Без смягчающих обстоятельств

      Машина медленно подъехала к десятиэтажному зданию и замерла у обочины. Яркий свет фар выхватил облупленные стены общаги, грубый бетонный подъезд и окна, из которых несло разными жизнями: где-то бухали и орали, где-то музыка гремела, где-то горел только тусклый настольный светильник — скорее всего, кто-то долбил конспекты.       Но все это было далеко — там, за стеклом и пролетами этажей. Здесь, в салоне, стояла совсем другая тишина. Тяжелая, теплая, в которой слышно было только, как щелкает остывающий мотор, и как у Бокова слишком громко бьется непослушное сердце.       Женя выдохнул, дернул пряжку ремня из замка. Тот с противным щелчком шумно вернулся на место. Но дверную ручку он так и не тронул. Сидел, прижав рюкзак к коленям, словно это не мешок с тетрадками и уликой внутри, а спасательный круг.       «Все, приехали. Надо выйти. Ну, чего ты как дебил уселся? Взял рюкзак и вперед. Три шага до подъезда. Даже если дождь хуярит — похер, ты же не сахарный.       Но нет, блять, сидишь, как будто тебя тут прибили. Идиот. Тупой. Еще немного, еще минута. Будто если уйти — обрежется что-то…»       Злобин выключил фары. Салон погрузился в полумрак, и только фонари во дворе пробивались сквозь стекло, рисуя неровные тени на его лице. И все-таки он был красивым.       У Вани лицо такое, что на него невозможно смотреть спокойно. Вроде ничего особенного: ровные черты, правильные линии, но именно в этой правильности и есть то, что сбивает дыхание. Лоб высокий, чуть морщится, когда он думает, и от этого хочется знать — о чем именно, в каждую секунду. Брови густые, прямые, будто нарисованные твердой рукой — иногда от них взгляд кажется строгим, тяжелым, а иногда, когда он чуть поднимает их, будто удивляется чему-то, — совсем мягким.       Глаза… Суки яркие. Голубые. Но не пустые, а такие, что в них утонуть легко. Они как сталь: холодные, когда он отстраняется, и вдруг живые, почти светлые, когда на долю секунды что-то прорывается наружу. И именно за эти секунды Женя готов цепляться, как за воздух.       Нос прямой, аккуратный, будто специально выточенный, губы — тонкие, но когда он усмехается, уголки поднимаются так, что внутри все переворачивается. Улыбка у него вообще редкая, но от этого еще хуже: она неожиданная, тихая, и будто только для тебя. И тогда все лицо меняется: с холодного и собранного становится живым, настоящим, человеческим.       А челюсть — резкая, сильная, будто из камня. Как и сам он. И когда смотришь на профиль — думаешь, что перед тобой скала. Но стоит ему чуть повернуть голову, взглянуть из-под бровей — и понимаешь, что в этой скале прячется огонь.       И в этот момент Жене хочется либо заорать от злости, что Ваня умеет быть таким, либо сдохнуть от того, как сильно тянет к нему. Боков невольно уставился — будто боялся, что если отвернется, все исчезнет.       — Боков, — голос прозвучал низко, спокойно, но с тем оттенком, от которого у Жени каждый раз пробегал холодок по спине. — Чего сидишь?       Парень дернулся, как будто его застукали на месте преступления.       — Да я… Да так, — скомканно ответил он, быстро опустив глаза. — Задумался просто.       — Бывает, — коротко сказал Злобин, положив руки на колени.       И все. Тишина снова захлопнулась, как крышка гроба. Как капкан, в который Боков попал и не знает, как разжать тиски. Женя почувствовал, что если не скажет что-то сейчас, то задохнется.       Он вдохнул — и выпалил:       — У тебя вообще есть хоть один близкий человек?       Слова вылетели резко, будто кто-то в темноте стукнул по тормозам. Женя сам охренел от своей наглости. Злобин медленно повернул голову, посмотрел прямо на него. Глаза серые, холодные, но в них мелькнула еле заметная искра.       — Так… И что это сейчас было?       — Вопрос, — буркнул Женя, снова уставившись в лобовое стекло. — Ну, реально. Ты ж в универе ходишь вечно один, на работе один, ешь, наверное, тоже один. Вот я и задумался, есть ли у тебя кто-то, кто тебя не считает конченым душнилой и терпит?       Секунда, другая. Молчание начало затягиваться. Только щелчок за окном нарушил тишину — где-то захлопнулась дверь подъезда. Ваня хмыкнул. Не громко, а так, будто внутри качнулся тяжелый камень.       — Есть.       Женя даже повернулся, брови подпрыгнули.       — Да ну? — в голосе прозвучала дерзость, но внутри все съежилось. — И кто же этот герой?       — Сомневаюсь, что тебе понравится ответ.       Боков скривился, как от чего-то противного.       «Ну, конечно. Сейчас назовет какую-нибудь бабу, и я буду сидеть тут, как дебил ревнивый. Как со Светой этой. Вот же идиот…       Или еще хуже — какого-то коллегу, которому он доверяет больше, чем мне. Так, стоп! А с чего ему вообще мне доверять? Логично, что я для него вообще на последнем месте в списке. Если вообще там буду…       Ну пиздец, зачем я это спросил? Хотел просто время потянуть, а теперь сам себя загнал. Пиздец».       — Только не рассказывай, что это твоя собака в детстве, — попытался он скинуть неловкость на шутку.       — Нет, Боков, — Злобин снова повернулся к дороге, будто там было что-то важнее. — Близкий человек у меня один. Тот, кто постоянно рядом, даже когда сильно бесит.       Женя моргнул. Сначала раз, потом еще. Словно его огрели по голове чем-то тяжелым.       «Это… Блять, что это сейчас было? Он так сказал спокойно, будто опять прогноз погоды рассказывает. Но это же намек, да? Или я ебнулся и слышу намеки там, где их нет? Господи, профессор, ты меня реально убьешь такими словами… Блять, невозможно уже!»       Руки дрожали, будто его окунули в ледяную воду. Он сжал лямку рюкзака так, что костяшки побелели. Хотел сказать колкость, но в горле встал неприятный ком.       — Ладно, — выдавил наконец, и голос предательски дрогнул. — Ты явно не про меня. Я-то только умею ныть и мешаться под ногами.       — Заметь — это ты сказал, а не я, — Злобин чуть дернул уголком губ.       И все. Он снова замолчал, будто поставил точку. Женя сидел и чувствовал, как сердце колотится так громко, что наверняка слышно в салоне.       «Сука… Что он сейчас сделал? Это был намек? Проверка какая-то? Прикол просто? Да что он хочет от меня?! Или я опять все придумал? Блять, я с ума схожу. И все равно не хочу выходить».       Женя по привычке дернул дверную ручку, но не до конца. Замер. Щель впустила в салон кусок уличного шума: визг девчонок, глухой бас из чьей-то колонки, запах сигаретного дыма. Все это ударило сразу, как будто кто-то раскрыл крышку кастрюли и запах накатил.       Боков скривился и аккуратно закрыл дверь обратно. Металл глухо щелкнул. Тишина снова накрыла их обоих, как купол.       «Вот, блять… Все же правильно сделал. На кой черт мне это? Там — ор, дым, срач, эта вонючая общага. А здесь… Тишина. Здесь хотя бы можно дышать. Пусть и в горле ком стоит, пусть мысли скачут, как бешеные. Но тут лучше.       С ним лучше.».       Он покосился на Злобина. Тот сидел ровно, будто из камня высеченный, руки на коленях, взгляд вперед. Вроде бы все так же, как всегда. Но Женя кожей чувствовал: он все замечает и отмечает. Каждое дерганье, каждый вдох. Каждый взгляд.       — Чего? — буркнул он, будто оправдываясь. — Я подумал… Ну, еще минутку посижу.       — «Минута — всего лишь маленькая капелька вечности.», — сказал Ваня спокойно, даже без усмешки.       Женя дернулся, пытаясь понять:       — Ты че, философ?       — Просто цитата интересная, — Злобин не отвел взгляда от дороги. — Хочешь сидеть — сиди.       «Блять… Вот это добил, круто. «Хочешь сидеть — сиди». Да он специально так говорит, чтобы у меня крыша поехала. Я уже не понимаю: это подкол или серьезно? И если серьезно, то какого хрена от этого внутри так екает?»       Боков отвернулся к окну. Свет фонаря цеплял отражение его лица: глаза красные, губы сжаты. Он выглядел так, будто только что отмахивался от чьих-то слов — а на самом деле, в сотый раз пытался отмахнуться от самого себя.       Он выдохнул, постучал пальцами по рюкзаку.       — Не люблю я в общагу заходить, — вдруг пробормотал, сам удивившись, что сказал это вслух.       Иван Сергеевич чуть повернул голову.       — Почему?       — Да там… Шумно как-то, — Женя дернул плечом. — Все друг друга терпеть не могут, но носятся, будто семья. Только Надя с Валерой нормальные. Но все равно шум сплошной. А мне это нахуй не надо.       Ваня молчал, будто ждал продолжения. И это молчание было хуже любых слов. Женя вздохнул и добавил, почти шепотом:       — И каждый раз, когда дверь за собой закрываю… Я будто в клетку захожу.       Он осекся. Сам охренел от того, что сказал. Никогда бы не признался никому, а тут — взял и вывалил. Будто кто-то дернул стоп-кран, и слова сами вылетели наружу. Он ведь никогда этого никому не рассказывал. Ни друзьям, ни девчонкам, ни даже Наде, хотя она знала его лучше всех.       Не рассказывал, что общага душит его. Что каждый раз, когда он открывает дверь, вдыхает этот привычный запах дешевой лапши, табака и хлорки — внутри что-то сразу обрывается. Будто в клетку входит. Крики, смех, музыка за стеной, чужие разговоры, вечная толкучка — все это гудит, как огромный улей. И в этом улье нет ни одного угла, где можно спрятаться, остаться одному, чтобы стало тихо.       Только вот дело было даже не в общаге. Просто каждый раз, когда он туда заходил, в голове включался другой звук. Тот самый голос.       Отец.       Нет, он не бил. Никогда. Так даже легче было бы, наверное. Синяк проходит, перелом срастается. Научился бы защищаться или хотя бы ненавидеть за боль. А вот от слов не защищаешься. Они липнут, оседают внутри и начинают звучать твоим же голосом.       — Ты никчемный кусок говна.       — Ты никогда ничего не добьешься.       — Лучше бы ты сдох еще в утробе.       — Такой сын мне нахуй не сдался. Позорище.       Каждый день. Изо дня в день. Не крик даже — спокойное, ледяное бормотание. Будто факт, который не оспаривается.       И этот голос не прекращался ни на минуту. Даже когда отец был в другой комнате, даже когда Женя убегал к друзьям или закрывался в ванной. Он все равно звучал. Он научился вставлять наушники, включать музыку на полную, но сквозь любой звук пробивался этот шепот: «ты ничего не стоишь».       И Боков часто задумывался:       «А правда ли физическое насилие хуже эмоционального? Когда бьют — это больно, но хотя бы ясно, что ты пострадал. А когда тебе каждый день вдалбливают, что ты никто, ты начинаешь в это верить. Сам себя добиваешь. Может, синяк и правда легче, чем это…»       Он уткнулся лбом в холодное стекло. Губы дрогнули.       «И самое страшное — иногда я ловлю себя на том, что думаю его словами. Сам себе их повторяю. Будто я и есть он. Вот от этого хочется выть».       Ваня даже немного не усмехнулся, не перебил. Просто кивнул.       — Да… — тихо, без эмоций. — Понимаю.       «Пиздец. «Понимаю». Спокойно, без прикола. Просто так. Блять, и ведь я поверил. Вот сижу и верю, что он реально понял. Что он и правда внутрь залез, все увидел и понял. Профессор, сука… Ты меня сломаешь окончательно».       Женя вцепился в рюкзак, сжал зубы.       — Ну и че ты сидишь? — резко сказал он, пытаясь перевести стрелки. — Давай уже, скажи свою фирменную хрень: «Боков, ты ноешь, как пенсионер», «Боков, я тебе не жилетка».       — А зачем? — Ваня повернул голову. Взгляд спокойный, ровный, но в нем было что-то тяжелое, будто лезвие. — Ты же любишь сам за других додумывать. Пусть так и будет.       Женя дернулся, чуть не выругался. Хотелось хлопнуть дверью, убежать — но ноги не шевелились. Сидел, как вкопанный.       «Блять… Да я сам себе яму вырыл. Он меня раскусил, как консервную банку. Теперь сиди и красней, как последний дебил. А уходить все равно не хочется. Хоть тресни, не хочется».       Он шумно втянул воздух.       — Ладно, — сделал вид, что собирается открыть дверь снова. — Я пошел, а то ты еще подумаешь, что я тут ночевать собрался.       — Я уже подумал, — спокойно сказал Злобин, даже не повернув головы. — Только ни подушек, ни пледа.       Женя замер. Секунду тупо хлопал глазами, как будто не расслышал.       — Чего, блять?       — Что ты собрался ночевать, — пояснил Ваня тем же тоном, будто говорил о погоде. — И не можешь решиться вылезти.       Женя чуть не подавился воздухом.       «Ебаный цирк… Он же не шутит. Это не издевка. Он реально сказал это, как факт. То есть, по его версии, я тут устроился уже с тапочками и кружкой чая? Сука, профессор, ты меня прикончишь».       Он дернулся, будто хотел что-то возразить, но язык запутался.       — Слышь, — наконец выдавил он, слишком громко. — Я не такой идиот, вообще-то.       — Угу, — коротко отозвался Злобин, слегка кивнув. Ни насмешки, ни холодности. Просто констатация.       Женя вскинулся, уставился на него:       — Ты че, серьезно думаешь, я тут… Типа… Специально задерживаюсь?       — А разве нет? — Ваня медленно повернул голову, и серый взгляд скользнул по нему так спокойно, что Жене стало некуда деться. Легкая ухмылка коснулась губ Злобина.       Ком в горле встал сразу. Он почувствовал, как щеки горят, как сердце колотится, будто его застали за чем-то грязным. Женя попытался рассмеяться — вышло рвано, нервно:       — Господи, профессор, ты ебанутый. Реально. Ты сам придумываешь и сам же веришь. Я, вообще-то, сижу тут, потому что мне, блять, лень просто. Ну, или потому, что у тебя музыка не играет, и в салоне тихо. Понял?       — Понял, — сказал Злобин. Но глаза не отводил.       И это было хуже любых слов. Женя выругался про себя, вцепился в рюкзак, словно в спасательный круг.       «Да все уже, хватит. И так яму себе вырыл нормальную. Вылезай уже. Пока не ляпнул еще какую-нибудь хуйню. Пока не признался в том, что самому страшно произнести».       Он резко дернул ручку двери, но задержался, не выходя. Секунду просто сидел с приоткрытой дверью, холодный воздух врывался внутрь, и казалось, что он стоит на пороге чего-то большего, чем общажный двор.       — Ну, я пошел, — сказал он глухо, будто извинялся.       — Иди, — отрезал Злобин.       Женя вышел, хлопнул дверью чуть сильнее, чем нужно. Воздух двора был резкий, пах сигаретами и сыростью. Он стоял, уткнувшись взглядом в светящиеся окна, а сердце колотилось с безумной силой.       «Да иди ты, Боков… Уйди уже, блять. Пока совсем не поехал», — пронеслось в голове у Злобина.       «Блять… Я реально не хотел уходить», — думал Женя.

