Сквозь Вечный Сон

Время в Зеркальном Зале потеряло смысл. Оно могло быть мгновением. Или вечностью. Эмма не знала. Не было смены дня и ночи, не было усталости, голода, жажды. Была только бесконечная пустота и ее собственные, множащиеся до горизонта отражения. Она привыкла к тишине. Привыкла к холоду зеркал под руками. Привыкла к глазам тысячи Эмм, смотрящих на нее с немым вопросом: И что теперь? Потом появились Тени. Сначала это было едва заметным мерцанием в дальнем углу ее зрения. Когда она резко поворачивалась, чтобы поймать его – там была только ее собственная отраженная спина. Но ощущение присутствия чего-то еще висело в воздухе, как наэлектризованность перед грозой. Потом однажды, глядя прямо перед собой в бесконечный коридор собственных копий, она увидела. Не четко. Не ясно. Скорее, искажение. Смутное пятно света и движения, вклинившееся в безупречную геометрию ее отражений. Оно было маленьким, энергичным. И знакомым. До боли знакомым. Генри. Имя вспыхнуло в сознании ярче любого видения из прошлого. Это не было воспоминанием. Это было... ощущением. Теплым, живым, как его рука в ее руке. Тень двигалась – не по правилам отражений, а как живая сущность. Она мелькала между зеркальными Эммами, будто играя в прятки. Иногда она замирала, и ей чудилось, что видит очертания его куртки, знакомый вздернутый подбородок. Сердце, которое, казалось, замерло навсегда в этой пустоте, вдруг едва уловимо дрогнуло. Сжалось от тоски и чего-то еще... теплого. Надежды? Нет, не надежды. Слишком рано для надежды. Но... связи. Ощущения, что она не совсем одна. А потом появилась Вторая Тень. Она возникла позже. Сначала Эмма не обратила внимания – списала на игру света в бесконечных зеркалах. Но Вторая Тень была упорной. Она не мелькала, как первая. Она была... стабильной. Присутствовала где-то на периферии, обычно чуть позади или сбоку от первой, меньшей тени. Высокая. Женская. Стройная. Но лишенная привычной королевской осанки, которую Эмма всегда ассоциировала с ней. В этой тени была какая-то... усталость? Сгорбленность? Опущенные плечи? Женщина. Эмма знала это с леденящей внутренней уверенностью. Не зная как. Не видя лица, одежды, черт. Просто знала. Силуэт был абстрактным, размытым, как тень от пламени свечи на стене. Но пол – женский – ощущался безошибочно. И что-то еще... что-то глубоко знакомое, но одновременно чуждое в этой позе, в этом молчаливом, постоянном присутствии рядом с тенью Генри. Она пыталась пристальнее вглядеться, подойти ближе. Но зеркала обманывали. Когда она фокусировалась на Второй Тени, та расплывалась, растворялась среди ее собственных отражений, оставляя лишь смутное ощущение чего-то ушедшего. А когда отводила взгляд – она возвращалась. Призрачным стражем рядом с призраком ее сына. Кто ты? – мысленно спрашивала Эмма эту тень, глядя в холодное стекло, где рядом с ее собственным лицом мелькнул неясный абрис женской головы, склоненной, казалось, в скорби или созерцании. Ответа не было. Только тишина и это навязчивое, необъяснимое чувство знания, смешанное с полным непониманием. Логика кричала: "Реджина! Кто же еще может быть с Генри? Кто еще имеет доступ?" Но сердце... ее израненное, закованное в лед сердце, отказывалось принимать это. Реджина была Королевой. Злом. Источником этой пустоты. Ее тень должна была быть грозной, холодной, полной ненависти. А эта тень... она была тихой. Грустной? Усталой? Она не нависала. Она... присутствовала. Рядом с Генри. Как будто... как будто охраняя его призрак? Или... деля с ним это незримое бдение? Эмма отвернулась от зеркала, чувствуя странное смятение. Эти тени... они были не извне. Она понимала это с какой-то внутренней, неоспоримой ясностью, пришедшей с осознанием природы этого сна. Этот Зеркальный Зал был ее. Ее душой. Ее разумом. Ее запертым сердцем. Значит... эти тени были порождением ее? Ее собственной тоской? Ее запоздалой, отчаянной потребностью не быть одной? Ее... надеждой, что где-то там Генри не оставил ее? И что... кто-то еще?.. Она снова посмотрела туда, где только что мелькнули два силуэта. Теперь там были только бесконечные отражения ее одной-единственной, застывшей в вечном одиночестве фигуры. Но ощущение осталось. Ощущение, что где-то в этом бесконечном лабиринте ее самой, в самых потаенных уголках ее одиночества, появились трещины. И сквозь них пробивались призраки тех, кого она, возможно, невольно впустила глубже, чем думала. Призрак сына. И призрак... женщины. Той самой, что была ее врагом. И чей образ теперь, в глубине ее вечного сна, обретал странные, необъяснимые очертания, лишенные злобы, полные лишь тихого, настойчивого присутствия. Эмма обхватила себя руками, глядя в пустоту, где мелькали тени. Холод зеркал казался чуть меньше ледяным. А тишина – не такой абсолютной. В ней теперь жило эхо двух незримых