Сквозь Вечный Сон

      Спустя несколько часов Тишина после рыданий была тяжелой, как свинец. Генри, обессиленный, сидел на краю дивана, куда они с Реджиной, молча и осторожно, перенесли Эмму. Она лежала теперь чуть удобнее, но не менее безжизненно. Ее дыхание – едва уловимая нить, связывающая ее с этим миром. Реджина стояла рядом, рука бессознательно лежала на плече Генри. Не для утешения – скорее, чтобы удержаться самой. Ее лицо было застывшей маской горя и вины, слезы высохли, оставив лишь опухшие веки и тени под глазами. Идея пришла сама собой, отчаянная и абсурдная. Как вспышка в кромешной тьме. Генри первым шевельнулся, его взгляд блуждал по скромной гостиной Эммы. — Может… может быть что-то? — прошептал он, голос хриплый от плача. — Фото… письмо… что-нибудь… что покажет… что не все так? Что она… что кто-то… Он не договорил. Слова «истинная любовь» повисли в воздухе невысказанными, слишком грандиозными, слишком невозможными. Реджина молча кивнула. Не потому что верила. Потому что не могла просто стоять и смотреть. Любое действие, даже безнадежное, было лучше паралича отчаяния. Она направилась к спальне – маленькой, почти спартанской. Шкаф. Ящики комода. Генри, подхваченный ее движением, начал рыться в старом рюкзаке Эммы, валявшемся у двери. Поиски были лихорадочными, почти кощунственными. Они перебирали вещи женщины, которая всегда охраняла свое пространство, свою историю. И чем глубже они копали, тем страшнее становилась пустота. Шкаф: Аккуратно развешанные рубашки, джинсы, практичные куртки. Ничего лишнего. Ни ярких платьев, ни нарядов «на выход». Только функциональность. Как будто она всегда была готова сорваться с места. Ни одной коробочки с безделушками, ни сувениров. Комод: Нижнее белье, носки, сложенные с армейской точностью. В верхнем ящике – паспорт, водительские права, несколько долларов мелочью. И… стопка фотографий. Генри схватил их с дрожью надежды. Но это были снимки брошенных вещей, которые она находила за годы работы судебным приставом: игрушки на обочине, пустые чемоданы, ключи от машин, угнанных и брошенных. Не лица. Не люди. Потери. Ее личная коллекция покинутости Рюкзак Генри: Старые квитанции за бензин, пустой блокнот, запасная зарядка для телефона, пачка жевательной резинки. И… маленький, потрепанный конверт. Генри вытащил его с замиранием сердца. Внутри – его же детский рисунок, сделанный в первые дни после ее приезда в Сторибрук: кривая башня и подпись «Моя мама-принцесса». Он сглотнул, чувствуя, как снова подступают слезы. Это было о нем. О их хрупкой связи. Не о том чувстве. Не о Принце. Не о Том Самом. Реджина стояла посреди спальни, оглядываясь. Безупречная чистота. Полное отсутствие следов прошлого, кроме тех, что говорили о бегстве, о непривязанности. Ни писем. Ни открыток. Ни заветной коробочки с памятными мелочами от кого-то особенного. Даже косметики минимум – только самое необходимое. Эта комната кричала одиночеством громче любых слов Эммы. — Нет, — тихо сказал Генри, опускаясь на пол рядом с рюкзаком. Он держал свой рисунок. — Ничего. Только… только это. Реджина подошла к нему, ее взгляд упал на последнюю вещь, которую он не заметил – на старый, пыльный фотоаппарат «Полароид», торчащий из бокового кармана рюкзака. Сердце ее бешено заколотилось. Фотоаппарат. Значит, были снимки? Те, что она не хранила в комоде? Она молча достала его. Генри поднял глаза, в них снова мелькнул огонек. Реджина нажала кнопку открытия отсека для фотографий. Внутри… лежала одна-единственная, уже проявленная карточка. Она вытащила ее дрожащими пальцами. На снимке, чуть размытом, был запечатлен не человек. Не лицо. А… пустая койка в каком-то казенном помещении. Приют? Больница? На одеяле лежала плюшевая собака с оторванным ухом – одинокая, брошенная. Снимок был подписан дрожащим, не Эмминым почерком (детским?), но Реджина знала – это ее взгляд. Ее перспектива. Ее боль, запечатленная на химии. «Моя кровать. Приют „Новая Надежда“. Последний день. Они снова не пришли». Генри вгляделся в снимок, потом медленно поднял глаза на Реджину. В них не было слез теперь. Только пустота. Глубокая, ледяная пустота полного понимания. — Видишь? — прошептал он, указывая на брошенную игрушку на фото, а потом на неподвижную Эмму на диване. — Она… она всегда брала с собой только самое важное. Самую боль. Чтобы не забыть. Чтобы стены были крепче. Он положил свой детский рисунок рядом с «полароидным» снимком брошенной койки. Контраст был убийственным. Его наивная вера в сказку – и ее выстраданная, зацементированная реальность одиночества. — Никого не было, — тихо сказал Генри, глядя прямо в глаза Реджине. В его голосе не было обвинения теперь. Только констатация страшного, окончательного факта. — Никогда. Никого. Кто мог бы… кто мог бы ее разбудить. Она… она сама сделала так, чтобы его не было. Реджина сжала в руке фотоаппарат, глядя на два снимка, лежащие на полу: символ хрупкой надежды сына и незыблемой крепости одиночества его матери. Поиски закончились. Они не нашли ключа. Они нашли только стены. Высокие, неприступные стены вокруг сердца Эммы Свон. Стены, которые теперь стали ее вечной усыпальницей. А они стояли по разные стороны этих стен – мальчик с разбитой верой и женщина, осознавшая, что ее злоба лишь довершила то, что начала боль всего мира, бросившая Эмму много лет назад. И спасения не было.