Сквозь Вечный Сон

Спустя час, когда Генри наконец осознал всю ситуацию, он смог оставить Эмму и выбежал из её квартиры. Стук в тяжелую дверь кабинета мэра был не просто громким – он был яростным, отчаянным, как барабанная дробь маленького, но полного неистовства сердца. Прежде чем Реджина успела крикнуть «Войдите!», дверь с треском распахнулась, впуская вихрь детского гнева и горя. Генри Миллс стоял на пороге. Его лицо было искажено плачем и яростью, щеки мокрые, глаза – два пылающих уголька ненависти, устремленных прямо на нее. Его грудь судорожно вздымалась, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. — Ты! — выдохнул он, и это слово прозвучало как обвинительный приговор. Он шагнул в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стекла в шкафах. Реджина вскочила из-за стола. Тот самый необъяснимый страх, который терзал ее минуту назад, вдруг материализовался, сдавил горло ледяной рукой. Она увидела его глаза. Такие знакомые, ее сына… и такие чужие сейчас. Полные такой ненависти, что ей стало физически больно. — Генри, что случилось? — ее голос, обычно такой властный и ровный, предательски дрогнул. Она сделала шаг к нему, инстинктивно протянув руку. — Ты напуган? Говори! — Напуган?! — Генри фыркнул, и звук был горьким, надтреснутым. Он подошел вплотную к ее столу, упираясь кулаками в полированную поверхность. — Ты знаешь! Ты прекрасно знаешь, что случилось! Ты этого хотела! Ты сделала это! — Я… я не понимаю… — пробормотала Реджина, отступая на шаг. Ложь звучала жалко даже в ее ушах. Сердце колотилось где-то в горле. "Она съела. О Боги, она съела". — Эмма! — закричал Генри, и имя прозвучало как набат, как последний аргумент. — Она лежит дома! На полу! Она… она еле дышит! Она холодная! Как лед! И рядом… — он ткнул пальцем в пустоту, словно указывая на невидимый контейнер, — …твой турновер! Твой отравленный, проклятый пирог! Ты дала ей его вчера! «На дорожку»! Помнишь?! Каждое слово било Реджину, как молот. Картина, которую она боялась себе представить, встала перед ней во всей своей ужасающей реальности. Эмма Свон. Неприступная, упрямая Эмма. Лежит на полу. Холодная. Дышит еле-еле. Вечный сон. Ее рук дело. — Она спит, мама! — кричал Генри, и в его голосе теперь смешались ярость и бесконечная боль. Слезы снова хлынули из его глаз. — Она спит, как Белоснежка! Из-за тебя! Ты ее убила! Слово «мама», брошенное в такой момент и с такой интонацией, стало последней каплей. Но не в смысле ласки. Оно было как нож. Он назвал ее «мамой», но смотрел на нее как на убийцу. Его мамы. Настоящей мамы. — Нет… — вырвалось у Реджины шепотом. Она покачнулась. Весь ее тщательно выстроенный мир – мир самооправданий, миража окончательной победы, мира, где она поступала «правильно» ради Генри и власти – рухнул в одно мгновение. Жестокая реальность, которую она пыталась игнорировать, ворвалась в ее кабинет в лице ее сына. И эта реальность была лежащей бездыханной Эммой Свон и глазами ее ребенка, полными не прощения, а вечного осуждения. — Нет, Генри, ты не понимаешь… Я… я должна была… Она угрожала… нам… тебе… — Врешь! — перебил он ее, его маленький кулак ударил по столу. — Ты врешь, как всегда! Ты сделала это, потому что боишься! Потому что злая! Потому что ненавидишь, что она настоящая, а ты… ты просто королева в башне из страха и злобы! Каждое слово Генри било в самую суть. Страх. Злоба. Башня. Он видел. Видел ее насквозь. И то, что он сказал о Эмме… «настоящая»… Эта фраза пронзила Реджину острой, невыносимой болью, источник которой она боялась даже осознать. — Генри… — ее голос сорвался. Она больше не пыталась оправдываться. Все аргументы, все самообман испарились под огнем его ненависти и горя. Осталась только ледяная пустота и всепоглощающий ужас от содеянного. Она увидела в его глазах не просто гнев сына – она увидела конец. Конец их хрупкого перемирия. Конец ее шанса быть для него хоть кем-то, кроме монстра. — Я… Я не хотела… — Не хотела?! — Генри засмеялся, коротко и горько. — Ты дала ей пирог! Ты знала, что будет! Ты хотела, чтобы она уснула! Чтобы она исчезла! Ну что ж, поздравляю, мама! — Он выпрямился, смотря на нее сверху вниз, хотя был намного ниже ростом. Его взгляд был ледяным. — У тебя получилось. Твоя «победа». Наслаждайся ею. В одиночестве. Он резко развернулся и бросился к двери. Его плечи тряслись от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. — Генри, подожди! — крикнула Реджина, инстинктивно сделав шаг вперед, рука снова протянулась к нему. Но она замерла. Что она могла сказать? Какие слова могли смыть то, что она натворила? Какие оправдания могли вернуть его доверие? Он не обернулся. Дверь кабинета мэра захлопнулась за ним с таким же яростным стуком, как и открылась. Реджина осталась одна. В роскошном, просторном кабинете, который внезапно стал похож на самую тесную и страшную темницу. Тишина после его ухода была оглушительной. Она опустилась в кресло, тело не слушалось, дрожь охватила ее с головы до ног. Она смотрела на свою протянутую, пустую руку. Руку, которая только что поднесла отравленный пирог Эмме. Руку, которая не смогла удержать