Без смягчающих обстоятельств

      Сначала был шум. Злобин не мог понять, откуда он исходит: то ли это дождь за окном полил с новой силой, то ли кто-то где-то сильно хлопнул дверью в порыве эмоций. Но медленно и тягуче звук превращался в смех. Этот смех Ваня узнал бы из тысячи: резкий, немного хрипловатый, дерзкий и звонкий.       Смех Жени.       Он открыл глаза и оказался в длинном коридоре. Вроде бы общага, судя по интерьеру, но не совсем: потолки выше, стены светлее, и лампы на потолке мерцают, будто дышат в такт с ним. Ваня идет вперед, шаги гулко отражаются от стен, и он чувствует, что он здесь не один.       И спустя несколько секунд он в этом убедился — впереди показался знакомый силуэт. Чуть сутулые плечи, руки в карманах, легкая походка. Женя. Он стоит, спиной к нему, но голос вдруг раздается так отчетливо, словно прямо у уха:       — Ну че, Иван Сергеевич? Подойдешь?       Злобин делает медленный шаг. Затем второй. Пол скрипит, под ногами что-то мягкое, как будто ковер, но он точно знает: это коридор общаги. Женя идет дальше, не торопясь, иногда оглядывается через плечо — и каждый раз в этом взгляде есть насмешка, но совсем не та, привычная, а мягкая, почти зовущая, трепетная.       — Ну чего ты, — бросает он вдруг. — Всегда опаздываешь.       И снова звонкий смех, от которого все сжалось внутри. Но теперь ближе. И вот он оборачивается полностью. Свет падает прямо на лицо — слишком ярко, слишком красиво. Карие глубокие глаза, губы чуть приоткрыты, и в этом взгляде нет ничего студенческого. Только взрослое, обидно-теплое знание.       — Иди сюда, — говорит Женя, и это даже не просьба, а больше смахивает на приказ.       Злобин делает шаг — и внезапно все вокруг меняется. Коридор растворяется, и они оказываются в пустой аудитории, как на семинарах по уголовному праву. Ровные ряды парт, окно открыто, занавеска колышется от ветра. И тишина такая, что слышно, как внутри у него гулко бьется сердце.       Женя стоит перед ним. Близко. Слишком близко. Взгляд серьезный, губы тронуты улыбкой, но в ней нет издевки. Только какое-то дрожащее ожидание.       — Ты все время убегаешь, — произносит он тихо, почти шепотом. — От меня. И от себя…       И протягивает руку.       Ваня не двигается. Но пальцы Жени находят его ладонь сами. Сжимают крепко, горячо. От этого прикосновения мир будто вовсе перестает существовать. Аудитория тает, потолка нет, стен нет — только эта рука и этот взгляд.       И Женя шагает ближе. Совсем вплотную. Дыхание касается лица, и Злобину становится трудно дышать. Запах — смесь табака, шампуня с яблоком и чего-то своего, до ужаса родного.       Он хотел бы отступить, но тело не слушается. И когда теплые мягкие губы касаются его губ, все окончательно рушится.       Поцелуй короткий, но такой, что внутри будто обрывается что-то важное. Не случайный, не ошибочный — осознанный. Женя целует его мягко, спокойно, и в этом нет ни вызова, ни игры. Только правда. Та, которую Ваня всегда боялся признать.       Он почти застонал от этого прикосновения, от того, как сильно оно прожигает. Пальцы на его руке сжались еще крепче, не давая уйти. Но он не позволил бы себе этого.       А потом — снова улыбка. Совсем не та, что в жизни. Настоящая, открытая. И губы снова тянутся к нему.       — Снова хочешь сбежать? — мягко, шепотом. — Ты все равно мною будешь окружен.       Он хочет сказать «нельзя», «это не правда», но звука не выходит. И вместо слов получается движение — он отвечает на поцелуй. И все, что было вокруг, взрывается светом.       Он просыпается.       Ваня вырвался из сна так резко, что грудь сдавило. Вдох получился рваным, как у утопающего, вынырнувшего на поверхность. Сердце колотилось неестественно быстро, в висках билось горячими ударами настолько сильно, что голова заболела.       Первое, что он почувствовал — губы. Сухие, пересохшие за ночь, но будто еще хранили чужое тепло. Он машинально провел по ним языком и вздрогнул: вкус остался. Почти. Совсем чуть-чуть — соль, дым, что-то резкое и родное. Настолько явственно, что Злобин в ужасе схватил себя за лицо ладонью, будто хотел стереть это наваждение.       