Сергеевич, — буркнул Женя, снова отворачиваясь к окну. — Прямо почувствовал себя ахуенным специалистом.       — Ты и есть специалист, — спокойно ответил Злобин. — По пиздежу.       Женя резко повернулся к нему, но увидел лишь спокойный профиль и блики фар на лице. Хотел уже огрызнуться, но… Вдруг почувствовал, как внутри смешно дернуло. Словно этот сухой укол был не оскорблением, а почти признанием того, что он, все-таки — часть всей этой сумасшедшей картины.       Он выдохнул и откинулся на спинку сидения, уставившись в лобовое стекло на темную дорогу.       — Ладно. Буду молчать, как тень, — пробормотал он, но не уколоть все равно не получилось. — Даже если ты, профессор, опять сделаешь вид, что меня тут нет.       — Ну, тебя сложно не заметить. У меня не получается, — тихо сказал Злобин.       Женя едва не вздрогнул. Тон был без издевки, без привычного холода и безэмоциональности. Просто, как факт. Честный и прямой.       — Ты специально так говоришь, да? — глухо спросил Боков, не поворачивая головы. — Чтобы у меня крыша поехала?       — Я просто говорю то, что думаю. Не знаю, почему ты так реагируешь.       «Да ну нахер…» — пронеслось у Жени в голове. Он сжал колени ладонями, чтобы не дернуться, не выдать сильную дрожь. — «Не трястись. Не трястись, слышишь, блять? Дыши, хули как школьница какая-то?»       Секунды растянулись. Машина летела вперед, а внутри — будто что-то ломалось, менялось, собиралось в новый узел. И вдруг в темноте трассы показался указатель: «Детский дом. 2 км». Злобин слегка сбросил скорость.       — Все, Боков, ухо востро, рот на замке. Тут уже не до игр.       Женя кивнул и, сам удивляясь своей серьезности, достал из рюкзака блокнот и ручку. Пальцы дрожали, но не от страха перед делом. От чего-то совсем другого.       Фары высветили узкий проселок, уводящий в сторону от трассы. Машина мягко качнулась на кочках, фары полоснули по старому забору из серых досок, кое-где перекошенных и подгнивших. За забором тянулось здание — вытянутое, двухэтажное, с облупленной штукатуркой, кривыми оконными рамами и крышей, где кое-где торчали ржавые жестяные заплаты.       Детский дом.       На подъезде к воротам ощущение было такое, будто попали не в государственное учреждение, а в забытый всеми барак. Воздух сразу стал тяжелее — пахло сыростью, мокрыми листьями, и где-то вдалеке доносился лай собак.       На крыльце горела тусклая лампа, больше похожая на фонарь из старых фильмов. Свет падал вниз, выхватывая из темноты облупленные перила и тени кустов. Вокруг — ни души. Только редкие силуэты деревьев на фоне темного неба.       Женя прижался к стеклу, пытаясь рассмотреть. Внутри у него неприятно кольнуло: «Блять… Вот тут дети живут?». Он почему-то ожидал чего-то другого — пусть бедного, но все-таки яркого, с занавесками и игрушками. А вместо этого — мрачный фасад, будто сам дышал усталостью.       Злобин заглушил двигатель. В салоне сразу повисла гробовая тишина, лишь снаружи поскрипывал металл ворот под порывами ветра.       — Приехали, — тихо сказал он.       Двери щелкнули почти синхронно. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный и сырой. Под ногами чавкнула земля. Где-то изнутри здания донесся детский крик — резкий, но больше похожий на игру. Женя невольно вздрогнул от того, как слишком контрастно это прозвучало в этой тишине. В таких стенах смеяться — это как кашлять в морге.       У входа их уже ждал мужчина в гражданке — худощавый, с усталым лицом и зажатой папкой под мышкой. Он явно был из местных оперов. Неловко кивнул, быстро бросил взгляд на Бокова, и посмотрел на Злобина.       — Иван Сергеевич? — спросил он, шагая навстречу.       — Да, — кивнул Злобин и сразу перешел к делу. — Что у вас по детям?       — Давайте внутрь. Тут неудобно, — мужчина оглянулся, словно проверяя темноту за спиной. — С заведующей поговорите сами, пожалуйста. Она на нервах… Надо показать, что за дело взялись серьезно.       