сына. «У тебя получилось». Слова Генри звенели в ушах, как погребальный звон. Победа? Какая победа? Она только что получила самое страшное поражение в своей жизни. Она потеряла сына. Навсегда. И видела его глаза. Глаза, в которых больше не было даже тени любви, только боль, ненависть и ледяное презрение. И где-то там, в доме на Поттерс-Лейн, лежала Эмма Свон. Та самая Эмма, к которой она… к которой… Реджина сжала виски, пытаясь заглушить хаос чувств, рвущихся наружу. Чувство вины, которое она отрицала, обрушилось на нее всей своей тяжестью. И страх. Не страх перед Спасительницей. А страх перед тем, что она натворила. Перед пустотой, которая теперь зияла в ее жизни вместо сына. Она закрыла глаза, но видела только бледное лицо Эммы на полу и глаза Генри, полные слез и ненависти. Ее «окончательная победа» обернулась вечным проклятием. И теперь ей предстояло жить с этим. В одиночестве. Слова Генри, его глаза, полные ненависти и горя, его уход – всё это слилось в какофонию, разорвавшую последние нити самообмана в душе Реджины. «Наслаждайся победой. В одиночестве». Эти слова вонзились глубже любого ножа. Одиночество. Вечное, ледяное одиночество без Генри. Без его упрямой веры, без его редких, но искренних улыбок. Без него. "Нет". Мысль пронеслась с силой урагана. "Нет! Я не могу! Не так!" Видение Эммы, лежащей холодной и бездыханной – ее рук дело – и Генри, плачущего над ней... Оно было невыносимым. Оно было концом всего. Не победы. Концом ее мира. Концом ее самой. Отчаяние, дикое и всепоглощающее, вырвалось наружу, сметая остатки гордости, расчетов, королевского достоинства. Она не думала. Она двигалась. Сорвавшись с места, Реджина вылетела из кабинета, снося на своем пути стул. Ее каблуки гулко стучали по мраморным полам мэрии, эхо бежало впереди нее, как насмешка. Она не видела ничего вокруг – только туннель, ведущий к выходу, к улице, к склепу. Склеп. Ее тайное хранилище. Место силы. Место, где хранились самые темные, самые безвыходные артефакты и гримуары. "Там должно быть что-то! Что угодно! Противоядие! Антидот! Заклинание пробуждения!" Она мчалась по улицам Сторибрука, не обращая внимания на удивленные взгляды редких прохожих. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, макияж размазался слезами, которых она даже не заметила. В глазах горел только один огонь – огонь слепой, отчаянной надежды. Надежды, которая уже знала, что обречена. "Я выбрала его не просто так!" – кричал внутри голос разума, тот самый, что когда-то с холодной жестокостью планировал это для Белоснежки. "Вечный сон! Необратимый! Непреодолимый! Ты сама сделала его таким!" Но она глушила этот голос. Глушила яростным, животным: "НЕТ! ДЛЯ ГЕНРИ! РАДИ ГЕНРИ!" Она ворвалась в склеп, древняя дверь с грохотом распахнулась от ее магического толчка. Запах пыли, старого пергамента и застоявшейся магии ударил в нос. Она бросилась к полкам, к сундукам, к запертым шкатулкам. Ее руки, обычно такие точные и уверенные, тряслись. Она опрокидывала флаконы с мутными жидкостями, листала хрупкие страницы древних фолиантов, швыряла в сторону бесполезные амулеты. Ее дыхание было прерывистым, в груди кололо. — Должно быть! — хрипло бормотала она, листая страницы гримуара с заклятиями на забытом языке. — Зелье пробуждения... Разрушение сонного заклятья... Что угодно! Но знание, горькое и окончательное, медленно просачивалось сквозь панику. Она знала. Она помнила каждую строчку заклинания, которое вплела в тот турновер. Она создавала его не для того, чтобы его можно было легко снять. Она создавала его как идеальную ловушку, как окончательное решение. Необратимое. Не имеющее противоядия. Сила заклятия была в его чистоте и неумолимости. Как и она сама когда-то. Ее поиски становились все более безумными, отчаянными. Она опрокинула целую полку, глиняные горшки с редкими кореньями разбились о каменный пол. Она рылась в сундуке с компонентами для самых темных ритуалов, пачкая шелковое платье сажей и неизвестным порошком. Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с пылью, оставляя грязные дорожки. Она не вытирала их. — Нет... — прошептала она, наконец остановившись посреди хаоса, который сама же и создала. Она стояла, опустив руки, смотря на разгромленное святилище своей силы. Дыхание сбилось. Тело дрожало. — Нет... ничего... Нет... Слепая надежда погасла. Отчаяние накрыло с новой, сокрушительной силой. Она медленно опустилась на колени среди осколков и рассыпанных страниц. Камень склепа был холодным, как тело Эммы. Как взгляд Генри. Она сделала это. Своими руками. Своей злобой. Своим страхом. И теперь... теперь не было пути назад. Не было волшебного решения. Не было заклинания, которое могло бы стереть ее поступок и вернуть Генри. Вернуть ту искру доверия в его глазах. Реджина Миллс, Злая Королева, победительница, склонила голову среди обломков своей магии и своих надежд. Из ее груди вырвался тихий, протяжный стон – звук окончательного, бесповоротного поражения. Звук осознания, что ее «победа» – это вечная, невыносимая кара. И платить за нее ей предстояло одиночеством. Одиночеством без сына. Без прощения. Без света.