Но оно не стиралось.       Он медленно поднялся на локтях. Свет бил в окно белым прямым углом, безжалостным прожектором, высвечивая каждую пылинку. В комнате пахло табаком и вчерашним кофе. Обычное утро. Но он сидел на кровати с ощущением, что сделал нечто страшное.       Он все еще чувствовал его. Женю. Его ладонь в своей руке — горячую, настойчивую. Его дыхание у губ. Его мягкие губы.       Злобин зажмурился, крепко, до боли. Вцепился пальцами в простыню, сжал ее так сильно, что костяшки побелели. Хотел выгнать этот сон, выкинуть, разорвать в голове. «Это просто сон. Просто сон. Всего лишь сон.»       Но тело предало его. Ладонь вспоминала хват, губы — прикосновение чужих губ, а сердце билось так, будто внутри еще звучал смех Бокова.       Он разжал пальцы, посмотрел на ладонь. Обычная. Холодная. Пустая. И это оказалось невыносимее всего. Потому что он хотел вернуть это тепло.       Злобин тихо выругался, опустил голову, уперся локтями в колени. А внутри стояла одна-единственная мысль, от которой не было спасения:       Он влюбился.       Не в женщину. Не в случайную знакомую из бара, которая пахнет сладким вином и потом исчезает утром без следа. Не в коллегу, о которых и думать смешно. А в своего студента. Невыносимого, непробиваемого, того, кто засел, как заноза в заднице.       В Бокова.       «Скажи это вслух. Ну, давай. Признай это, трус ебаный. Да, в него».       Мысль стояла в голове, как железный столб. Неподъемная, холодная, лишенная всяких оправданий. Ваня еще пару секунд лежал, вслушиваясь в себя, пытаясь поймать привычное чувство — отвращение, раздражение, желание стереть, выкинуть, заорать самому себе: «убери, вытри, не думай об этом». Но ничего. Пусто. Ни привычного рвотного комка в горле, ни злого рывка: «соберись».       Наоборот — в груди было тихо. Странно тихо, как будто сам воздух вокруг него признал: да, вот оно. Все именно так.       Злобин провел ладонью по лицу. Щетина царапнула пальцы, боль вернула в тело осязание реальности.       — Прекрасно, — хрипло сказал он в пустоту. — Просто замечательно.       Надо было подняться, умыться, включить чайник. Все это «надо» стояло рядом, как выстроенные по линейке солдаты. Но он не двинулся. Сидел и смотрел в одну точку, на тень от шкафа.       Боков.       Слишком живой, слишком громкий. Вечно лезет вперед, спорит так, будто жизнь от этого зависит. Сначала раздражал — до зубовного скрежета. Потом стал привычкой. А теперь…       Теперь оказалось, что это зависимость. Без его реплик, без его присутствия день проваливался в пустоту. Когда это началось? Когда тело само подалось к нему в кабинете, и Ваня встал сзади студента, всматриваясь в документ стенограммы? Или когда он сжал его коленку и не мог отцепить пальцы? Или когда Женя в ответ схватил его за запястье перед обыском? Когда?!       Злобин выругался, поднялся, пошел на кухню. Налил воды в чайник, включил.       Руки дрожали. Но не от страха — от какого-то странного напряжения, которое не давало разжать пальцы, словно мышцы знали больше, чем разум.       В тюрьме он давно научился запрещать себе чувствовать. Все происходящее внутри — лишняя слабость. Радость, тоска, интерес — все эти эмоции быстро оборачивались против тебя. Там прикосновения были другими: толчок, хватка, удар. Любое движение чужого тела в твою сторону означало угрозу.       Он привык отдергиваться, держать спину плотно к стене, занимать пространство так, чтобы никто не подобрался ближе, чем нужно. Особенно со спины. И вот теперь — мысль о прикосновении к Бокову не казалась угрозой.       Она была пугающе… Нормальной. Хотелось коснуться его плеча. Просто убедиться, что тот реальный. Что он не растворится, если отвлечься. Что он не сделает больно.       Вода в чайнике зашипела, и он вздрогнул от звука, как от выстрела.       — Тьфу, блять, — бросил он себе под нос.       