Сквозь Вечный Сон

Сознание Эммы Свон не погрузилось в хаос видений. Оно не перенесло ее в знакомые декорации Сторибрука или Зачарованного Леса. Оно просто... схлопнулось. Оставив ее стоящей в бесконечном пространстве, поражающем своей абсолютной, кричащей пустотой. Она стояла посреди огромной комнаты. Если это можно было назвать комнатой. Ни стен в привычном понимании, ни потолка, ни пола. Только бесконечные, идеально гладкие, холодные зеркальные поверхности, сливающиеся воедино под ногами, над головой, по всем сторонам. Они отражали ее бесконечно – тысячи Эмм Свон в кожаной куртке, с бледным лицом, с глазами, полными недавнего ужаса и осознания, а теперь – лишь ледяной ясности. Вечный сон. Слова Генри, которые она когда-то отвергала как сказочную чушь, теперь висели в этом мертвом воздухе неопровержимым фактом. Она верила. О, да, теперь она верила во все. В Белоснежку и Принца Чарминга – своих родителей. В Проклятие. В Злую Королеву Реджину. В свою роль Спасительницы. Пирог Реджины не просто усыпил ее тело – он сорвал последние пелены отрицания, втолкнув ее в самое сердце сказки. В самое сердце себя. И это сердце было пустым. Как этот зеркальный зал. Она медленно повернулась, наблюдая, как бесчисленные отражения повторяют ее движение в идеальной синхронности. Ни звука. Ни запаха. Ни намека на жизнь. Только она. И зеркала. Миллионы зеркал, показывающих ей только Эмму Свон. Одна. Всегда одна. Поверила слишком поздно, – пронеслось в ее сознании с горькой иронией. Вся жизнь – бегство от привязанностей, от боли отвержения. Стены, возведенные шестилетним ребенком, который поклялся больше никогда не доверять, не любить, чтобы не предали. Эти стены защитили ее от мира. А теперь они стали ее тюрьмой. Непроницаемой. Вечной. Она подошла к одной из зеркальных поверхностей, казавшейся стеной. Прикоснулась ладонью. Ледяной холод пронзил кожу. Отражение сделало то же самое. Глаза в глазах – знакомые, но чужие. Глаза одиночки. Поцелуй Истинной Любви. Сказочный выход. Единственный ключ. Он витал в этой пустоте как призрачная, насмешливая надежда. Эмма усмехнулась своему отражению. Усмешка была безрадостной, полной саморазрушающей горечи. Кто? – спросил ее внутренний голос, звучавший гулко в безмолвном зале. Кто мог бы пробиться сквозь все эти годы страха, недоверия, бегства? Кто мог бы полюбить тебя так сильно, чтобы разрушить заклятье? И кого ты впустила бы достаточно глубоко, чтобы полюбить в ответ? Образы мелькали, отражаясь в тысячах зеркал: Август/Пиноккио: Предательство, попытка купить любовь. Боль. Грем Мимолетное влечение, оборванное жестоко рукой Реджины. Боль. Давид, Мэри Маргарет Родители. Но они были чужими, потерянными. Связь только зарождалась, хрупкая, как росток на камне. Не та любовь. Генри: Ее сын. Ее свет. Любовь материнская – жгучая, защитная, новая. Но не та. Не та, что ломает вечные чары. В сказках это не срабатывало. Никого. Ни одного человека, который бы проник за стены. Которого бы она сама впустила так глубоко, чтобы это стало спасением. Она не позволила. Сознательно. Отчаянно. Год за годом. Она отодвинулась от зеркала. Ее отражения сделали то же самое, создавая бесконечный туннель одиночества. Я в вечном сне,– констатировала она про себя, и слова отозвались эхом в мертвой тишине. - И в моем случае… он действительно вечен. Не потому что Реджина была так сильна. А потому что она сама была так крепко заперта. Ее собственная боль, ее защита, ее клятва шестилетней девочки – вот что стало неразрушимым саркофагом. Зеркальный зал был не клеткой Королевы. Он был отражением ее души. Пустым. Бесконечным. И бесконечно отражающим только ее саму. Она медленно опустилась на холодную зеркальную поверхность «пола». Мириады Эмм сделали то же самое. Она обхватила колени руками. Тысячи отражений повторили жест. Она закрыла глаза, пытаясь не видеть этой бесконечной пустыни самой себя. Но даже за закрытыми веками она знала – зеркала были там. Пустота была там. Вечность была там. Она поверила в сказку. И сказка показала ей самое страшное: ее спасение было невозможным. Не из-за силы зла. Из-за силы ее собственных стен. Эмма Свон, Спасительница, была обречена не потому что ее некому было спасти. А потому что она сама не оставила никому шанса. И теперь ей предстояло вечно смотреть в бесчисленные глаза своего одиночества в ледяном, безмолвном зале отражений.