***

      Коридор общаги встретил его всем набором «уютов»: запах лапши «Доширак», сигаретный дым, чей-то смех вперемешку с руганью. Двери хлопали, где-то вдалеке играла колонка, выбивая басы так, что дрожали стены. Женя шел быстро, но внутри все еще оставался в той машине. В каждом шаге — ощущение, что он идет не в комнату, а отрезает что-то важное.       На этаже сидела Надя. Босая, в растянутом свитере, с сигаретой в пальцах. Дым от нее тонко тянулся к потолку. Она сидела расслабленно, но глаза — внимательные, как всегда. Надя вообще умела смотреть так, что становилось неуютно: будто насквозь видит.       — Ну привет, мой любимый, — сказала она тихо, и уголки губ дрогнули. — Как день?       Женя поморщился, закинул рюкзак повыше на плечо.       — Не хочу разговаривать… Извини.       — Так, ладно… — Надя закусила губу, тихо усмехнувшись. Потом подняла голову, внимательно посмотрев прямо в глаза. — Но ты мне расскажи, кто у тебя в глазах такие костры развел, что ты как новогодняя елка светишься? — она стряхнула пепел в банку из-под газировки и склонила голову набок.       Женя огрызнулся, хотя не хотел вообще грубить лучшей подруге:       — Я всегда так выгляжу, че за допрос?       — Нет, — отрезала Надя спокойно, с улыбкой на лице. — Ты всегда выглядишь иначе, будто мир тебя заебал. А сейчас ты выглядишь так, будто тебя кто-то конкретный заебал.       Он слишком очевидно дернулся, буркнул:       — Ой, иди ты…       На эмоциях резко в комнату вошел, а Надя — за ним. Валеры не было, он предупредил еще с утра, что поедет на неделю домой, какие-то документы нужно было собрать для будущей практики. Сегодня это было как никогда кстати.       Комната встретила знакомым хаосом: кровать не застелена, на столе тетрадки, кружка с засохшим чаем, кеды под стулом. Женя бросил рюкзак на стол и тяжело плюхнулся на кровать. Надя устроилась рядом, забрала у него подушку и обняла ее, как игрушку.       — Чего молчишь, Боков? — протянула она, щурясь. — Я думала, ты сейчас завалишь меня рассказами про дела, кровь, интриги. А ты сидишь, как на похоронах.       Женя повернулся к стене, уныло вздыхая.       — Ничего не хочу рассказывать.       — Странно, — усмехнулась она. — Даже жаловаться на жизнь не будешь?       «Блять… Она права. Обычно я вываливаю на нее все, что в голове. А сейчас не могу. Потому что это не про дела. Это про него. А про него я вслух говорить не готов. Даже Наде.       Даже себе.»       Женя тяжело выдохнул, уставившись в потолок.       «Да и как я скажу? Это же… Не должно этого быть. Это ненормально. Не должно так быть, и все. Мужик о мужике — это бред. Фу. Если я хоть слово произнесу — все, конец. Меня заклюют — она, он, вообще все. И я сам. Если я произнесу вслух, значит — это правда. Значит, я смирился.»       Надя, будто чувствуя его мысли, отложила подушку, подтянула колени и посмотрела на него долго, пристально.       — Жень… — тихо сказала она. — Ты сегодня какой-то другой.       Он резко сел, будто его огрели чем-то по голове.       — Я нормальный! — и сам понял, что прозвучало это так, будто оправдывался.       Надя усмехнулась, но не со злостью. Скорее с пониманием.       — Ага. И уши у тебя нормальные. Прямо белые-белые, не красные.       Надя фыркнула, но глаза у нее были внимательные, слишком. Она знала его очень давно, видела во всех состояниях: и бухим в сопли, и злым, и влюбленным по уши. Поэтому ее взгляд резал сильнее любых слов.       — Короче, — облокачиваясь к стене и устремив взгляд в потолок, Надя начала. — Ты не расскажешь, но я и так вижу. Ты весь светишься. Только не от счастья, а как лампочка, в которую ток хреначит, — спокойно сказала Райкина. — И, знаешь, мне даже не надо угадывать, кто тебя так пробивает.       Женя резко отвернулся к окну, где тускло светился фонарь.       «Блять… Она же все понимает. Вот реально все. И ведь даже имени не называет, а я уже кипячусь. Сука… Надя — лучший друг, и именно поэтому она меня разденет до нитки быстрее любого».       — Надь, реально, давай просто помолчим? — Женя закрыл лицо руками и сказал слишком вымученно.       — Ладно, влюбленный идиот, я молчу, — Райкина закатила глаза и комната погрузилась в тишину.       