Он пил чай стоя, не садясь, будто стул был чужим предметом, к которому не стоит приближаться. Кружка обжигала пальцы, но Злобин не отпускал. Так проще сосредоточиться на боли, чем на том, что творится в голове. А мысль по-прежнему никуда не уходила.       «Я влюбился.»       Слово казалось чужим, детским, из другой жизни. Оно не вязалось ни с тем человеком, которым он был, ни с биографией, что давно висела камнем на шее.       Влюбился в Бокова.       В того, кто спорил с ним по каждому поводу, кто смотрел слишком открыто и слишком нагло, кто умудрялся залезть под кожу одними словами. И это не было болезнью. Не было извращением. Просто факт. Как-то, что он курит слишком много. Как-то, что у него маленький шрам над бровью.       Он сел на подоконник, закурил. Дым уходил в форточку, но все равно оседал в комнате.       «Ну и что теперь? Что мне, блять, теперь делать с этим всем?!»       Он знал, что ничего дальше делать не будет. Совершенно ничего. Не станет приближаться, не станет признаваться, не станет строить иллюзий. Но отрицать — глупо. Он слишком долго жил на отрицании.       Отрицал, что в камере ему страшно. Отрицал, что ненавидит запах пота и металла, въевшийся в стены, будто ржавчина в кость. Отрицал, что дрожит от каждого резкого движения рядом — от щелчка замка, от тени на стене, от чужого выдоха за спиной.       Это отрицание спасало — как броня. Но броня была дырявая, и он это знал. Каждый раз, когда кожа покрывалась липким потом, когда сердце колотилось так, что слышали другие, — он твердил себе «нет». Нет страха, нет отвращения, нет дрожи. Просто пустота. Просто камень, из которого он выкован. Камень, который он будет всем показывать.       И все равно это было в нем. Жило, гнило, срасталось с костями, как грибница под землей: не видно, но в любой момент прорвется. Те самые искренние эмоции. Сейчас он понял: бессмысленно отрицать. Проще принять.       Картинка всплыла сама собой — тесная камера, облупленные стены, шаги за спиной. Кто-то проходит мимо, цепляет плечо. Он весь сжимается, готовый к чему угодно. Тело помнит все.       И спустя годы — не отпускает. Любой жест со спины — и он вздрагивает. Любое касание — и сердце стучит, как на допросе, будто сейчас остановится, а страх одолевает настолько, что мышцы каменеют и дышать невозможно.       Он помнил прикосновения в камере. После первой угрозы он неделю не мог спать спокойно. Будто на коже остался грязный отпечаток, который не смыть. С тех пор он избегал прикосновений. К чужим людям — да и к «своим», если такие вообще были.       Отстранялся, когда кто-то слишком близко. Держал барьер — стол, дверь, что угодно. И вот теперь появилось желание коснуться Бокова. Не обнять, не прижать. Просто… Слегка коснуться локтя. Рукава. И даже это вызывало панику.       Он втянул дым, закашлялся.       — Ебаный ты псих, — пробормотал он.       На столе завибрировал телефон. Сообщение. От Бокова.       Головная боль       Доброе утро, Ваня Сергеевич. Я опоздаю, но я предупредил из вежливости, в первый и последний раз.       Злобин усмехнулся. Просто строчка, просто подкол. А внутри — рывок, будто толкнули в спину: признай, этот пацан сидит в голове крепче, чем хотелось бы.       Он набрал ответ: «Как будто мне не плевать». Стер. «Отвали, Боков». Стер.       В итоге написал: «Доброе утро, Боков. Жду с нетерпением».       Палец завис над экраном. «С нетерпением». Смешно. В реальности — он готов был скорее сбежать в другую страну, чем встречать его взгляд. Но и ложью это не было. Сердце дернулось так, будто уже слышало этот смех, уже видело нахальную ухмылку в дверях.       «Ну вот и все, — подумал он мрачно. — Признался. Пусть даже только себе. Теперь от этого не отвертеться».       Телефон снова завибрировал в руке, и Злобин поймал себя на том, что ждет ответа слишком жадно. Слишком, как будто от этих букв зависит дыхание.       Он выругался сквозь зубы, откинулся на спинку стула.       «Ты — взрослый мужик, переживший смерть, тюрьму, суды, чужие предательства. А сидишь, как школьник, и ждешь смску. Совсем, блять, поехал».       Но телефон он все равно не выпускал из рук.

