Сквозь Вечный Сон

Месяц. Тридцать дней и ночей, прожитых в искаженной реальности, где время текло сквозь пальцы как ледяная вода, а горе стало тихим, постоянным спутником. Мир Сторибрука узнал, что Эмма Свон уехала. Как и хотела. Как всегда и делала. Никто не задавал лишних вопросов – шериф была чужой, не вписавшейся в ткань их сказочной, проклятой жизни. Легче было поверить в ее бегство. В особняке мэра царила гробовая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем напольных часов в холле. Эмму перенесли в особняк в первую же ночь. Не в роскошную гостевую, а в небольшую солнечную комнату на втором этаже, выходящую окнами в сад. Здесь было тише. И светлее. Реджина велела поставить широкую, мягкую кушетку, на которой Эмма лежала теперь, укрытая легким пледом. Она казалась спящей. Только неестественная бледность и едва заметное движение груди под одеялом выдавали страшную правду. Генри приходил сюда каждый день после школы. Он садился на пуфик у кушетки, брал холодную руку Эммы в свои теплые ладони и начинал говорить. О школе. О книге, которую они с Мэри Маргарет читали на уроке. О том, как Румпельштильцхен снова что-то замышлял. О погоде. О надежде, которая теперь была тонкой, как паутинка, но которую он не отпускал. Его голос, сначала дрожащий, постепенно обретал твердость. Он был ее якорем в этом сне. Единственной нитью, связывающей ее с миром живых. Реджина появлялась позже. Она стояла в дверях, наблюдая за сыном и неподвижной фигурой на кушетке. Ее лицо, всегда бывшее маской, теперь было изможденным, с глубокими тенями под глазами. Месяц самоистязания и бесплодных поисков (гримуары были перелистаны вдоль и поперек, склеп перерыт до основания) оставили свой след. Но больше всего изменились ее глаза. В них не было прежней ледяной твердости. Была боль. Глубокая, изнуряющая. И смирение. Перелом наступил неделю назад. Генри, сидя у кушетки Эммы, вдруг сказал, не оборачиваясь: — Ты не хотела, чтобы она *умерла*. Не так. Реджина замерла в дверях, сердце бешено колотясь. — Я хотела, чтобы она исчезла, — ответила она честно, голос хриплый. — Чтобы перестала быть угрозой. Но… смерть… вечный сон… — Она замолчала, не в силах найти слова. — Это одно и то же, — тихо сказал Генри. — Только хуже. Он обернулся. В его глазах не было ненависти. Была усталость. И понимание. Страшное, не по годам взрослое понимание. — Но ты… ты ненавидишь себя за это теперь. Даже больше, чем я мог тебя ненавидеть. Это не было вопросом. Это было констатацией. Реджина не смогла солгать. Она кивнула, единственный раз, резко. Губы ее задрожали. Она отвернулась, чтобы он не увидел слез. Но он видел. И в этот момент что-то сломалось в стене между ними. Не прощение. Не забвение. Но признание общей, невыносимой ноши. Они были теперь связаны не только кровью, но и этой ужасающей тайной, этим общим горем перед лицом неподвижной Эммы. И тогда Реджина начала говорить. Не как Королева, оправдывающаяся. Не как мэр, сохраняющий лицо. Как женщина. Сломанная. Виновная. Она рассказала ему всю свою историю. Без прикрас. Без самооправданий. О своей матери Коре, о жажде любви, которая превратилась в жажду власти. О Даниэле. О том, как ее сердце ожесточилось. О том, как она создала Проклятие из отчаяния и мести. О годах правления в Сторибруке – пустых, несмотря на всю власть. О том, как его усыновление– Генри – стало единственным светом, но и он не смог растопить весь лед. О страхе потерять его, который превратился в паранойю и привел к роковому решению с пирогом. Она говорила часами. Генри слушал молча, не перебивая. Его рука по-прежнему сжимала руку Эммы. Он смотрел то на бледное лицо матери, то на измученное лицо… другой матери. И в его взгляде не было осуждения. Была печаль. Глубокая, бездонная печаль за всех них. За Реджину, сломанную своей болью. За Эмму, сломанную своей. За себя – ребенка, разрывающегося между ними. С тех пор в особняке что-то изменилось. Тишина осталась, но в ней больше не было враждебности. Была тихая солидарность скорби. Генри больше не рыдал у кушетки. Он читал Эмме вслух – иногда учебники, иногда сказки из Книги, которую теперь приносил сюда. Реджина сидела рядом в кресле, слушая его голос, глядя на Эмму. Иногда она приносила влажную салфетку и осторожно протирала лицо Эммы. Или поправляла одеяло. Молча. Ее движения были неуклюжими, лишенными прежней королевской грации, но в них была какая-то новая, хрупкая нежность. Однажды вечером, когда Генри читал историю о Белоснежке (ирония была горькой, но он читал упрямо), Реджина вдруг тихо сказала: — Я искала… все это время. Каждый гримуар. Каждый артефакт. Даже то, что не имеет отношения к снам. — Она посмотрела на свои руки, сжатые на коленях. — Ничего. Ни единого намека. Заклятье… оно совершенное в своей жестокости. Генри замолчал, глядя на страницу. На иллюстрацию, где Принц склонялся над гробом Белоснежки. — Значит, выход только один, — сказал он тихо. Не как вопрос. Как факт. Реджина кивнула, не в силах произнести это снова. Поцелуй Истинной Любви. Невозможный поцелуй для Эммы Свон. — Тогда мы будем ждать, — сказал Генри с потрясающей, детской решимостью. Он положил книгу и снова взял руку Эммы. — Может быть… может быть, что-то изменится. В ней. Или… или в ком-то. Мы будем ждать и надеяться. Потому что мы – ее семья. Ты, и я. И мы не сдадимся. Реджина посмотрела на него, потом на Эмму. В ее глазах, помимо боли и вины, мелькнуло что-то новое. Что-то теплое и хрупкое. Признание. Признание этой странной, трагической семьи, которую они теперь представляли: мальчик, его спящая мать и женщина, которая усыпила ее, но теперь готова ждать у ее ложа вечность, искупая вину. — Да, — прошептала Реджина, впервые за месяц положив свою руку поверх руки Генри, лежащей на руке Эммы. Три руки, соединенные над бездной сна. — Мы будем ждать. И в тихом особняке, где жила тень надежды, они сидели рядом – мальчик, потерявший мать, и королева, потерявшая все, кроме сына и последней, хрупкой искры искупления. Они ждали чуда, которое знали невозможным. Потому что сдаться – означало предать Эмму окончательно. А они были все, что у нее осталось. Ее семья. Ее вечные стражи у порога вечного сна.