Они поднялись по скрипучим деревянным ступенькам. Женя на секунду задержался — посмотрел вверх, на освещенные окна второго этажа. Там мелькнули силуэты детей. Мелкие, в пижамах, прижавшиеся к стеклу, сидели и тихо наблюдали за ними, как за чужаками. И от этих глаз — настороженных, серьезных не по возрасту, по спине пробежал холодок.       Внутри было чуть теплее, но запахи… Смесь вареной капусты, старой краски и дешевого моющего средства ударили в нос. Коридор длинный, с линолеумом, по стенам облезлые плакаты про «дружбу» и «честность». Лампочки под потолком светили тускло, оставляя углы в полумраке.       Где-то слышался топот ног и тихий смех — видимо, еще не все дети разбрелись по комнатам. Но смех звучал странно, будто вымученно, слишком резкий для такой обстановки. Злобин шел уверенно, шаги гулко отдавались эхом. Женя тащился за ним, и каждый шаг отзывался тревогой.       Он чувствовал: что-то здесь не так.       В приемной пахло крепким чаем и чем-то лекарственным, приторным, как в медпункте. Свет здесь бил ярче, чем в коридоре, но от этого обстановка не становилась уютнее: столы старые, пластик на стульях потрескался, а в углу — забытая детская кукла с выцветшими волосами, будто случайно оказавшаяся среди взрослых бумаг и папок.       Заведующая сидела за столом, руки сцеплены на коленях. Женщина лет пятидесяти, сухая, с седеющими волосами, собранными в тугой пучок. Лицо из тех, где каждая морщина говорит о годах усталости. Когда дверь открылась, она резко поднялась, будто ждала именно их.       — Иван Сергеевич? — голос дрогнул. — Слава Богу, что вы приехали…       Она шагнула навстречу, но тут же спохватилась и остановилась, будто вспомнила, что нужно сохранять дистанцию. Взгляд ее метнулся к Жене. И сразу — вопросительный, недовольный, даже колкий.       — А это?       — Практикант, — сухо отрезал Злобин. — Будет фиксировать протоколы.       Женя нахмурился, но промолчал. Внутри все равно неприятно кольнуло: чувствовал себя школьником, которого привели «на экскурсию». Заведующая тяжело вздохнула, села обратно, но не расслабилась. Пальцы все время теребили край платка на коленях.       — Двое мальчиков, — начала она, не глядя в глаза, будто стыдясь, — Сережа и Вадим. Оба из младшей группы. Первого не досчитались четыре дня назад, второго — позавчера.       Женя замер, в горле встал ком.       «Четыре дня… Четыре, блять, дня? Это не похоже на прогулку по району.»       Злобин сел напротив, сразу открыл папку, приготовил ручку. Его спокойствие резало по нервам: все движения точные, без эмоций, но от этого казалось, что он выцепит каждую деталь.       — Почему только сегодня материалы появились у нас? — его голос был холоден, почти ледяной.       Женщина съежилась, отвела глаза.       — Мы… Мы думали, что ребята сбежали. Это же дети, сами понимаете…       — Не понимаю, — выкинул с ядом в голосе Иван Сергеевич.       — Они иногда… — она запнулась, комок в горле выдал все. — Я не хотела поднимать панику. Вышли за ворота, ну… Бывает.       — Конечно. Бывает, — отрезал Злобин так, что женщина опустила голову еще ниже. — Но не когда речь идет о восьмилетках. Вы же понимаете, что это халатность?       Женя сидел сбоку, стискивая ручку так, что костяшки побелели. Внутри все кипело. Хотелось врезать словами, спросить: «Чем ты думала, карга старая?». Но язык застрял. Он только смотрел на нее, и чем больше смотрел, тем сильнее ощущал раздражение.       — Вещи одного из мальчиков нашли за территорией? — уточнил Злобин.       — Да. Ветровка и сумка Сережи. Сторож заметил у забора. Но там дальше лес… Там же собаки иногда бродят. Я не думала… — она сбилась, и голос сорвался в шепот.       Тишина повисла тяжелая. В соседней комнате что-то скрипнуло, и от этого звука Женя вздрогнул. Злобин сделал запись, поднял глаза:       — Нам нужны их фотографии и доступ в спальни.       