теней, проецируемых ее собственным, медленно пробуждающимся от оцепенения сердцем. В бесконечной тишине Зеркального Зала Эмма перестала просто быть. Она начала думать. Нет, не думать – копать. Лезвием осознания, обретенного слишком поздно, она вскрывала пласты своей жизни, своей боли, своей обреченности. Видения, нахлынувшие на нее в момент отравления – не просто картинки из Книги. Это была ее история. Ее правда. И теперь, в вечной пустоте, она перебирала их снова, как четки, ища не утешения, а понимания. Почему она здесь? Почему ее спасение невозможно? Она снова видела замок. Видела гроб. Видела горе Дэвида – ее отца. Но теперь это горе не вызывало ответной боли. Оно вызывало… холодный вопрос. "Где ты был, когда меня бросили в приюте? Где была твоя любовь, когда шестилетняя девочка клялась никогда больше не доверять?" Образы сменялись: маленький Генри с Книгой в Лесу. Его вера. Его упрямая надежда, что она – Спасительница. Ты верил в меня, малыш, – думала Эмма, и в пустоте зала теплился призрак нежности. Но кто научил тебя верить в сказки? Кто оставил тебя с Королевой, зная, что она сломана? И тогда она дошла до главного. До Реджины. До ее кабинета. До ее ледяных глаз и торжества, когда проклятие обрушилось. До ее рук, творящих заклятье для турновера. Злоба? Да. Желание власти? Безусловно. Но теперь, глядя на эти видения сквозь призму вечного сна и недавних призрачных теней женщины рядом с Генри, Эмма видела нечто большее. Она видела страх. Глубокий, животный, искажающий страх потерять единственное, что у Реджины было. Сына. Ее Генри. Она защищала его, – осенило Эмму с ледяной ясностью. Как умела. Жестоко? Чудовищно? Да. Но… искренне? В ее извращенной, сломанной реальности – да. Злость на Реджину, та яростная, жгучая ненависть, что кипела в ней в Сторибруке, не вспыхнула. Она растворилась, как дым. Осталось лишь тяжелое, горькое понимание. Реджина Миллс была не просто Злой Королевой. Она была матерью, загнанной в угол собственной болью и паранойей. Матерью, совершившей чудовищное… из любви? Из страха перед потерей? Граница была тонкой, почти неразличимой. Я не злюсь на тебя, Реджина,– мысль прозвучала в тишине зала отчетливо. – Ты сделала то, что считала нужным. Чтобы уберечь его. Как и я… как я пыталась уберечь себя, строя стены. И тогда взгляд ее внутреннего копателя, беспощадный и ясный, резко сместился. С Реджины. С ее темного выбора. На две другие фигуры. На тех, кто стоял у самых истоков всех этих страданий, всех этих сломанных судеб. Принц Чарминг. Белоснежка. Видение: новорожденная Эмма, спеленутая. Волшебное дерево. Шкаф. Решение, принятое в страхе, в надежде спасти ее от Проклятия. Бросить. Оставить одну. В чужом мире. Без защиты. Без любви. Без объяснений. Они… засунули меня в дерево. Мысль была проста, как удар топора. Они бросили меня. Первыми. Вся ее жизнь – цепная реакция от этого одного акта. Страх быть брошенной снова – стены – одиночество – недоверие – клятва никогда не любить. Стены, которые не пустили никого, кто мог бы спасти ее сейчас. Стены, которые сделали вечный сон вечным. Реджина? Реджина была лишь последним звеном в этой цепи. Исполнительницей приговора, который вынесли Эмме ее собственные родители, когда решили, что лучшая защита для дочери – это одиночество и незнание. Если искать виноватых… – Эмма подняла голову, глядя в бесконечные глаза своих отражений. В них теперь не было бессилия. Была горечь. Холодная, как мрамор. – …то виноваты они. Прекрасный Принц и Белоснежка. Засунувшие свою дочь в дерево. Бросившие ее на произвол судьбы. Посеявшие в ней тот самый страх, что вырос в неприступную крепость. Она не оправдывала Реджину. Она просто видела корень. Корень своего одиночества. Корень своей обреченности. Он уходил не в злобу Королевы, а в отчаянную, эгоистичную любовь сказочных родителей, решивших, что можно спасти ребенка, лишив его всего. В зеркалах снова мелькнули тени. Маленькая, живая – Генри. Высокая, женская, сгорбленная – Реджина? Эмма смотрела на них уже иначе. Не как на призраков надежды на спасение. А как на фигуры другой трагедии. Трагедии, начавшейся не с проклятия Королевы, а с решения Принца и Белоснежки. Трагедии, в которой они все – Эмма, Реджина, Генри – были лишь жертвами разных этапов одного рокового выбора. Она отвернулась от теней. От зеркал. Закрыла глаза. Но внутри уже не было прежней пустоты. Было понимание. Горькое, беспощадное, но освобождающее. Она знала врага. И враг этот не был Реджиной Миллс. Враг был в прошлом. В волшебном шкафу. В решении, которое лишило ее не только родителей, но и шанса когда-либо поверить в спасительную силу любви. Теперь ей предстояло вечно жить с этим знанием. В ледяном зале зеркал. В компании лишь теней и неоспоримой вины тех, кто должен был любить ее первыми.ждающимся от оцепенения сердцем.