Сквозь Вечный Сон

Дни сливались в однообразную ленту: утро, мэрия, вечер с Генри, ночь у кушетки Эммы. Но внутри Реджины Миллс происходила тихая революция. Каждая ночь, проведенная в солнечной комнате, держа руку Эммы и делясь с ней мыслями, как с доверенным лицом (пусть и безмолвным), меняла ее. Медленно. Необратимо. Она ловила себя на том, что в мэрии, посреди спора о бюджете с Сидни, ее мысли вдруг улетали к Эмме: Интересно, что бы она сказала на эту уловку Голда? Наверняка бы фыркнула и назвала всех идиотами. И вместо привычного раздражения на такую мысль, на губах Реджины появлялся… почти неуловимый, грустный намек на улыбку. Она начала замечать детали. То, как лунный свет ложится на ресницы Эммы, создавая призрачную тень на щеке. То, как одна прядь волос всегда выбивается из-под уха, как бы аккуратно она ни поправляла одеяло. Она узнавала запах ее шампуня – простого, дешевого, но ставшего теперь частью фона этой комнаты, этого ритуала. И этот запах вызывал не отторжение, а странное… спокойствие. Нехватка. Это слово начало преследовать Реджину. Она чувствовала ее не тогда, когда приходила в комнату. А тогда, когда уходила. Когда возвращалась в свою огромную, роскошную и мертвенно-тихую спальню. Там не было Генри. Там не было… Эммы. Не было этого тихого места, где можно было сбросить маску мэра, маску Королевы, и просто быть. Быть Реджиной. Сломанной. Виновной. Но… не одинокой в своей вине. Однажды ночью, рассказывая о том, как Генри впервые обыграл ее в шахматы (и как она, к своему удивлению, не испытала ничего, кроме гордости), Реджина вдруг замолчала на полуслове. Она смотрела на спящее лицо. На знакомые черты, ставшие теперь дорогими в своей неподвижности. И осознание нахлынуло волной, такой сильной, что у нее перехватило дыхание. Это не ради Генри. Мысль была ясной, как удар колокола. Это не только вина. Не только долг. Ее пальцы сами сжали руку Эммы – не осторожно, как раньше, а крепко, почти отчаянно. Сердце колотилось где-то в горле. Я прихожу сюда… потому что хочу. Потому что мне не хватает тебя. Признание, прозвучавшее внутри, было оглушительным. Оно снесло последние оправдания. Она не могла свалить это на материнскую солидарность или на искупление. Это было ее. Ее собственное, личное, неподдельное желание быть рядом. Делиться пустяками своего дня. Видеть это лицо, даже такое бледное. Чувствовать под рукой прохладную кожу, напоминающую, что Эмма все еще здесь, пусть и за стеклом вечного сна. Я… скучаю по тебе, Эмма Свон. Слова, немыслимые еще месяц назад, теперь висели в воздухе комнаты, наполняя ее новой, щемящей тишиной. Реджина почувствовала, как жар поднимается к щекам. Не от стыда. От страха. От ужасающей, освобождающей правды. Она смотрела на Эмму, и видела уже не Спасительницу, не угрозу, не жертву. Она видела… Эмму. Дерзкую, упрямую, уязвимую, одинокую Эмму. Женщину, которая взломала ее ледяную крепость не силой магии или оружия, а просто… своим существованием. Своим отсутствием. Своей немой, спящей присутственностью здесь, в ее доме, в ее жизни. Что это? – спрашивала она себя, и сердце сжималось от предчувствия ответа. - Что я чувствую? Любовь? Слово казалось слишком огромным, слишком священным и… кощунственным после того, что она натворила. Слишком страшным. Как можно любить того, кого обрек на вечную пытку? Но отрицать силу чувства она больше не могла. Это было желание. Мысль. Чувство. Глубокое, пугающее, не укладывающееся в привычные схемы ненависти или контроля. Оно было похоже на первый луч солнца, пробившийся сквозь вековые тучи – ослепительный, неудобный, несущий одновременно и боль, и обещание тепла. Реджина не знала, что с этим делать. Не знала, как это назвать. Но она больше не отводила взгляда от спящего лица. Ее рука не отпускала Эммину. А в груди, рядом с привычной горечью вины, теперь жило что-то новое. Что-то теплое, хрупкое и бесконечно сложное. Что-то, что заставляло ее шептать в лунной тишине уже не извинения, а слова, полные смятения и зарождающегося, неведомого ей самой чувства: — Сегодня… сегодня я снова подумала о том, как ты спорила со мной на заседании совета… Помнишь? По поводу парка на окраине… Ты была так… живая. Яркая. Невыносимая. — Пауза. Голос дрогнул. — Я… я бы отдала все, чтобы услышать твой голос сейчас. Хотя бы одно твое колкое замечание. Просто… чтобы знать, что ты здесь. По-настоящему. Она замолчала, прислушиваясь к тишине, которая была ей ответом. Но в этот раз тишина была другой. Она была наполнена не пустотой, а биением ее собственного сердца, открывшего дверь чувству, которое уже не могло – и не хотело – оставаться в тени.