Сквозь Вечный Сон

Тишина склепа после безумных поисков давила, как саваном. Пыль оседала на разбросанные гримуары и осколки, медленно хороня остатки ее безумной надежды. Реджина поднялась с колен. Дрожь в руках не утихла, но паника сменилась ледяной, тяжелой ясностью. Опустошение. Так вот как оно выглядит изнутри. Не триумф, а пепелище. Генри. Имя сына пронзило ледяную пустоту, как луч. Он был там. Он был с ней. И он ждал. Ждал, что она придет. Ждал чуда, которое она не могла совершить. Но она должна была быть рядом. Даже если... даже если не могла ничего исправить. Даже если он будет ненавидеть ее вечно. Она должна была смотреть ему в глаза. Принять свою кару. Она не помнила, как вышла из склепа, как прошла по улицам Сторибрука. Ее ноги несли сами, к дому на Поттерс-Лейн. К двери, которая все еще была приоткрыта, как зияющая рана. Она замерла на пороге, вбирая в себя картину, которая должна была стать ее вечным наказанием. Генри сидел на полу, прижавшись к боку Эммы. Его маленькая спина сгорблена, лицо скрыто в складках ее кожаной куртки. Но слышно было все. Тихие, надрывающие душу рыдания. Подавленные всхлипы. И слова. Сквозь слезы, прерывистые, но отчаянно ясные: — ...должна прийти... Пожалуйста, мама... Ради меня... Приди... Сделай что-нибудь... Проснись, Эмма... Она придет... Она должна... Реджина застыла. Парализованная. Не гневом Генри в мэрии – а этой немой агонией его надежды здесь. Его верой в нее, такую хрупкую и такую непоколебимую, даже сейчас. Он верил, что она придет. И она пришла. С пустыми руками. Ее взгляд медленно, почти против воли, скользнул с сына на Эмму. И вот тогда ее настигло. Не просто осознание вины. Не просто страх за Генри. Увидев Эмму Свон вблизи, лежащую так беззащитно, так *окончательно* побежденную ее злобой, Реджину пронзило нечто острое и невыносимое. То, что она годами прятала за королевскими регалиями, за холодной маской, за ядом ненависти. То, что прорывалось клокочущей ревностью, жгучим интересом, невольным восхищением ее упрямством. То, что даже в гневе заставляло искать ее взгляд. Эмма была бледна, как мрамор. Губы чуть приоткрыты, веки сомкнуты. Ни тени обычной дерзости, силы, скепсиса. Только хрупкость. Смертельная, неземная хрупкость. И в этой хрупкости – невероятная, душераздирающая красота. Красота, которую Реджина отрицала, с которой боролась, которую хотела уничтожить. Что-то внутри Реджины – последняя стена, последний бастион – рухнуло с оглушительным треском. Не просто вина за содеянное сыну. Не просто страх потерять его. А боль. Глубокая, рвущая, первобытная боль за нее. За Эмму. За ту яркую, неудобную, невероятную жизнь, которую она сама же и погасила. За свет, который она ненавидела и... и жаждала одновременно. Жаждала, даже не осознавая этого. Потому что этот свет был противоположностью ее тьмы. Потому что он был... живым. Комок подступил к горлу, горячий и огромный. Глаза предательски затуманились. Она попыталась сглотнуть, вдохнуть – и не смогла. Воздух со свистом проходил через сжатое горло. Слезы, которых она стыдилась, которых не пускала даже в склепе, хлынули ручьем. Не тихие слезы отчаяния – а глухие, сдавленные рыдания, сотрясавшие ее плечи. Она вцепилась руками в косяк двери, чтобы не рухнуть на пол. Нет. О, Боги, нет. Не это. Не ее. Не так. Она видела Эмму боевой, дерзкой, раздражающе самоуверенной. Видела ее уязвимой, растерянной, но никогда – такой. Уничтоженной. Ее рукой. И это зрелище не вызывало торжества. Оно выжигало душу. Потому что вместе с осознанием вины пришло другое, страшное осознание: она не просто отняла Спасительницу у города. Она отняла Эмму у самой себя. И у Генри. Она уничтожила что-то... ценное. Что-то, чего она, в самой темной глубине своей израненной души, возможно, даже желала... сохранить. Генри услышал ее рыдания. Он медленно поднял голову. Его заплаканное лицо, искаженное горем, повернулось к ней. В его глазах не было ненависти в этот миг. Только бесконечная, глубокая боль и... немой вопрос. "Ты пришла. А теперь?" Реджина не могла говорить. Не могла двинуться с места. Она могла только смотреть. Смотреть на сына, которого обрекла на это горе. Смотреть на Эмму, которую обрекла на эту немоту. И чувствовать, как слезы текут по ее щекам, смывая последние остатки Злой Королевы, обнажая Реджину Миллс – просто женщину. Сломанную. Виновную. И наконец, наконец видящую – не через призму власти или страха – а сквозь боль и слезы, что она натворила. И кого она потеряла навсегда. Не только сына... Слова вырвались у Реджины не как надежда, а как приговор. Тяжелый, неумолимый, высеченный из самого камня сказочных законов. Она стояла, все еще дрожащая, слезы стекали по ее подбородку и падали на дорогую шерсть ковра. Голос был хриплым, сдавленным, едва ли ее собственным. — Есть... есть только