Заведующая резко кивнула, поднялась.       — Конечно. Все, что угодно. Только… — ее взгляд дрогнул, впервые появился страх. — Найдите их, пожалуйста. Прошу вас.       — Вы за свою жопу переживаете, или за детей? — не выдержал Боков.       Почти сразу почувствовал, как на колено легла тяжелая ладонь Злобина. Сжал — резко, властно, без лишних слов. Боков замер, осекся, едва не зашипел от неожиданности.       «Блять. Будто током ударило. И ведь держит так, что не пошевелишься. Даже не смотрит на меня, а будто прижал к стене и не отпускает.»       Женя перевел дыхание — и понял, что ему будто стало тесно в груди. От этого простого прикосновения все внутри вспыхнуло: жар ударил к вискам, по позвоночнику пробежало электричество. Он не знал, что сильнее — желание вырваться или подчиниться. Злобин, не убирая руки, смотрел прямо перед собой, холодно и собранно, словно ничего не произошло.       Боков почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Потому что впервые понял: от них сейчас действительно многое зависит. Не просто бумажки и протоколы.       Он снова перевел взгляд на Злобина. Тот сидел, как всегда — ровно, сдержанно. Но глаза… глаза были холодными, сосредоточенными. Не каменными, а острыми, опасными. И впервые Бокову стало ясно: в этой серьезности есть что-то, что пугает и восхищает одновременно.       На втором этаже было гулко, половицы поскрипывали под ногами. Коридор длинный, обшарпанный: по стенам детские рисунки. Как будто дети пытаются разукрасить ад вокруг. Кое-где отвалившаяся краска. Воздух густой, с примесью пыли и старого белья.       Спальня оказалась просторной, но такой пустой, что стало не по себе. Ряды железных кроватей с одинаковыми серыми покрывалами, на подоконниках — пластиковые фиалки в облупленных горшках. Женя машинально провел пальцами по железной спинке кровати и поморщился: холодная, липкая от старой краски.       — Вот, — заведующая остановилась у двери, голос у нее дрогнул. — Эти две кровати.       Злобин двинулся сразу в угол, присел, отодвинул тумбочку. Женя увидел, как что-то блеснуло между стеной и ножкой.       — Ага… — пробормотал Ваня и вытянул из щели телефон. Черный корпус с трещиной на экране, кнопка залипла от грязи. Заведующая ахнула, подалась вперед:       — Это… Это Вадимкин! Господи, я думала, у него его давно отняли…       — Не отняли, — спокойно ответил Злобин. Он поднялся, протер корпус рукавом и, даже не пытаясь включить, протянул телефон Жене. — Держи.       Боков моргнул, даже не сразу протянул руку:       — В смысле «держи»?       — В смысле твоя работа, — сухо пояснил Иван Сергеевич. — Проверишь фото, переписки, звонки.       «Стоп. Он серьезно? Он мне дает улику, которая еще даже не зафиксирована как вещдок? Настоящую, за которую можно голову потерять? Сука, че он хочет? Доверяет, или все-таки проверяет?»       — А может сам? — Женя недоверчиво уставился на него. — Ты же у нас тут «профессор протоколов».       Злобин чуть прищурился и все же позволил уголкам губ дрогнуть:       — Я вроде сказал рот закрыть.       Женя осторожно взял телефон, и сразу почувствовал тяжесть — будто это не кусок пластика, а камень. Сжал сильнее, пробормотал:       — Ну, охуеть теперь. Я, значит, у нас айтишник.       — Хоть в чем-то пользу принесешь, — без эмоций отозвался Злобин и вернулся к осмотру комнаты.       — А если я там порно найду? — не выдержал Женя, сунув телефон в рюкзак. — Тоже в протокол вписывать?       На секунду воцарилась тишина, и только потом Ваня коротко хмыкнул, не поднимая глаз:       — Главное, чтобы не с твоим участием. Я пока не готов к такому.       — Пока?!       Секунду он просто смотрел на него, будто слова ударили по голове.       «То есть че получается… Готов будет потом? Это че за херня вообще… Это намек? Или я просто совсем на голову ебнулся и слышу намеки там, где их нет?»       