Боков лежал на кровати, раскинувшись, и уткнулся в потолок так, будто там был единственный безопасный кусок мира. Мысли прыгали одна на другую, как воронье: фары машины, холодный голос Вани, эта фраза про «близкого человека», которая теперь свербела в голове, как заноза.       Телефон на столе мигнул экраном. Просто пустяковое уведомление — но у Жени сердце все равно подпрыгнуло, будто именно он написал. Он сам удивился, как резко подскочил и схватил его. Надя сидела рядом с ним, снова обняв его подушку, и смотрела. Она никогда не задавала лишних вопросов — просто ждала, пока он сам сломается.       Женя уткнулся в экран, трясущимися пальцами открыл чат и набрал два слова. Резко стер. Набрал другое сообщение — снова стер.       Пальцы дрожали. Надя наклонила голову, мягко усмехнулась:       — Ты сейчас такой, будто пишешь признание в стихах.       Женя дернулся, но не вспыхнул, только закатил глаза:       — Надь, не начинай.       — Хорошо, — легко согласилась она. — Но ты все равно весь светишься, давно такого не было. Это даже мило.       «Мило… Ну, ахуеть теперь. Я тут сижу, будто меня током бьет, а она говорит «мило». Заебись».       Он снова посмотрел в экран. Там мигали всего два слова, которые он написал, но сам не понимал «а нахуя?»:              Тупорылая малолетка       Ты дома?       И все. Никаких «как дела», никаких смайликов. Просто глупый вопрос. Но от него внутри все сжалось.       — Ладно, — пробормотал он, как будто оправдывался. — Просто спрошу. Просто из интереса. И точка.       — Просто спроси, — тихо подтвердила Надя.       Он глубоко вдохнул, нажал кнопку «отправить». Звук отправки сообщения прозвучал слишком громко. Телефон полетел на стол, а Женя закрыл лицо ладонями.       — Ну и придурок, — выдохнул он в пустоту.       Надя встала, коснулась его плеча рукой и мягко сжала.       — Придурок, да, — слегка засмеялась Райкина. — Но это нормально. Хуже, когда вообще ничего не чувствуешь.       Он хотел возразить, но слова застряли. В груди стало тесно и светло одновременно. Надя пошла к двери и на ходу усмехнулась:       — Когда ответит, не делай вид, что тебе все равно. У тебя это очень плохо получается.       Дверь тихо захлопнулась. Женя остался один, сердце бухало так, что звенело в ушах. Экран телефона снова мигнул. Женя уставился в экран, сердце колотилось так громко, что казалось — соседи услышат. Экран мигнул, вибрация дрогнула по столу.       Душный гандон       Дома. А ты что не спишь?       Женя схватил телефон, пальцы задрожали еще сильнее.       «Блять, он ответил. Так просто, спокойно. Как будто ничего особенного. «Дома». Ну да, а я тут чуть не сдох, пока это писал. И что теперь? Что ему сказать? «Да, я не сплю, потому что думаю о тебе, как долбоеб»? Отличный вариант, Боков.       Господи, что я делаю… Я мужик, а веду себя как девчонка, которая ждет смс от принца. Фу, блять. Если кто-то узнает — мне конец. Да и самому стыдно. Меня же с детства учили: нельзя, неправильно, грязно. А я тут сижу и улыбаюсь, как идиот.»       Он набрал: «Да просто не спится» — и стер. Затем набрал: «Дело крутится в голове» — и стер снова. В итоге написал:       Тупорылая малолетка       Да, не получается. В общаге шумно.       Женя отправил и тут же застонал, уткнувшись в подушку.       «Господи, какой я идиот. «В общаге шумно». Да кого это вообще волнует?!»       Ответ пришел быстро, будто Злобин и не выходил из чата.       Душный гандон       За 4 года не привык? Там всегда шумно.       Женя закатил глаза, громко хмыкнул в подушку.       «О, спасибо, профессор. Может, ещё лекцию прочтешь про то, как жить в общаге?»       