один способ, — прошептала она, глядя не на Генри, а на бледное лицо Эммы, как будто обращаясь к нему. — Только один... Поцелуй... Поцелуй Истинной Любви. Она произнесла это. Заклинание надежды, которое было для нее теперь заклятием отчаяния. Она знала его силу. Знавала его славу. И знала его жестокую редкость. Генри замер. Его рыдания стихли на мгновение, сменившись ледяной тишиной понимания. Он медленно поднял голову из складок куртки Эммы. Его глаза, красные, опухшие, уставились на Реджину. Не с ненавистью сейчас. С чем-то худшим. С осознанием. Полным, сокрушительным, детским осознанием невозможности. — Нет... — выдохнул он, один-единственный слог, полный ужаса. Потом оно хлынуло. Не плач, а поток слов, обжигающих своей откровенностью, своей детской, не по годам мудростью, выстраданной на чужих ошибках и горьких признаниях его матери – его настоящей матери, лежащей здесь. — Она... она никогда... — Генри задохнулся, пытаясь втянуть воздух. — Она мне рассказывала... Когда была маленькая... Ей было шесть... Ее очередные родители... они ее вернули! Как бракованную игрушку! — Его голос сорвался на визг. — И тогда она... она поклялась! Никогда! Никогда больше ни к кому не привязываться! Никогда! Никогда не любить! Никогда не верить! Чтобы не было больно! Чтобы... чтобы больше не предавали! Он вскочил на ноги, маленькое тело сотрясалось от рыданий и ярости отчаяния. Он шагнул к Реджине, не видя ее слез, видя только безвыходность, которую она сама же и создала. — Она одиночка! Понимаешь?! Всю жизнь! Она боялась! Она строила стены! Высокие! Очень высокие! И никого не пускала! Никого! Только меня... может быть... немножко... — Его голос дрогнул, в нем мелькнула тень той самой хрупкой, только зарождающейся связи, которую он так лелеял. — Но это... это не то! Это не Истинная Любовь! Это... это мама и сын! Это другое! В книге так написано! Там должен быть Принц! Или... или кто-то! Тот самый! Единственный! А у нее его нет! Он закашлялся, захлебываясь слезами и словами. Сознание того, что его мама, его сильная, упрямая, сражающаяся Эмма, была обречена на вечный сон не только из-за злобы Реджины, но и из-за своей собственной, выстраданной боли, из-за клятвы, данной шестилетним брошенным ребенком... Это было невыносимо. Это был тупик. Абсолютный. — Никто... — всхлипнул он, силы окончательно покинули его. Он не упал, а скорее рухнул вперед, не в сторону Эммы, а к Реджине. Его маленькие руки вцепились в ее юбку, он прижался лбом к ее бедру, его тело сотрясали неконтролируемые, душераздирающие рыдания. — Никто не сможет ее разбудить... Никто... никогда... Потому что... потому что ее никто... так не любил... и она... никого... не пустила... чтобы полюбить... Он задыхался, слова терялись в рыданиях, в горле стоял ком. Он плакал так, как плачут только дети – всем существом, отдаваясь горю без остатка. И плакал он в руках той самой женщины, которая обрекла его мать на эту безысходность, которая разрушила его мир. Он держался за нее не потому, что прощал. А потому, что больше не за кого было держаться. Потому что она была здесь, а Эмма – там, в мире без возврата. Реджина стояла, парализованная не только его словами, но и этим прикосновением. Его руки, сжимающие ее юбку, его горячий лоб, прижатый к ней, его рыдания, сотрясающие ее... Это была пытка. Пытка осознанием. Она слушала его, и каждое слово било по ней с новой силой. Она поклялась... Никогда не привязываться... Никогда не любить... Одиночка... Стены... Реджина смотрела поверх головы Генри на Эмму. На эту женщину, которая всю жизнь бежала от боли, строила крепости вокруг своего сердца... и которая, несмотря на это, впустила Генри. Немножко. А теперь... теперь ее крепость стала ее гробницей. И ключ был выброшен самой Эммой много лет назад. Поцелуй Истинной Любви. Не просто редкий. Не просто маловероятный. Невозможный. Для Эммы Свон. Потому что она сама, своей болью, своей защитой, исключила саму возможность его существования. Реджина медленно, как в страшном сне, опустила руки. Не на голову Генри, не для утешения. Она не смела. Ее руки опустились на его содрогающиеся плечи. Легко. Боязливо. Она чувствовала, как он дрожит. Чувствовала его абсолютное, безнадежное горе. Горе, причиной которого была она. И понимала, что произнесла не надежду, а окончательный приговор. Себе. Ему. Эмме. Тишина дома снова сгустилась, нарушаемая только прерывистыми, захлебывающимися рыданиями мальчика, прижавшегося к ноге женщины, разрушившей его мир, и еле слышным, угасающим дыханием той, кого он звал мамой. Уравнение без решения. Проклятие без спасения. И Реджина стояла посреди этого, держа сына, который ненавидел и нуждался в ней одновременно, и глядя на женщину, которую она уничтожила дважды – сначала ядом, а потом осознанием невозможности ее спасти.