В груди будто что-то дергалось и болело, искрилось. Сердце ударило слишком громко, так, что даже в ушах звенело.       «Блять, Женя, соберись. Он же просто угорает. Это просто прикол, как обычно, он всегда так прикалывается, как баран тупой. Просто знает, куда бить и бьет туда, но всего лишь смеха ради.       Да, так и есть, он же тот еще ублюдок.       Господи, я же эту фразу буду теперь крутить, как пластинку! Идиот, сука…       Все, Жека, хватит! В себя приди, иначе окончательно крышу сорвет. И похер, что хочется еще раз услышать от него подобное. Это все ненормально и про это надо забыть, забить и пойти дальше.       Я, блять, нормальный!»       Злобин уже отвернулся, дальше рыская по кроватям и шкафчикам. Женя закатил глаза, но внутри все равно кольнуло, только теперь по-другому — совсем не от подкола. От того, что ему доверили. Не на словах, а на деле. Телефон был холодный, тяжелый, но вместе с ним в рюкзак будто легла чужая жизнь, ответственность, за которую уже не отвертишься.       «Ну все, Боков. Теперь ты держишь в руках не просто чью-то судьбу, а, возможно, чужую жизнь. Вопрос только — не уронишь ли?»       Женя покрутил телефон в руках. Холодный, с трещиной через экран, кнопка липнет — сразу видно, что его таскали без чехла, падал десятки раз. Не игрушка, не безделушка — настоящий кусок маленькой жизни. От осознания ответственности стало как-то страшно. Он хотел уже сунуть его обратно Злобину, но встретился взглядом с его серыми глазами и понял: бесполезно. Решение принято.       — Проверю, — выдохнул он, убирая телефон в рюкзак. — Но нормально проверю, только дома. Тут интернет как из девяностых, батарея сдохла, да и дети кругом. — Правильно мыслишь, Боков. Хоть иногда, — коротко кивнул Злобин. — Здесь шумно и лишние уши.       Он посмотрел на Бокова дольше, чем обычно, словно чего-то ждал именно от него. В коридоре снова раздался детский топот — пара мальчишек пронеслась мимо, переговариваясь шепотом. Женя машинально обернулся: слишком светлые глаза, слишком взрослая настороженность в лицах. И от этого внутри кольнуло еще сильнее: ему нельзя облажаться.

***

      Они побродили возле ворот Детского дома и того самого забора, возле которого, по словам заведующей, нашли вещи, еще минут десять. Ничего не найдя, потому что эксперты уже были на месте и собрали все возможные улики, они сели в машину.       Машина мягко выехала с территории. Фары выхватили из темноты ворота, скособоченные деревья у обочины. Чернота за стеклом разрезалась светом, а потом снова схлопывалась, как будто дорога поглощала сама себя. Все вокруг казалось зыбким и ненадежным, словно они ехали не по трассе, а по тонкой ленте, натянутой над пропастью.       Все мелькнуло и растворилось в темноте. Женя сидел молча, рюкзак прижал к ногам так, будто внутри лежало не железо и пластик, а что-то хрупкое, живое. Словно если ослабит хватку — распадется, исчезнет.       Телефон будто прожигал ткань, тянул вниз, к земле, тяжелый, как камень. Но и отпустить его Женя не мог: будто в этих граммах пластика спрятан ключ ко всему.       — Завтра участковый будет всех проверять, — бросил Злобин будничным тоном. — Вообще всех, кто шатался возле детдома. Машины, соседи, прохожие, даже тех, кто по пьянке мимо проходил.       В его тоне не было ни сомнений, ни усталости — будто он заранее знал, что и как делать. Женя, уткнувшись лбом в холодное стекло, мрачно хмыкнул:       — Думаешь, это кто-то местный?       — Думаю, что виновный ближе, чем кажется, — отрезал Иван Сергеевич. Он говорил спокойно, но это спокойствие резало сильнее крика. — А мы с тобой будем проверять архив, все заявления о пропажах за последний год. Убедимся, что это не серия.       — А воспитатели? Заведующая? — не выдержал Женя. — Ты им веришь?       Иван чуть прищурился, руки на руле даже не дрогнули.       — Никому не верю. Пока фактов нет — все под подозрением.       Женя дернул уголком губ. Усмешка вышла нервной, почти детской. Ведь это было очевидно, что Злобин никогда и никому не доверится.       Воздух в салоне был тяжелый, запах детдома — капусты и хлорки — будто въелся в одежду, въелся в кожу, и от него никуда не деться. Жене хотелось открыть окно, вдохнуть полной грудью, пусть даже холодного и влажного ночного воздуха, но он только сильнее сжал лямку. Ночью всегда казалось, что любое движение привлечет внимание — будто сама тьма смотрит.       — Сильно на тебя давит? — вдруг спросил Злобин, не отрывая глаз от дороги. Голос его прозвучал спокойно, но в этом спокойствии слышалось нечто большее: наблюдение, привычка разрезать чужие мысли скальпелем.       — В смысле? — Женя дернулся, словно его поймали на чем-то постыдном.       — Телефон, — коротко пояснил тот. — Ты на него так смотришь, будто там бомба.       Женя усмехнулся, но улыбка вышла кривой, нервной.       — Может, и бомба, — буркнул он, отводя взгляд к окну. — Что я там увижу — хрен его знает. Может, там переписка с похитителем, а может, тупо мемы и селфи.       — И то, и другое одинаково важно, — спокойно заметил Злобин, чуть сбросив скорость на повороте. — В мелочах больше ответов, чем думаешь.       Женя закатил глаза, но спорить не стал. От Злобина впервые не веяло душнотой — наоборот, в голосе звучала какая-то уверенность, которая цепляла. И цепляла так, что хотелось прикусить язык, чтобы не спросить: «а ты правда так думаешь?»       За окном проплывали редкие указатели, бледные огни деревень, застывшие, будто мертвые. Женя поймал свое отражение в стекле: лицо уставшее, глаза покраснели, губы сжаты. Но рядом сидел он. Вечно ровный, каменный. И именно это почему-то удерживало от паники и тревоги.       «Может, он правда из камня вырублен?»       Боков вертел лямку рюкзака, стараясь держать язык за зубами от греха подальше, но все равно не выдержал:       — Слушай, профессор… Ты серьезно думаешь, что я что-то найду?       — Думаю, ты наконец перестанешь ныть и займешься делом, — сухо сказал Злобин, но в словах совсем не было ни капли злобы.       — А если там пусто? — не отставал Женя.       — Значит, ты зря потратил время.       — Ахуенно мотивируешь, — хмыкнул Боков. — Тебя бы в коуч-тренеры. И в конце тренинга заголовок: «Если не получилось — значит, ты лох».       — Я бы сказал: «значит, ты Боков».       — Пошел ты, а, — выдохнул Женя, но уголки губ дрогнули. — Хотя, знаешь… Ты меня почти вдохновил.       — Это как? — в голосе Злобина не было насмешки, скорее легкий интерес, будто он и вправду хотел понять логику этого сумасшедшего пацана.       — Ну… Если даже такой унылый мудак, как ты, верит, что я справлюсь — значит, может, правда справлюсь.       Злобин бросил на него короткий взгляд, и в глазах мелькнуло то самое — не издевка, не холод, а что-то живое. Настоящее. И от этого у Жени внутри будто воздух перехватило.       — Я не «верю», — спокойно сказал он. — Я знаю.       Женя замер, будто удар получил. Сначала хотел съязвить, уже почти сорвалось что-то колкое, но слова застряли, как кость в горле. Он отвернулся к окну, голос стал в разы тише:       — Иногда ты говоришь так, что у меня мурашки.       — Это плохо?       — Это ненормально, — огрызнулся он, слишком быстро, чтобы скрыть дрожь. — Мужик взрослый, а мурашки… Я че, школьница, что ли?       — Ну, знаешь, школьницы бы тебе позавидовали, — спокойно отрезал Злобин.       Женя взорвался и заерзал на сидении:       — Ты ахуел?! — он резко повернулся к нему. — Это вообще что сейчас было?       — Констатация факта.       Женя пару секунд молчал, вытаращившись на него, потом сжал кулаки и рассмеялся нервно:       — Господи, ну ты и сука. Специально же, да? Чтобы у меня мозг вскипел.       — А он и так кипит, без моей помощи, разве нет? — сказал Злобин, наконец позволив себе легкую усмешку.       