Без смягчающих обстоятельств

      Стеллажи стояли плотной стеной. Таблички со стертыми номерами дел и датами, потрепанные обложки томов, бумага, похожая на старую кожу. Архив пах не просто плесенью — он пах забытым временем, глухим затхлым прошлым, которое застряло в этих папках навсегда. Воздух вязал дыхание. Ваня сделал вдох и понял, что это ощущение тяжести не только из-за старой пыли. Это что-то внутри, что сжимает грудь, когда смотришь на тонкие края дел, которые хранят годы чужой жизни.       Лампа над столом мерцала и злила сильнее, чем ожидалось, будто специально проверяла терпение. Он почувствовал раздражение, выходящее за рамки дозволенного, но максимально старался не показывать это Бокову. С ним можно слишком легко соскользнуть на эмоции и потом пожалеть.       Женя и Злобин уже молча разложили по стопкам огромные тома дел. «Особая важность», «Можно отложить» — стикеры пылали яркими пятнами на пыльных корешках. Ваня чувствовал, как каждая папка тяжелеет не только физически. Тяжесть прошлого давит иначе. Она давит на спину, на плечи, на нервы.       — Слушай, профессор, мы вот два часа уже сидим, у меня бошка пухнет. Ты хоть иногда перерывы вообще делаешь? — сказал Женя, переворачивая очередную папку. — Или у тебя новая религия, и ты бумаге этой старой молишься?       Ваня сжал зубы в почти незаметной гримасе. Он давно понял: терпение рядом с невыносимым Боковым не просто привычка — это вынужденная мера. Любое слово, лишний звук, движение — все может быть спусковым крючком для Ваниных нервов.       — Слушай, ну бумага хотя бы не задает тупых вопросов и не бесит меня, — отозвался он сухо, не поднимая глаз. Холодно. Чисто, как всегда. Так, как нужно было изначально, чтобы не вляпаться в это дерьмо. — В отличие от некоторых.       Женя фыркнул. Легкий звук, почти смешок. Но Ваня уловил это, как уловил бы шаг хищника в темной комнате: слишком близко, слишком резко. Он чуть напряг плечи. «Не сбавляй обороты», — думал он про себя, хотя даже его разум понимал, что Женя сейчас делает вид, будто безобидный, а на самом деле считывает каждое движение. Он тоже не дурак, он любит выводить людей на эмоции. И видимо Злобин у него первый в списке.       — Вот. Отчет за прошлый год, самый конец, — Женя подтолкнул папку ближе. — Тут половина страниц перепутана. Классика жанра: «собрали всем отделом, потом потеряли».       Ваня сдвинул папку к себе. Он уже видел, как такие отчеты «теряются». Понимал, кто и где делал ошибки. Вздохнул.       — Не всем отделом, — сказал сухо. — Конкретными руками.       — Твоими? — Женя прищурился и резко рассмеялся. — Почему я не удивлен…       Ваня даже не моргнул, лишь зыркнул на парня с напускной серьезностью.       — Сделаю так, что твоими, если не закроешь рот, — сказал он спокойно, ровно. Посмотрел прямо. Взгляд тяжелый, ровный. Ничего лишнего. — Ну, и что там не так?       Женя начал читать вслух, останавливаясь на каждой детали. Ваня следил не только за словами. Он ловил паузы, короткие вдохи, уголки рта, которые дергались, и легкое напряжение плеч. Это все значило больше, чем папки на столе, а так быть не должно. Это неправильно.       — Похожая история была в декабре прошлого года, только пропали две девочки. Сбежали из детского дома, но побег, видимо, запланировали, а вот куда дальше пропали, уже неизвестно, — читал Женя. — Ничего не помнишь об этом деле?       Ваня чувствовал, как во рту пересохло. Девочки. Двенадцать лет. Смышленые. Он помнил все подобные дела. Все, что проходило через него, когда он был помощником или только начинал работу оставило шрамы на психике.       — Это висяк Лены. Про девчонок вообще никакой информации, никто не слышал, не видел, на камерах не запечатлелись нигде, — вспоминал Злобин те дни, когда сам вызывался помогать искать потеряшек. — Им лет по двенадцать, но смышленые, походу. Весь город прочесали, но пока — глухарь…       — Ладно, — Женя усмехнулся уголком рта. — Я это дело оставлю, потом надо будет вчитаться. Кстати, я что-то подобное еще читал…       Боков полез глубже в стопку слева, нагнулся, почти уткнулся плечом в Ванину кисть. Ваня даже не двинулся. Только пальцы на ручке побелели, будто кость проступила под кожей. Внутри все ухнуло привычно и мерзко: близко. Слишком. Почти касание. Два-три сантиметра, а тело уже, как собака, узнало команду без слов: «назад». Но он не сдвинулся. Держал себя на месте, как держат линию обороны.       — Нашел, — сказал Женя и потянулся через стол за карандашом, как всегда: как будто мира вокруг не существует. Тень от его руки прошла у Вани под самым носом. — Тут расписка. Криво, как будто левой писали, но подпись та же. Та же воспитатель. Пропал мальчик, но вернулся сам, дело прикрыли. Что с ним сейчас, неизвестно?       — Еще раз так потянешься — пальцы отобью, — сказал Ваня спокойно. Без угрозы, как легкое предупреждение, но сам понимал, что зря. Женя не дурак, начнет что-то понимать.       — Ну все, профессор, я напуган, — буркнул Женя, но руку убрал и отодвинулся на пару сантиметров. Этого не хватило. Воздуха в архиве стало как будто еще меньше. — Ну так что?       — Ты думаешь, я все висяки или закрытые дела помню, Боков? — закатил глаза Злобин. Близость этого человека итак выбивала из колеи, а в перемешку с тупыми вопросами и вовсе заставляла мозги закипать. — Я тут год всего работаю. Оставь, спросим у Марии Александровны.       Минуты шли. Папки пухли, подпирая край стола. Женя читал вслух коротко, без «воды», отмечал карандашом что-то на полях, Ваня помечал номера дел на стикерах. Работали слаженно — так, будто делают это уже сто лет. Паузы были рабочие, не пустые, на покурить и подумать. Тишина та, в которой слышно, как на секунду встречаются взгляды.       — Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказал вдруг Женя. — Что у нас вот всегда и все «почти». Почти раскрыли, почти поймали, почти оформили правильно. Вот я — студент, а вижу, что все на отъебись делали…       — Ты же описал себя сейчас, — Ваня откинул папку, чуть ухмыльнувшись уголками губ. — Почти выучил, почти понял, почти вовремя заткнулся. Почти не бесишь.       Женя хмыкнул. Глаза блеснули — попал. Но не обиделся, наоборот — будто повеселел.       — Ну, в следующий раз постараюсь «почти» исправить на «точно». Чтобы вы, дорогой профессор, не скучали.       — Я с тобой и так не скучаю, — Ваня сделал пометку на очередном постановлении. — Утомляешь лучше любого протокола.       — Взаимно, Ваня Сергеевич.       Слово повисло в воздухе, как крючок. Женя всегда так говорит — с издевкой. Но все равно в этом «профессор», в язвительном «Ваня Сергеевич», было что-то… Будто он все равно непроизвольно говорил мягче, чем ему хотелось. Ваня отвел взгляд на стеллаж, провел пальцем по краю старого корешка, где проступали отпечатки чужих рук — сотни касаний, целая история. Дела в архиве следственного комитета или управления хранятся максимум десять лет. И весь архив был полон десятилетней историей… Мелкая пыль липла к подушечке пальца. Он стер ее о брюки — слишком резко, как будто очищал не палец, а себя.       — Что там? — Женя сдвинулся ближе, чтобы увидеть. — Ну-ка.       Он наклонился почти вплотную, горячее дыхание скользнуло по щеке. Ваня не ожидал. В глазах на секунду появилась темнота, лампа как-будто моргнула — или это уже в голове? Неприятный гул в ушах. Темная камера. Чужая ладонь, тяжелая, напористая. Какие-то несчастные два сантиметра. Те же стены, которые никуда не денутся, даже если закрыть глаза.       Он вдохнул медленно, через нос, как учил себя еще тогда, когда в коридоре чья-то тень зависает слишком близко.       «Считай до четырех. Выдох на шесть.»       Тело вернулось в комнату рывком, как будто его швырнули обратно в архив. Бумага, стол, лампа. Рядом — Боков, с его вечной уверенностью, будто он непотопляемый корабль.       — Ты можешь не дышать мне в лицо, а? — сказал Ваня ровно.       Женя отпрянул на полшага. Улыбка дернулась.       — Ох, простите меня грешного, — язвительно проговорил Боков, закатив глаза. — Забыл, что вы у нас хрустальная ваза, как еще не разбились?       — Ну, ты руки тогда береги, студент.       — Интересные у вас фантазии, Иван Сергеевич…       Злобин чуть задержал дыхание, улавливая, как легко Боков бросает эти язвительные фразы, как будто все это просто игра на публику. А внутри у Вани от этого будто пружина скрипнула — неприятно, тревожно.       «Блять. Опять перегнул. Шутки, колкости — все это вроде бы невинно. Но ведь стоит только шагнуть дальше, позволить себе лишнее, и сразу будет видно, что это уже не просто подколы. А мне нельзя. Нельзя даже думать в ту сторону.»

***

      Они вернулись к делу. Женя снова читал, но уже сидел чуть дальше, чем раньше, будто на глаз отмерил безопасную дистанцию — и теперь изо всех сил старался держать ее. Ваня отметил это и ненавидел то облегчение, которое пришло следом. Смешно. Хочешь близко — и одновременно боишься. И то, и другое — правда. И делает больно.       С полки сверху нужно было снять тяжелый том, который они забыли достать к одному делу, буквально груда протоколов, перевязанных бечевкой. Ваня поднялся, потянулся, пальцы уперлись в пыльный корешок. Бечевка скрипнула. В этот момент Женя тоже встал — и, как всегда, не рассчитал расстояние: шагнул ближе, протянул руку, будто в желании «помочь».       Плечи резко столкнулись. Не сильно, но тело отреагировало как на удар. Сердце провалилось вниз, потом шарахнуло в уши. Ладонь сама сорвалась с корешка — том качнулся. Еще чуть-чуть — и посыпалось бы все.       — Стой, — сказал он сипло, но громко, слегка хриплым от состояния голосом. Слова как раз для контроля ситуации, а не угрозы. Просто факт. Просто остановка, проверка: все ли под контролем?       Женя замер. Поднял руки ладонями наружу, будто сдается. Не усмехнулся. Не сделал язвительного замечания. Просто посмотрел. Очень долго. Ваня почувствовал, как напряжение немного спадает, но только часть. Сердце все еще стучало, чуть сбившись с ритма.       — Слышишь, профессор, у тебя все нормально? — спросил Женя, снова ровно, но Ваня уловил легкую тревогу в голосе. Он почти улыбнулся про себя: Женя считывает все, и в то же время — сам скрывает.       — Работай давай, — ответил Ваня. Тон ровный, как всегда. Контроль вернулся, но внутри все дрожало. Снова считал: вдох, четыре секунды, выдох на шесть. Контроль. Всегда контроль. «Не дотрагиваться. Не смотреть слишком долго. Не позволять себе», — внутренний приказ.              