Сквозь Вечный Сон

Генри вбежал обратно в дом на Поттерс-Лейн, захлопнув дверь так, что стекла задребезжали. Воздух внутри был неподвижным, тяжелым, пропитанным запахом пыли и... чем-то сладковато-горьким. Яблоками и отчаянием. Он бросился в гостиную, где по-прежнему лежала Эмма Свон. Неподвижная. Холодная. Дышащая еле-еле. — Мама, — прошептал он, снова падая на колени рядом с ней. Он схватил ее руку, сжимая ее в своих маленьких ладонях, пытаясь согреть, передать хоть каплю своего тепла, своей жизни. — Я вернулся. Я... я был у нее. У Реджины. Он замолчал, глотая ком в горле. Воспоминание о ее лице в мэрии – сначала напуганном, потом растерянном, а потом... опустошенном – било по нему с новой силой. Он кричал на нее. Он сказал страшные вещи. Он назвал ее злой. Монстром. "Но она же не монстр. Не совсем. Не всегда." Он прижал ладонь Эммы к своей мокрой от слез щеке. — Она... она должна прийти, — выдохнул он, глядя на бледное лицо Эммы, будто ожидая, что она откроет глаза и согласится. — Она обязана. Она не может... она не может просто оставить тебя так. Оставить меня так. В глубине души, под грудой гнева и боли, теплилась крошечная, упрямая искра надежды. Он знал свою мать. Настоящую мать, под короной и ледяной маской. Ту, которая читала ему сказки на ночь, пока он не засыпал. Ту, чьи глаза иногда смягчались, когда она смотрела на него, думая, что он не видит. Ту, которая любила его. Безусловно. Яростно. Пусть и странно, пусть и через призму своей боли и власти. — Она любит меня, — прошептал он Эмме, как будто убеждая ее, убеждая саму вселенную. — Она не вынесет, если я... если я буду так страдать. Если я буду ее ненавидеть по-настоящему. Она придет. Она должна прийти. Она... она исправит это. Ради меня. Он умолк, прислушиваясь. Каждый скрип половиц, каждый шорох ветра за окном заставлял его сердце бешено колотиться. Это она? Она идет? Он представлял, как дверь откроется, и Реджина войдет – не как мэр, не как Королева, а просто... как мама. Испуганная, раскаявшаяся, готовая на все, лишь бы вернуть его взгляд, в котором не было бы ненависти. Он представлял, как она опустится рядом с ним, как ее руки – обычно такие уверенные и сильные – дрогнут, когда она коснется Эммы. Как она скажет заклинание. Как Эмма проснется. И тогда... тогда, может быть... может быть, он сможет простить. Не сразу. Не полностью. Но он попробует. Ради того мальчика, который все еще верил в добро где-то внутри своей матери. Минуты тянулись, мучительно долгие. Надежда, такая яркая сначала, начинала меркнуть, уступая место леденящему страху и горькому осознанию. Шагов не было. Дверь не открывалась. Тишина дома становилась невыносимой, давящей. — Пожалуйста, — шептал Генри, все крепче сжимая руку Эммы, как будто боялся, что и ее у него отнимет эта страшная тишина. — Пожалуйста, мама... Реджина... Приди. Сделай что-нибудь. Ради меня. Ради нас. Он прижался лбом к ее холодной руке, и тихие, бессильные рыдания снова затрясли его плечи. Но даже сквозь слезы он не отрывал взгляда от двери. Ожидание было пыткой. Но отказаться от него – означало признать, что он потерял не только Эмму, но и последний проблеск той матери, которую когда-то знал и... любил. Он ждал. Ждал, слушая только прерывистое дыхание Эммы и гулкое эхо своей собственной, разбитой надежды в слишком тихом, слишком пустом доме. Последний лучик упрямо пробивался сквозь тучи отчаяния: Она придет. Она должна прийти.