***

      Университет жил своим шумом. Коридоры гудели, запахи дешевого кофе и пыли вперемешку с духами студенток висели в воздухе, как туман. Все было слишком живым, слишком настоящим. После утренней ясности эта суета раздражала больше обычного.       Злобин вошел в аудиторию первым. Тихо поставил на стол папку, достал журнал, проверил список. Каждое его движение было точным, как механизм. На часах 8:25. Он всегда приходил раньше — привычка выстраивать пространство под себя, чтобы оно не успело подмять его первым. Лишь в первый рабочий день он дал слабину и пришел позже — потому что задержали в кабинете заведущего кафедрой.       Аудитория постепенно наполнялась. Шорох сумок, хихиканье студентов, быстрые шаги. Все сливалось в шум, в котором он почти не разбирал отдельных голосов. Почти. Он поднял глаза только один раз, когда дверь открылась в очередной раз прям в середине пары.       Боков.       Вошел уверенно, с тем самым видом, будто он здесь главный и показывал «Я вообще не хотел приходить, радуйтесь». Сумка полетела на парту, он сел в середине ряда, сразу в центр внимания. Взгляд скользнул по аудитории, зацепился за Злобина и задержался на нем. Улыбка короткая, насмешливая. Удар в упор.       Злобин перевел взгляд в журнал, как будто ничего не заметил.       — Тема сегодняшней лекции — судебная психиатрия. Пограничные состояния, — сказал он ровно.       Студенты зашуршали тетрадями, кто-то поправил очки, кто-то лениво потянулся за ручкой. В аудитории повисла тишина — та особая тишина, которая появляется, когда все ждут. Он встал за кафедру и медленно, размеренно начал лекцию. Голос его звучал низко, четко, будто каждое слово было выверенно и отмерено заранее. Не спеша он перечислял факты, определения, статьи, приводил примеры из практики. Сухой материал превращался в живую ткань рассказа, в нечто большее, чем набор сухих букв в учебнике.       За этим спокойствием чувствовалось напряжение. Он вкладывал в слова не просто знание — он вкладывал в них свою боль, свой опыт. Его целью было не только научить студентов нормам и процедурам. Он хотел зажечь в них то, что когда-то не зажгли в других — тягу к делу, желание делать правильно.       Чтобы они не пришли в следствие ради погона, зарплаты или формальной «галочки» в биографии, а шагнули туда с четкой целью и с желанием помогать. Чтобы каждый из них понимал: за сухой буквой закона стоят люди, чьи жизни могут зависеть от одного решения, одной подписи, одной ошибки.       Он говорил ровно, но где-то в глубине голоса прорывалась горечь. Потому что он знал, чем оборачивается равнодушие. Он знал цену халатности. Если бы тогда, когда все решалось, сотрудники не отмахнулись, не подписали бумаги наспех, не посмотрели сквозь пальцы на очевидное — его мать была бы жива. И тогда он не стал бы тем, кем стал.       Не превратился бы в человека, который каждый день вынужден смотреть в зеркало и видеть там не лицо, а обвинение. Человека, который знает, что его собственные руки запятнаны кровью. Убийцу, каким он никогда не хотел быть.       И вся его лекция, каждое слово, которое он произносил сейчас для этих юных лиц за партами, было попыткой хоть немного искупить вину. Предупредить их. Спасти их — и через них, может быть, когда-нибудь, спасти кого-то еще.       Его голос — броня. Но под этой броней все время ощущение: взгляд. Не студентов вообще. Одного.       Каждое движение Бокова было заметно. Как он вертел ручку в пальцах, как усмехался, когда что-то казалось ему скучным, как наклонялся к соседу, комментируя вполголоса. Злобин держал лицо. Преподаватель. Все под контролем. Но внутри слишком явное ощущение: «он смотрит. Только на меня».       