Пальцы снова побежали по экрану:       Тупорылая малолетка       Ты как дед, реально. Все время нравоучаешь. Может, книжку напишешь? «Как выжить студенту. Автор: Злобин, зануда и мудак»       Отправил. И замер.       «Все, точно перегнул. Сейчас либо промолчит, либо пошлет. Зачем я это написал? Дурак, тупой идиот…»       Экран снова быстро мигнул.       Душный гандон       Название хорошее. Тебя в соавторы возьму. Раздел «как правильно ныть, чтобы всех заебать.»       Женя хлопнул себя по лицу и расхохотался в подушку. Смех вышел нервный, но в груди стало теплее.       «Он подколол, но… Не холодно. Не вонзил, как нож. А будто подхватил мяч и перекинул обратно. Сука, вот от этого и сносит крышу».       Женя уткнулся в телефон, уже не пряча улыбку. Одновременно хотелось смеяться во всю силу и злиться.       Тупорылая малолетка       Ага, отлично. Я буду писать про нытье, а ты — про то, как строить из себя каменную статую.       Он отправил и тут же закусил губу. Телефон дрогнул меньше чем через минуту.       Душный гандон       Каменная статуя хотя бы выдержит твой поток слов. Полезный навык.       Женя захохотал, вскинул подушку и уронил ее на лицо, чтобы не слышали соседи.       «Господи, это он реально шутит? Неужели у него есть чувство юмора? Вот же гад… Сидит, пишет сухим текстом, а у меня сердце как сумасшедшее колотится».       Он снова уткнулся в экран.       Тупорылая малолетка       Слушай, ты иногда пишешь так, будто я у тебя один собеседник на свете.       Палец завис. Мысль слишком прямая. Уже хотел стереть, но отправил. Поздно уже заднюю давать. Сердце ухнуло вниз.       «Ну вот, красавчик. Теперь он подумает, что ты совсем поехал. Сейчас напишет: «У меня есть работа, отвали».»       Дисплей мигнул коротким сообщением:       Душный гандон       А разве нет?       Женя застыл, в горле пересохло. Несколько секунд тупо смотрел на экран, будто слова сами должны исчезнуть.       «Че, блять… «А разве нет?» Он че, прикалывается? Или… Это серьезно? Господи, Ваня, ну зачем ты так пишешь… Я ж теперь сдохну до утра».       Он набрал: «Ты специально так пишешь, да?» — и стер. Потом: «Я не твой единственный собеседник, у тебя еще коллеги» — и тоже стер.       В итоге вышло совсем коряво:       Тупорылая малолетка       Ты заебал. Я теперь буду сидеть и думать, пошутил ты или нет.       На этот раз ответа не было сразу. Минуты две экран молчал, и каждую секунду Женя чувствовал, как дрожит внутри.       Наконец — короткий сигнал.       Душный гандон       Подумай. Это полезно;)       Женя выронил телефон на грудь и закрыл глаза.       «Да он издевается! Он просто кайфует от того, что у меня мозг плавится. Сидит там в своей квартире, пьет чай, и ржет надо мной. А я тут, как придурок, дышу в подушку, будто это поможет».       Он поднял телефон и все-таки написал:       Тупорылая малолетка       Ты мудак, но с тобой интереснее, чем с кем угодно.       Секунда. Две. Он задержал дыхание. Перечитал то, что написал и щеки вспыхнули, а сердце почти вылетело из груди.       «Блять, какой же идиот, это звучит как признание! Какой позор, ну его нахуй…»       Душный гандон       Взаимно, студент.       Женя почувствовал, как уши вспыхнули так, что, казалось, их видно из космоса. Он тупо уставился в экран. Одно слово.       «Взаимно».       «Нет. Ну нет. Он не мог это написать просто так. Это же… Это же признание, блять! Или… Или это у него такая ирония? Может, он специально так, чтобы у меня мозг вскипел? Блять, я уже не понимаю, где правда, а где прикол.       А если правда? Если это все реально? Тогда что? Я что, пидор? Да ну нахер… Я не могу быть таким. Это же стыд. Это же… Меня за это закопают. И я сам себя закопаю. Но сердце прыгает так, будто я живой впервые. И от этого еще страшнее.»       