Том сняли вместе. Поставили на стол, быстро разрезали бечевку. Бумаги пахли сырой тряпкой и старым клеем. Ваня вдохнул этот запах глубже, как будто с ним пришло чувство контроля. Почти как привычка, как сигнал: все на месте, все под контролем.       Женя пролистал десяток страниц. Потянул одну к Ване. Ваня почувствовал, как внутри подскакивает тревога. На странице — допрос воспитателя местного детского дома: девочка десяти лет два года назад сбежала, вернулась травмированная. По отчету экспертизы она подверглась сексуальному и физическому насилию. Преступников не нашли.       Ваня вцепился в край стола. Сжалось тело, дыхание сбилось. Почему он не заметил раньше, что это не случайность, а серия? Почему не додумался, что на протяжении двух лет слишком часто пропадают дети из детских домов? Почему, блять?       — Я же столько раньше возился в этом архиве, и ничего найти не мог…       — А сейчас у тебя есть я, — выдал Женя и впервые за весь день, наверное, улыбнулся по-настоящему, как умеет только он — нагло, широко. — Экономлю твое время.       — Тратишь, — машинально ответил Ваня. Но уголки губ сами дрогнули — почти незаметно. На самом деле он был благодарен сейчас этому невыносимому идиоту.       Ваня отвернулся к столу. Внутри все горело. Почти спокойствие — и почти хаос. Почти контроль — и почти невозможное желание. «Не привязывайся», — повторял внутренне. «Не начинай, Злобин. Это все — просто работа».       Лампа щелкнула и вспыхнула ярче. Потом вернулась к унылому желтому свету. Ваня ощутил свет на коже, на руках. Женя привстал и снова наклонился за какой-то папкой. Их головы оказались почти на одной линии. Опять два сантиметра. Дрожь по телу, кровь к вискам, контроль трещит.       Ваня вдохнул. Считал. Снова до четырех, а выдох на шесть.       Контроль.       — Еще пачка, — сказал Женя.       Ваня потянулся за стопкой. Их пальцы встретились через край бумаги. Доля секунды. И тело вспыхнуло, как от электрического удара. Кожа чужая. Но слишком реальная. Сразу убрал руку. Слишком близко и невыносимо.       Женя заметил. Глаза потемнели. Он быстро отвел взгляд и продолжил листать страницы. Спокойно, ровно, как будто ничего не произошло.       Ваня сжал кулак под столом. Он понимал, что скорее всего Женя специально пытается дотронуться, будто проверяет реакцию, считывает каждое движение, отмечает что-то у себя в голове.       — Если хочешь, — тихо сказал Боков через минуту, не поднимая глаз, — я буду с той стороны стола. Так удобнее.       — Сиди, где сидишь, и займись делом, — ответил Ваня слишком быстро. Голос ровный, а вот ритм сердца — нет.       Женя кивнул. Молчание непривычно воцарилось в маленькой комнате. Они еще долго работали, стрелки перевалили за семь часов вечера. Переставляли закладки. Складывали найденные полезные материалы в отдельную коробку.       Ваня наблюдал за каждым движением Жени, как загипнотизированный. За миллиметром света на его лице. За дыханием, почти неслышным. За каждой сменой эмоций, когда он вчитывался в очередной допрос. В какой-то момент Боков снова наклонился слишком близко. Ваня заметил. Задержал взгляд на его руках. Контролировал дыхание. Держал себя.       Когда последняя папка легла в «готово», часы показали, что вечер провалился в ночь. Свет стал холоднее. Архив словно сузился еще на метр. Ваня ощутил давление, которое не уменьшилось, привычная усталость давила на плечи.       — Еще одну? — спросил Женя. То ли издевка, то ли уважение к его привычке. Хотя, Боков и уважение? Смешно… В голосе у него проскользнуло «Господи, пожалуйста, пусть он скажет «хватит», я хочу домой».       — Еще одну, — подтвердил Ваня, слегка ухмыляясь, намеренно разрушая ожидания Жени поехать домой прямо сейчас.       — Конечно, — кивнул Женя, тяжело вздохнув. Потянулся за верхним томом на соседней полке. — Я же не против сидеть тут с тобой до пенсии. С тобой-то пиздец весело.       — Да? Ну, студент, это диагноз, — сказал Ваня легко, ровно.       — У меня много диагнозов, — отрезал Женя. — Тебе понравится.       — Уже, — сказал Ваня прежде, чем успел подумать.       «Блять, не стоило этого говорить. Что я делаю? Почему вообще я рот открыл? Это же звучит как признание. Блять, сука, я только что почти все контролировал, а теперь — вот так, на ровном месте…»       Он почувствовал, как кровь приливает к вискам, как сердце стучит быстрее, чем разум успевает реагировать. Нужно было просто молчать. Нужно было просто продолжать работу. А вместо этого он ляпнул это блядское «уже». Одно маленькое слово, а внутри — взрыв.       Оно зависло в воздухе, словно что-то… Слишком честное, слишком открытое. Слишком, сука, очевидное. Ваня сжал кулак под столом. Он сам себе напоминал: «Не думай. Не анализируй. Просто держись. Просто дыши». Но дыхание все равно сбилось. Желание повернуться и убрать глаза от Жени било в виски, хотя все внутри кричало: «Смотри, смотри больше!»       Он поймал себя на мысли, что это все настолько неправильно, что должно быть невозможно. И все же ощущение тепла от недоуменного взгляда Жени, легкая дрожь, которую он не заметил бы раньше, стало еще сильнее. «Почему? Почему вообще так?» — мелькнула мысль. Но ответа не было. Только внутреннее напряжение и острое чувство: слишком близко. Слишком реально. Слишком страшно.       — Оу, скажи еще раз, а? — через минуту из оцепенения вышел Боков и нервно ухмыльнулся. — Запишу на диктофон, буду ставить себе на ночь.       Ваня едва заметно сжал пальцы на папке. Внутри все бурлило. Внутри смешивались смех от абсурдности ситуации, тревога о сказанном, страх перед реакцией.       Он понял, что сердце стучит слишком громко, хотя внешний вид ровный. «Ты что, серьезно, Ваня?» — подумал он. — «Сколько можно так реагировать? Это всего лишь студент. Всего лишь работа. А почему я чувствую… Блять, так много?»       Вздохнул тихо, почти незаметно. Почувствовал запах бумаги, смешанный с табаком Жени. И странно — этот запах не раздражал, а напротив, будто делал все ближе, реальнее. Нужнее. Невозможно игнорировать.       — Не знал, что у тебя фетиш на мой голос, студент, — попытался вывести все в шутку Злобин, лишь бы попытаться забыть это блядское «уже». — Че на лекции тогда почти засыпаешь? Выпендриваешься?       — Не, фантазирую.       Ваня сжал кулак на колене под столом. Почувствовал, как дыхание слегка сбилось, как сердце резко стукнуло. «Блять… Что я сейчас почувствовал?» — мелькнула мысль. «Почему это срабатывает? Почему я реагирую так сильно на каждое слово, на каждое движение этого идиота? Он же просто смеется надо мной, просто хочет реакции…» Злобину еле удалось прогнать это неконтролируемое напряжение, желание повернуться и посмотреть на него полностью, чтобы понять, играет ли он, или это правда.       Он старался вернуть ровный тон. Контроль. Всегда контроль. «Не привязывайся. Это всего лишь студент. Это его игра. Все под контролем». Но внутри что-то горело.       Взгляд Вани скользнул на руку Жени, которая лежала на столе слишком близко. Желание дотронуться ощущалось почти физически болезненно. С каждой минутой становилось все более невозможно удержаться. Он сжал пальцы сильнее.

