Сквозь Вечный Сон

Каждый день Генри приходил к Эмме и говорил ей обо всём что с ним происходило, спустя время и Реджина начала тоже разговаривать с Эммой, она знала что та её не слышит, но она должна была делать хоть что-то, поэтому каждый раз когда сын засыпал она шла к Эмме брала её за руку и начиная разговор с извинений рассказывала о том как прошел её день. Тиканье часов в холле особняка отбивало ритм их новой, странной жизни. Генри засыпал в своей комнате, измученный учебой, попытками жить обычной жизнью десятилетнего мальчика и вечным бдением у кушетки Эммы. Она входила в комнату на цыпочках, хотя знала, что не разбудит спящую. Лунный свет, сменивший дневное солнце, серебрил края кушетки и падал на бледное, неподвижное лицо Эммы Свон. Воздух был наполнен тишиной, густой и почти осязаемой. Сначала это было невыносимо трудно. Стоять здесь. Смотреть на результат своей руки. Дышать одним воздухом с тем, кого она уничтожила. Но чувство долга – не перед городом, не перед властью, а перед Генри и перед собственной, изможденной совестью – гнало ее сюда. Она должна была делать хоть что-то. Даже если это "что-то" было бессмысленным. Она осторожно садилась на пуфик, который днем занимал Генри. Ее пальцы, обычно такие уверенные, нерешительно скользнули по прохладной коже руки Эммы, лежащей поверх одеяла. Прикосновение было легким, боязливым. — Я… — голос сорвался, застрял в горле. Она сглотнула, заставляя себя продолжать. — Я не знаю, слышишь ли ты что-нибудь. Наверное, нет. — Пауза. Тиканье часов из холла казалось громче. — Но… но я должна извиниться. Снова. И снова. Каждый раз, когда я здесь. За все. За пирог. За боль. За… за то, что отняла у Генри. Извинения были ритуалом. Точкой отсчета. Ключом, который, как она надеялась (хотя и не верила), может хоть как-то отпереть дверь в этот кошмар. — Сегодня… — она начинала монолог, глядя не на Эмму, а куда-то в лунную полосу на полу. — Сегодня в мэрии был скандал с водопроводом на Мейн-стрит. Мистер Голд, как всегда, намекал, что это моя вина, что городская инфраструктура разваливается. — В ее голосе мелькнул привычный раздраженный отзвук, но тут же погас, сменившись усталостью. — Я… я просто подписала смету на ремонт. Она рассказывала о мелочах. О том, что Генри получил пятерку по истории (не сказочной, а реальной истории Штатов, которую они изучали в проклятом неведении). О том, что Мэри Маргарет… то есть, мисс Бланшар, спросила, не нужна ли Генри помощь с уроками. О том, что она, Реджина, попробовала новый рецепт яблочного чатни, и он получился слишком острым. Бытовые детали их проклятой жизни в Сторибруке, где никто не помнил, кто они на самом деле. Где она была просто мэром Миллс, а не Королевой. Где Эмма была просто уехавшим шерифом, а не Спасительницей. Сначала ее монологи были короткими, формальными. Отчетом. Еще одной частью искупления. Но спустя неделю этих ночных бдений что-то начало меняться. Не в Эмме. В ней самой. Однажды вечером, рассказывая о том, как Генри пытался научить Понго (тот самый далматинец) приносить мяч, и как собака вместо этого утащила его кроссовок в сад, Реджина вдруг замолчала. Ее взгляд, обычно скользивший мимо или смотревший в пустоту, остановился на лице Эммы. Надменно-скептическая складка у губ, которую она так часто видела при жизни, была сглажена сном. Черты казались мягче. Моложе. Уязвимее. — Он… он очень скучает по тебе, — прошептала Реджина, и голос ее звучал иначе. Не ровно, не формально. Тихо, с какой-то новой, непонятной ей самой горечью. — Каждый день. Он читает тебе, говорит с тобой… верит, что ты слышишь. — Она невольно сжала руку Эммы чуть крепче. — Иногда… иногда я завидую этой его вере. Его… способности любить так безоглядно. Она замолчала, осознав, что сказала. "Завидую". Завидую любви Генри к ней. К Эмме. К женщине, которая была… чем? Враг? Да. Угроза? Безусловно. Жертва? Неоспоримо. Но еще… Мать ее сына. Женщина, которая, несмотря на все стены, смогла завоевать его сердце так, как она, Реджина, никогда не могла до конца. Женщина со своей болью, своей силой, своим упрямством. Женщина, которая теперь лежала здесь, беззащитная, благодаря ей. Реджина смотрела на Эмму. Не как на символ своей вины или препятствие. А просто… как на человека. На женщину. На ту, чье отсутствие оставило в ее доме и в ее жизни зияющую пустоту, которую не мог заполнить даже Генри. Пустоту, которую она раньше не замечала или не хотела замечать. Она больше не была уверена. Уверена в том, что чувствует к Эмме Свон только вину, ответственность или остатки былой ненависти. Что-то новое, теплое и одновременно щемящее, пугающее своей неопределенностью, поселилось в груди. Что-то, что заставляло ее приходить сюда каждую ночь не только из чувства долга. Что-то, что заставляло ее рассказы о скучном дне мэра Сторибрука становиться чуть длиннее, чуть подробнее, как будто ей действительно важно было… поделиться. — Завтра… — она начала, потом запнулась. Ее палец невольно провел по тыльной стороне ладони Эммы – легкое, почти невесомое движение. — Завтра у Генри экскурсия в музей в соседнем городе. Я… я поеду с ними. Как сопровождающая. — Она вдруг почувствовала нелепый прилив чего-то вроде смущения. — Просто… чтобы быть рядом. На всякий случай. Она замолчала, осознавая абсурдность: она, Реджина Миллс, мэр, Злая Королева в душе, докладывает спящей Эмме Свон о своих планах на завтра. Как… как будто ждет одобрения? Или просто… хочет, чтобы та знала? Она не понимала этих чувств. Боялась их назвать. Но каждую ночь, держа холодную руку Эммы в своей и рассказывая о водопроводе, уроках Генри и слишком остром чатни, она чувствовала, как ледяная скорлупа вокруг ее собственного сердца дает еще одну почти невидимую трещину. И в этой трещине теплилось что-то, что не было ни ненавистью, ни виной. Что-то новое, хрупкое и пугающее. Что-то, что заставляло смотреть на бледное лицо Спасительницы не с ужасом или раскаянием, а с тихим, неузнаваемым пока вопросом.