Когда дошли до примеров, Злобин не выдержал и спросил:       — Боков, расскажи определение психопатии.       Тот встал, не торопясь, как всегда — будто дает аудитории время заметить, что он в центре. Всегда и везде.       — Психопатия — это стойкая особенность психики, при которой человек имеет аномалии характера, затрудняющие его социальную адаптацию и взаимодействие с другими людьми. Главными чертами являются: устойчивость, тотальность, нарушение адаптации в обществе и отсутствие явного непонимания реальности, то есть психоза. Психопатия не исключает вменяемости и может быть почвой для совершения преступления: в состоянии аффекта, вспышке агрессии. Иногда суд учитывает психопатию как смягчающее обстоятельство, — сказал уверенно, с расстановкой. И добавил, почти с вызовом. — Но все это очень условно. Иногда экспертиза зависит от того, как ее повернуть.       — Закон оперирует фактами, Боков, — спокойно ответил Злобин.       — А люди нет, — бросил Боков и сел, демонстративно закинув ногу на ногу.       Аудитория прыснула. Шум короткий, но ощутимый. Злобин сделал вид, что не заметил и продолжил лекцию.       — Психопатия и шизофрения — разные категории, — сказал он.       — Но проявления похожи, — возразил Боков. — Попробуйте объяснить жертве, что тот, кто на нее напал, «всего лишь психопат». Ей разницы нет.       Голоса столкнулись. Остальные студенты замолкли, слушали, будто чувствовали, что в воздухе больше, чем просто учебный спор. Улыбка Бокова была наглой, взгляд — прямым. Прямым до боли. Внутри у Злобина все сжалось. Он выдержал небольшую паузу.       — Тебя здесь не жертвы интересовать должны, а закон, — сказал он ровно, внезапно для самого себя переходя на «ты», хотя раньше не позволял себе такого.       — А если закон не работает? — парировал тот.       Злобин перевел взгляд в журнал.       — Тогда, видимо, придется судить без смягчающих обстоятельств.       Далее пара шла размеренно, Боков потерял интерес к теме пары и просто смотрел, не отрывая взгляд, заставляя Злобина ощутимо дрожать. После семинара студенты быстро вышли. Шум стих. А пустота аудитории неожиданно оказалась оглушительной.       Боков зачем-то задержался. Подошел ближе. Утреннее солнце освещало его лицо, прямо как во сне. У Злобина перехватило дыхание.       — Ты же знаешь, что я прав, Ваня Сергеевич, — сказал он тихо. — Иногда закон — это просто бумага.       Слишком близко. Полметра. Протяни руку — и дотронешься. Злобин почувствовал, как внутри все сжалось. Тело вспомнило камеру, чужие руки, тесноту. Рефлекс оттолкнуть был мгновенным, но он сдержал его.       Он только отступил на шаг.       — У тебя пара, Боков, вали уже, — сказал он сухо.       Боков усмехнулся и, медленно развернувшись, вышел из аудитории. Легко, будто ничего не было. Злобин остался один. Сел, закрыл лицо ладонями.       Мысль вернулась и билась в голове с новой пугающей силой: влюбился.       И от этого не было ни страха, ни стыда. Только тошнотворное желание протянуть руку — и невозможность сделать это.       Он не хотел этого слова. Оно звучало слишком громко, слишком нелепо — будто чужое. Влюбился? В кого? В студента. В дерзкого, наглого пацана, которому только недавно было двадцать лет, и который даже не понимает, что делает. Или понимает слишком хорошо.       «Это слабость», — упрямо сказал он себе. — «Ты обязан держать дистанцию. Ты обязан быть преподавателем, а не просто человеком».       