Женя не ответил, только уставился в дорогу, румянец ударил в щеки. В груди все спуталось — раздражение, тепло, злость, что-то липкое и сладкое одновременно. Словно внутри завелся зверек, который не умолкал.       И самое страшное — он поймал себя на том, что не хочет, чтобы эта дорога заканчивалась. Чем дольше они будут ехать, тем дольше можно прятаться в этой темноте, в этих диалогах, где все переворачивается, но именно от этого становится легче.       — Ты иногда такие штуки ляпаешь… — пробормотал Женя, сдвинув брови и уставившись в стекло. — Я потом целый день голову ломаю, это у тебя шутка была или правда.       Голос его звучал будто невзначай, но внутри все клокотало. Каждый раз, когда Злобин выдавал что-то подобное, Женя чувствовал себя идиотом: снаружи он изображал хмурого циника, а внутри вскакивало то самое дурацкое ощущение, от которого трудно дышать. Хотелось, чтобы оно навсегда пропало. И чтобы не уходило.       — А какая тебе разница? — отозвался тот ровно, даже не поворачиваясь.       Женя дернулся, как от удара. Легкая тень обиды промелькнула внутри.       — Разница огромная, — буркнул он, стиснув лямку рюкзака так, что костяшки побелели. — Потому что если это шутка, я могу ржать и снова сказать тебе, какой ты конченный мудак. А если правда… Тогда, блять, не знаю, как на это реагировать.       Слова сорвались грубо, но под ними чувствовалось другое — страх. Страх, что в итоге это все окажется злой шуткой и приколом, а нелепые чувства и ощущения внутри так и останутся, чтобы ебать ему мозг и свести с ума.       И Злобин, конечно, уловил это. Как же по-другому… В салоне стало тесно, будто воздуха не хватало. Мотор гудел ровно, стрелка спидометра плавала в одном положении, дорога не кончалась. Но внутри у Жени все прыгало, билось, как птица, загнанная в клетку.       — Реагируй как хочешь, — наконец сказал Злобин. Его голос был спокойным, ровным, но под этой ровностью будто теплилось что-то опасное. — Но не тормози.       — В смысле? — дернулся Женя, резко повернувшись.       — Ты же сам себе мешаешь, — спокойно пояснил Иван. — Сначала лезешь в каждую тему, сам задаешь странные вопросы, а потом пугаешься того, что услышал.       — Ты психолог хуев, да? — Женя вскинул голову, глаза блеснули обидой. — Решил меня тут по дороге на сеанс загнать?       — А разве плохо, что хоть кто-то тебя слушает? — тихо спросил Ваня.       Фраза прозвучала почти небрежно, но ударила точнее любого упрека. Женя резко отвернулся к окну. Горло пересохло, пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Хотел выругаться, пошутить, уйти в привычные колкости. Он зажмурился, будто от яркого света, а в голове крутилось одно: «Почему именно он? Почему у него получается за пару слов меня так выбить?»       Боков резко фыркнул, будто отгоняя мысли:       — Слушай, профессор, у тебя талант — за пару слов у человека башку взорвать. Может, ты мимо следствия вообще в психиатры промахнулся?       — Будь я психиатром, ты бы ко мне первым пришел? — спокойно спросил Злобин.       — Да не в жизнь! — Женя вскинул голову, но улыбка все равно дрогнула. — Я скорее в окно выйду, чем буду у тебя на кушетке ныть.       — Ты и так ноешь отлично. Без кушетки.       — Ты мудак, — отрезал Женя, но в голосе больше смеха, чем злости. Он сам слышал, что прозвучало это мягче, чем хотелось. — И ты бы без меня вообще сдох от скуки, — огрызнулся Женя, не оборачиваясь.       Пару секунд была тишина. В этих секундах можно было утонуть: только мотор, только дорога и напряжение между ними, натянутое, как струна.       Потом Иван Сергеевич неожиданно спросил чуть громче, чем обычно:       — Ты почему так упорно делаешь вид, что я тебе не нравлюсь?       Женя чуть не поперхнулся воздухом. Удар был такой точный, что казалось, Злобин вытащил из него самую спрятанную и страшную мысль и положил на ладонь, чуть ли не ткнув туда лицом.       — Чего, блять?!       — Чего? Вопрос нормальный, — невозмутимо сказал Злобин, глядя на дорогу. — Ты же сам все время крутишься рядом.       «Крутишься рядом». Блять…       Женя вспомнил, как сам цеплялся к Ване с идиотскими репликами, когда тот молчал. Как специально подшучивал, чтобы выбить хоть слово. Как чувствовал пустоту, если Злобина не было рядом.       Сердце стукнуло сильнее, и Женя понял, что замолчал слишком надолго. Горло пересохло.       — Я… Я кру… — Боков уставился на него, потом махнул рукой, не находя слов. — Ты ебанутый, профессор. Точно прям, я на сто процентов уверен. Слышал такое хоть раз?       — Каждый день, — кивнул Ваня. — Обычно от тебя, кстати.       Женя вжал голову в сиденье, пытаясь скрыть пылающие уши. Но внутри клокотало другое: злость на самого себя. Потому что он вдруг понял — Злобин попал точно в центр. Это не придирка, не издевка. Это факт.       Он правда делал вид. Дергался, ржал, строил из себя циника, лишь бы не показать, что ему рядом с этим каменным, упрямым мужиком становится… Хорошо. Слишком хорошо. Так, что мозги плавятся.       Женя ощутил, будто его поймали за руку. Ваня произнес вслух то, что он сам боялся сформулировать. И от этого стало одновременно мерзко и странно тепло.       «Сука… Он же прав. Вот реально прав. Я кручусь, как мотылек возле лампы. И чем сильнее отрицаю, тем смешнее выгляжу».              Хотелось провалиться в обивку сиденья, но никак не получалось.       «Да пошел ты… Ну правда, что я, блять, баба, что ли? Или хуже — пидор, чтоб так на мужика реагировать?!»       Мысль обожгла, и от этого стало еще противнее. Хотелось выругаться, сплюнуть, оттолкнуть все это, послать. Но куда там.       — Ты это специально сказал, да? Чтобы у меня мозг, нахуй, вскипел.       — А он и так кипит, — Злобин позволил себе короткую усмешку. — Даже без меня.       — Да пошел ты… — выдохнул Женя, но улыбку уже не смог удержать. Она сама прорывалась, как вода сквозь щели.       Женя уставился в боковое окно, чувствуя, как щеки жжет огнем. Но внутри — дернулось, кольнуло и потянуло так, что выругаться вслух хотелось только для того, чтобы заглушить этот странный, предательский кайф от всего происходящего.       — И вообще… Я не делаю вид.       — Нет? — Ваня чуть приподнял бровь, но глаз от дороги не отвел.       — Нет. Ты правда мне не нравишься. Ты меня бесишь, изводишь, душнишь! — Женя рубил слова, как топором, будто хотел перерубить собственные мысли. — Вот прям каждое твое «Боков» хочется записывать и потом сжигать, и тебя следом. Самый ебнутый и конченный человек в моей жизни!       — Ага, хорошо. А улыбаешься почему? — спокойно спросил Злобин.       Женя резко замолчал. Поймал свое отражение в окне — губы и правда дрожат в усмешке. Хотелось ударить себя, лишь бы стереть эту идиотскую улыбку.       — Пошел ты, — тихо сказал он, отвернувшись обратно к стеклу.       Злобин позволил себе короткий смешок, низкий, тихий, как будто невольно сорвался, но сразу накинул маску серьезности:       — Слишком легко читаешься, студент.       — Заткнись, — буркнул Женя, но сердце уже колотилось так, что ремень безопасности на груди казался удавкой. — И смотри на дорогу, пока нас в кювет не выебало.       — Я и так смотрю, — невозмутимо сказал Ваня. — Но то, что ты краснеешь, как рак, слишком заметно, даже если не приглядываться.       Женя вскинулся, уставился на Злобина большими глазами:       — Сука, — он зажал лицо руками, но смех все равно вырвался. Он захлебнулся им, и стало даже легче. — Господи, я реально с ума схожу рядом с тобой, как же ты меня достал.       Злобин ответил чуть тише, почти как факт:       — Привыкай.       И снова тишина. Но теперь она не давила, а, наоборот, распирала изнутри, оставляя ощущение, что граница между игрой и чем-то другим уже давно стерлась.