***

      Они выключили лампу в архиве уже в тот момент, когда коридоры совсем вымерли. Дверь щелкнула, ключ повернулся. Ваня на секунду задержал руку на холодном металле. В груди было то самое ровное ощущение, к которому он тянулся весь день: правда. Просто факт, который никуда не денется, даже если делать вид. Он действительно, блять, влюбился. В этого невыносимого, шумного, слишком живого идиота — Женю Бокова. И это болезнь, грязь, ошибка — да что угодно, блять, но это есть. Это просто есть.       Он не собирался ничего с этим делать. Никаких шагов, никаких «давай поговорим», никаких касаний, которые переведут все из области мысли в то, что потом не собрать.       Но желание — осталось. Ясное, простое, как рефлекс. Рука будто сама хотела найти чужое плечо и удержаться. Он даже видел это в голове — коротко, как картинку. И знал: не сможет. Никогда не сможет. Тело встанет стеной раньше, чем он перейдет через злосчастные пару сантиметров.       — Поехали? — спросил Женя у двери. Стоял близко, но не вплотную, со своим любимым наглым выражением лица.       — Поехали, — сказал Ваня. Он шел первым, но ощущал, как каждый шаг Жени почти стучит у него за спиной. Почти ощущал его дыхание на шее, отчего грудь сжималась. Дышать спокойно становилось чем-то невозможным.       В коридоре лампы гудели ровнее, чем в архиве. Воздух прохладный. Ваня почувствовал, как от осознания, что Женя рядом, холод отступает. «Вот бы прикоснуться и проверить, действительно ли он такой тепл… Нет, нельзя. Успокойся, блять.»       Он сделал маленький и незаметный вдох. Почти получилось вернуть себе контроль и возможность держать себя в руках. Но внутри все дрожало: желание коснуться, проверить, убедиться, что Женя рядом, не исчез.       — Нормально сегодня поработали, — сказал Женя у машины. И Ваня был ему благодарен, потому что это сработало и хоть немного разрядило атмосферу, которая сжимала его горло. — Ты меня даже не выбесил почти.       — Не привыкай, — сказал Злобин в ответ, слегка фыркнув.       — Поздно, — ответил Боков.       «Да перестань, блять, это все говорить…»       Злобин сел за руль, быстро завел машину. Свет фар полоснул по стене здания. В зеркале Ваня увидел Женин силуэт: он пристегивается одной рукой, другой закрывает дверь. На секунду их взгляды встретились. Ваня почувствовал странное напряжение в груди, ощутимое почти как физическая боль. Желание повернуться и дотронуться сковало все внутри — хотелось проверить, что он рядом, что все вокруг вообще реально. Но нельзя. «Не двигайся. Не давай себя вовлечь в это болото. Контроль, блять», — думал он.       Ваня отвернулся к дороге. Дышал ровно, старался держать лицо спокойным. Но тело помнило каждое движение Жени, каждый его вздох в салоне казался слишком близко и это было невозможно игнорировать. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется.       Машина мчалась по ночному городу, фары вырезали дорогу, неон отражался в мокром асфальте. Дворы пустые, редкие прохожие спешат домой, окна мигали телевизорами. Ваня ощущал каждое движение Жени рядом и представлял, как его рука могла бы коснуться чужого плеча. Как же сильно хотелось…       Он пытался сосредоточиться на дороге. Но мысль все равно прорвалась: «Я влюбился. В этого идиота. Блять, как так вообще?» От этой мысли он испытывал почти нечеловеческий ужас. Он даже о деле не мог нормально думать, пока Боков был рядом.       Ваня втянул воздух, сжал кулак на руле, почти до боли. Хотелось повернуть голову и посмотреть на Женин профиль снова, на уголок губ, на тень ресниц. На перекрестке загорелся красный и машина замерла. Он ощутил, как сердце снова дернулось, словно сигнал тревоги. «Сука, ну просто коснуться…. Ладони, плеча, чего угодно…»       Пальцы дрогнули на руле. Он чуть приподнял руку. Буквально несколько сантиметров… И все. Дальше — нельзя. Ваня втянул воздух от обиды. На себя, на прошлое, на блядскую камеру, на блядский страх. Сжал кулак. Рука осталась висеть в воздухе на секунду. Потом опустил обратно, тяжело выдохнув.       — Что-то случилось? — спросил Женя, не отрывая взгляда от окна. Голос ровный, тихий, пробирающий.       — Нет, — сказал он. — Ничего.       Зеленый свет светофора ярко загорелся и машина тронулась. Ваня чувствовал все: дыхание Жени, ритм его сердца, его присутствие рядом, которое стало тяжелее воздуха.       У подъезда общежития было пусто. Холодный сентябрьский воздух пах мокрым асфальтом, видимо, пока они были в Управлении, прошел нехилый ливень. Ваня приоткрыл окно и почувствовал, как легкий мороз щиплет лицо, но это было несравнимо с тем внутренним жаром, который жил в груди. Невозможно дышать спокойно, невозможно держать себя в рамках привычного контроля.       Женя не стал долго засиживаться, открыл дверь, вылез. Задержался, заглянул обратно, будто что-то проверяя. Ваня почувствовал, как внутри все дернулось.       — Спасибо, что подвез, — тихо проговорил Женя и озарил своей улыбкой. Искренней, той, которую нечасто можно было увидеть.       Ваня кивнул. Не улыбнулся, стараясь держать лицо. Но внутри все пульсировало. «Почему я чувствую это так сильно? Почему все тело реагирует на каждое его движение и слово?»       — Завтра в девять, — сказал Злобин вместо прощания.       — Так говоришь, будто я не напишу тебе ночью, — ответил тот и улыбка скользнула на лице — короткая, дерзкая, наглая — и тронула что-то внутри Вани.       Дверь резко захлопнулась. Шаги Жени стихли в подъезде. Ваня остался один в машине, но ощущение присутствия не уходило. Он положил руки на руль. Привычный жест, который со стороны может показаться вполне спокойным, но внутри у него бушевала буря. Дышать ровно вообще не получалось. Сильно хотелось повернуться и вернуть момент, когда он был рядом. Злобин поднял руку, посмотрел на нее. Пальцы дрожали едва заметно. И вместе с этим внутри было ясное, непреложное чувство: он влюбился.       И это просто есть.       Но дальше не зайдет. Он не позволит.

      Он принял это. Почти спокойно.       Почти.

***

      Головная боль       Как дела?       Ваня Душнила       Отлично.       Головная боль       Почему не плохо?       Ваня Душнила       Боков…       Головная боль       Ты спать собираешься?       Экран тут же ожил снова. Ваня едва заметил, как пальцы автоматически скользнули по экрану — рефлекс, усталость. Он почти не задумывался. Кровать казалась слишком большой и слишком пустой, и это ощущение раздражало сильнее, чем тишина за окном.       Головная боль       Скучаешь по мне?       Ваня Душнила       Да.       Ваня, не глядя, нажимает «отправить» на предыдущее сообщение. И тут осознает.       «Ахуеть… Я только что ответил «да» на что? На первый вопрос или на второй? Блять, на что я подписался?» Грудь сдавило, будто в нее резко вбили гвоздь — и он понял, что уже ничего нельзя отменить.       Головная боль       Ааа, понял. Ответ «да» относится ко мне?       Ваня стиснул зубы, чувствуя, как скулы заболели от напряжения. «Он делает это специально. Он знает, что я попадусь в его блядскую ловушку. Он как будто сидит рядом и улыбается, этот ублюдок.»       Злобин поймал себя на том, что почти представил эту улыбку — уголки губ, легкая насмешка, прищур… И от этого захотелось швырнуть телефон в стену.       Ваня Душнила       Можешь считать, как хочешь.       Головная боль       Если я буду считать, что это «да, скучаю», ты не возражаешь?       Ваня чуть дернулся.       «Не возражаю? Да я в панике! У меня ладони вспотели. Он по-любому сейчас нагло улыбается, я чувствую каждую его улыбку сквозь экран, как будто она прожигает кожу.»       Телефон нагрелся в руке, и это тепло неприятно совпадало с внутренним жаром, поднимающимся к вискам.       Ваня Душнила       Я сказал: как хочешь.       Головная боль       Отлично. Но на самом деле… хочешь признаться?       «Он давит. Давит и не отпускает. Я словно мышь в лапах у кота. И что самое страшное — я не убегаю. Не делаю ни шага, хотя знаю, чем все закончится. Его победой, насмешкой и моим нервным срывом.»       Ваня моргнул, пальцы сами начали печатать, будто кто-то другой управляет. Сердце стучало слишком громко, и на секунду он подумал, что Женя тоже его слышит.       Головная боль       Скажи прямо, что скучаешь по мне:)       Ваня глубоко вдохнул. Воздух в комнате показался тяжелым, вязким. Внутри все горело, а снаружи он пытался держать лицо холодным.       «Ну все, он сейчас видит меня насквозь. Все, что я так тщательно прячу. Он вытаскивает наружу, и я даже не сопротивляюсь.»       Ваня Душнила       Да, скучаю.       Головная боль       Ну и че выпендривался…       Ваня закинул голову на подушку, вжавшись в нее затылком так, будто мог провалиться сквозь ткань.             «Блять, зачем я это сказал? Я же хотел просто лечь и не думать. Хотел закрыть глаза и провалиться. А теперь сам себя связал по рукам и ногам. Тишина комнаты стала оглушающей, каждое слово Жени отдавало в висках.»       Ваня Душнила       Отлично, теперь я в ловушке.       Головная боль       Ага. Разве не классно?       Ваня тихо посмеялся, нервно и устало. Смех вышел больше похожим на выдох.       «Ну все, спать не получится. И не потому, что мне плохо… А потому что он играет со мной. И самое хреновое — я рад этой игре.»       Ваня Душнила       Ты доволен?       Головная боль       Очень. Но могу довести еще сильнее.       Злобин закатил глаза, но не смог сдержать смешка.       «Вот теперь точно не засну. И почему я рад всему, что происходит? Блять, ну почему? Я же должен злиться, а вместо этого у меня сердце бьется как у школьника на первом свидании.»       Ваня Душнила       Прекрати, или мне придется признаться, что я тебя ненавижу.       Головная боль       О, давай. Я обожаю, когда ты так делаешь. Только сам же знаешь, что это неправда.       «Ебаный Боков. Он всегда выворачивает все наизнанку. Даже мои угрозы превращает в свою победу. Он играет грязно, но так тонко, что я почти хочу проиграть.»       Головная боль       И вообще, я таких как ты еще не встречал, серьезно...       Ваня Душнила       Преувеличиваешь, конечно, но спасибо.       Головная боль       Да какой спасибо, это не комплимент       Головная боль       Это пиздец, твоим именем должны назвать какую-то психологическую болезнь или какой-то ураган, я не знаю…       Ваня хмыкнул, скользнув взглядом по темному потолку.       «Ураган? Хах, блять, а звучит даже правдоподобно. Если бы ты только знал, какой хаос устраиваешь во мне, Боков… Я сам себя иногда не узнаю.»       Ваня Душнила       Боже, Боков, вали спать. Доброй ночи.       Головная боль       Доброй, Ваня Сергеевич.       Ваня вздохнул, положил телефон рядом и прикрыл глаза ладонью.       «Ненавижу его… И скучаю. Блять, я сам себе противоречу. Сам подсовываю ему ключи от замков, которые так старательно строю. И в итоге остаюсь с пустыми руками и бешено колотящимся сердцем.»       Он перевернулся на бок, но подушка не принесла облегчения. Сон убежал, а вместе с ним и покой. Остался только он — Боков. Даже здесь, даже во сне.

***

      Ваня проснулся резко, будто его кто-то толкнул. Сначала не понял — утро ли уже, или ночь продолжается. В комнате стоял полумрак, тянуло от приоткрытого окна, где серый свет еще только пробивался сквозь шторы.       Телефон лежал рядом на подушке. Экран потухший, но сам факт, что он всю ночь провел так близко к нему, раздражал. Даже во сне он держал его, как будто боялся, что тот исчезнет.       Злобин закрыл глаза снова, прижал телефон к груди, будто сам не заметил, как это сделал, но тот резко завибрировал и замигал. На экране появились новые сообщения:       Головная боль       Я опоздаю       Головная боль       Если что, я не проспал       Головная боль       Опоздаю целенаправленно ;)       «Ну все, день уже проебан. Спасибо, Боков. Держишь планку.»