Но мысль не уходила. Слишком узнаваемым был этот взгляд, слишком живым. Он не о лекции спорил. Он бился с ним, пробовал на прочность, как будто специально искал границу, за которой тот сорвется.       Злобин сжал виски ладонями. Сердце билось гулко, неприятно.       «Ты же понимаешь, чем это кончится? Один неверный шаг — и все рухнет. Работа. Имя. Остатки спокойствия. Ты снова окажешься в клетке. Но хуже всего то, что ты сам в нее войдешь».       Он посмотрел на дверь, через которую минуту назад вышел Боков. Казалось, в воздухе еще оставалось тепло его присутствия, почти осязаемое.       «Зачем он так смотрит? Зачем лезет в голову? Неужели сам не чувствует, что делает?»       Злобин встал, прошелся по аудитории, словно пытался стряхнуть с себя остатки чужого взгляда.       «Это точно пройдет. Должно пройти. Ты не имеешь права. На чувства, на счастье. Не имеешь…»       Но вместо облегчения в груди только гулкая пустота. И снова возвращалось одно и то же желание, липкое, непреодолимое: дотронуться.

***

      Машина тронулась рывком, и Злобин почувствовал, как плечи сами напряглись, а пальцы побелели от слишком крепкого захвата руля. Он всегда считал себя спокойным за рулем, но сейчас что-то задело — непонятная дрожь или раздражение?       Взгляд автоматически цеплялся за пассажира, за его легкость, за то, как Боков так непринужденно устроился на кресле, раскинув ноги, как будто машина — его личное пространство.       Дворники лениво размазывали по стеклу остатки ночного дождя, оставляя мутные полосы. В салоне висел запах табака, смешанный с дешевым освежителем воздуха. Злобин глубоко вдохнул, и неприятие мгновенно выстрелило в мозг: дым, химия, раздражение. Но одновременно он ощутил странное, непонятное напряжение — что-то дернуло внутри, почти физически, когда Боков сделал движение рукой, небрежно поднимая сигарету.       «Блять, да что за пиздец?», — мелькнула мысль. — «Почему меня это задевает так, как никогда?»       — Боков, у тебя совести нет? — выдавил он сквозь сжатые зубы, щелканув поворотником. — В машине курить.       Боков прищурился, выпустил дым, и это мгновенно заполнило салон. Злобин почувствовал, как плечи подрагивают, а легкие сжимаются. Кажется, раздражение должно было поглотить его, а вместо этого что-то дернуло внутри, когда он увидел, как из приоткрытых губ выходит дым. Чуть тянуще, почти болезненно, словно непривычная привязанность.       — Ты че указываешь? — продолжал Боков, вызывающе вскинув подбородок. — Я хоть наслаждаюсь процессом, а ты тут пачку в день убиваешь, как нервный школьник перед экзаменом.       Злобин стиснул челюсти. Он знал, что это провокация. И все же взгляд снова вернулся к нему — к движению руки, к наклону плеча, к легкой улыбке, к сигарете, которой так ловко управляет Женя. Сердце дернулось, а внутренний голос сразу же зашумел:       «Не дай себе увлечься… Держи дистанцию, Злобин. Ты не ребенок».       Но руки сами крепче сжимали руль, а глаза не могли оторваться.       — Разница есть, — выдавил он сухо, ощущая, как привычный контроль начинает трещать по швам.       — Конечно. У тебя — «солидная привычка», а у меня — «хамство». Я все правильно понимаю?       Злобин скосил взгляд и почувствовал, как что-то странное сжимается в груди. Это раздражение? Или то, что кажется тревогой, почти болезненной, когда Боков смотрит так, будто знает все его слабые места, будто видит через него? И эта мысль одновременно выводила его из себя и удерживала на грани внимания: невозможно отвести взгляд.       — Ты понимаешь только половину, — сказал он тихо, сдержанно, но с внутренней дрожью, которой сам не ожидал.       — Ну, хоть что-то, — усмехнулся Боков. — Половина — это уже больше, чем ты обычно позволяешь понять.       Злобин сжал руль сильнее и мечтал доехать до Управления быстрее. Каждое движение Бокова, каждая мелочь, каждое невинное прикосновение к панели — все это стало невыносимо важным. Сердце колотилось в груди так, как будто машина — не просто на дороге, а внутри его тела. Он ловил себя на том, что хочет следить за ним, наблюдать, и вместе с тем ненавидит это желание.       «Сколько можно терпеть?» — мелькнула мысль. — «Почему я не хочу, чтобы это все кончилось?»       — А у тебя тут даже радио сломано? Серьезно?       — Работает все, глаза разуй, — ответил он, глаза не отрывая от потока машин.       — А почему молчит тогда?       — Потому что мне нравится ехать в тишине.       Злобин почувствовал, как взгляд Бокова скользнул по нему, и это дернуло нервы, вызывая почти болезненное напряжение в груди. Он сжал руль сильнее, внутренне протестуя, но ловил себя на том, что каждое движение, каждое слово Жени теперь имеет значение, важность, почти физическое воздействие на него.       — Тебе нравится делать вид, что тебе нравится тишина. А на самом деле в башке у тебя оркестр из Боковых, я прав?       Злобин сжал челюсти, с трудом удерживая себя от того, чтобы не выдать внутренней дрожи. Его раздражение, привычная строгость и новая странная тревога смешались в один узел: он хотел прогнать эмоции, но не мог. И где-то глубоко внутри он вдруг понял, что не хочет, чтобы эта заноза исчезла.       — Боков…       — Ну что, Ваня Сергеевич? — невинно поднял брови Женя. — Я просто наблюдательный.       — Ты — ебаная заноза в заднице.       Злобин почувствовал, как грудь слегка сжалась, как сердце дернулось. И раздражение, привычная суровость — все смешалось с ощущением, которое он не мог назвать. Он чуть дернулся, когда Боков наклонился к панели, и в груди появилось странное тепло, почти тревога, почти желание, которое он не признает.       — А ты — мой водитель. Привыкай и не ворчи, — хмыкнул Боков.       Злобин хотел ответить резко, но внутренний голос словно замер: «Не сейчас. Не показывай. Достаточно уже накосячил». Раздражение слилось с ощущением, что он хочет держать Бокова рядом, наблюдать, быть ближе, но не признавать себе это.       — Пристегнись, — сказал он резко, меняя тему.       — Боишься, что разобьемся?       — Боюсь, что я тебя сам задушу этим ремнем, — вырвалось у него.       Слова звучали угрожающе, но внутри что-то дрогнуло. Присутствие Бокова усиливало каждое напряжение, каждую тревогу.       Боков рассмеялся звонко, легко, и смех этот пробил его защиту. Руки сжали руль сильнее, но не только из-за дороги. В груди что-то разлилось — тепло, тревога, почти удовольствие от того, что Боков рядом, и что этот человек способен так легко «раздражать» его сердце.       — Вот за это я вас и люблю, Ваня Сергеевич. Ни капли романтики, — прозвучало с таким счастьем, что стало ощутимо плохо.       Злобин фыркнул, стараясь не показать отклика, но грудь слегка сжалась, почти болезненно. Он выругался себе под нос, прибавил газу, но теперь руки держали руль не просто для контроля машины. Они держали его рядом с этим человеком — раздражающим, вызывающим, живым, который каким-то образом заставлял каждую мысль, каждый нерв реагировать на него.       Даже если он не назовет это словами вслух, тело и внимание Злобина уже давно знали: этот человек стал частью его поездки, его мыслей, его сердца.       И вряд ли это сможет измениться.