Он прокрутил сообщение вверх, перечитал все с самого начала. Снова вниз. Потом еще раз. Сердце колотилось, будто он только что пробежал пять километров.       Пальцы сами набрали:       Тупорылая малолетка       Ты когда пишешь «взаимно» — ты что вообще имеешь в виду?       Секунда. Он хотел стереть, но рука дрогнула и отправила.       — Блять! — выдохнул он и схватился за голову. — Конченый!       Телефон замолчал. Минуту. Вторую. Пятую. Каждая секунда была как вечность.       «Все. Он молчит. Значит, я облажался. Теперь он думает, что я придурок. Завтра сделает вид, что ничего не было. А я буду сидеть, как последний долбоеб».       Экран резко мигнул. Женя аж подскочил.       Душный гандон       Ты же любишь додумывать за всех. Додумай и за меня.       Женя уставился на текст. В голове звенело.       «Сука… да ты специально! Специально, чтобы я не спал до утра! Я теперь буду тысячу вариантов крутить! Да скажи ты прямо уже хоть что-то, профессор ебаный!»       Он яростно застучал по клавиатуре:       Тупорылая малолетка       Ты меня доведешь, реально. Я буду думать про это весь день завтра. Ты понимаешь?!       Почти сразу пришел ответ:       Душный гандон       Хорошо. Будешь думать обо мне.       Женя выронил телефон на кровать, сел и схватился за волосы.       «Все. Пиздец. Это конец. Он реально это написал. Это же… Это же уже не прикол. Или прикол? Господи, я с ума сошел. Все, крышу снесло окончательно. Завтра можно вызывать психиатра.       Я же ненормальный. Такого быть не должно. Но если это ненормально, почему мне так хорошо? Почему мне страшно и счастливо одновременно? Это же ад. Я в аду. Сам себя туда затащил.»       Он взял телефон обратно. Пальцы дрожали, но он все же написал:       Головная боль       Ты издеваешься?       Ответ пришел после длинной паузы:       Душный гандон       Нет.       Женя рухнул обратно на кровать, подушку прижал к лицу, чтобы не заорать. В груди горело все, ноги дергались сами по себе.       «Нет. Просто «нет». Он серьезно? Или он играет? Или я реально все неправильно понял? Блять, профессор, ты меня разъебал. Я теперь точно не усну».       Телефон мигнул еще раз.       Душный гандон       Иди спать, Боков. Завтра в пол девятого жду на паре.       «Господи, да что со мной не так? Нормальные пацаны сейчас пиво хуярят или с девчонками мутят, а я лежу и дрожу из-за его сообщений. Я что, ебанутый? Я что, реально… Пидор?       Фу, блять. Меня же за это убить мало. Я сам себе отвратителен. Это грязь, это болезнь. Я ненавижу себя, ненавижу за то, что улыбаюсь, как идиот, когда он пишет. За то, что сердце колотится, будто мне пятнадцать, а не двадцать один. За то, что хочу большего. Я должен ненавидеть это, должен выкинуть все из головы. Но не могу.       Потому что вместе с ненавистью внутри все равно распирает счастье. Чистое, яркое, тупое счастье. От его сухого «нет». От его «взаимно». От того, что он не оттолкнул. Что он рядом, даже через этот ебаный экран.       Я ненавижу себя за это — и в то же время хочу смеяться, орать, биться головой о стену, лишь бы не разорваться на части. Я — конченый. Точно конченый.       Но, блять…       Я — живой. Настоящий. Первый раз за хрен знает сколько лет».       Женя сжал экран так, будто держал спасательный круг. Хотел что-то написать, но остановился. Просто смотрел на эти слова и чувствовал, как его крутит изнутри: стыд, ужас, ненависть, радость, свет, тьма. Все вперемешку.       «Он меня добьет. Завтра я на него посмотрю — и не смогу понять, было это по-настоящему или мне привиделось. Но… Я все равно рад, что он это написал».       Боков выключил экран, откинулся на подушку и закрыл глаза. Улыбка, которой он пытался сопротивляться, все равно прорвалась наружу.