Ещё увидимся

Алексей не понял, почему видит, почему всё ещё может двигаться. Тяжело дыша, жадно хватая ртом воздух, он подполз к стволу дерева. Левый глаз кололо, слёзы безостановочно из него текли. Он резко мотал головой из стороны в сторону, пытаясь придумать, как себя уберечь. Заметив, что находится на небольшом уступе, без колебаний скатился вниз, увлекая за собой влажную от дождя землю, листья и обломанные ветки. «Не остановиться. Не умереть». Снова огляделся, но в темноте мало что понимал. Рядом лежала поваленная сосна, её массивные корни частично остались в земле. Он подполз к ней на коленях и стал отгребать землю из-под дерева, впиваясь ногтями и почти не чувствуя рук. Места стало чуть больше, и Алексей вжался в землю, забившись куда-то под корни. Боль снова разошлась по телу, когда он с силой впечатался спиной в земляную стену, пытаясь сильнее вдавить себя в укрытие, лишь бы уберечься от посторонних глаз. Он молился, хотя никогда не был особо набожным. Годы, проведённые с бабушкой, промелькнули перед глазами. Её словами, её голосом в голове, беззвучно шевеля сухими губами, он сейчас обращался к Богу. Закрыл рот рукой, заставляя себя дышать носом, чтобы создавать меньше шума. На самом деле, он плохо понимал, насколько шумит, потому так стук сердца и волнение крови заглушали всё кругом. Вдалеке точно слышал вопли, рёв, лай. Слышал немецкую речь, резкие, отрывистые команды и напрочь забыл весь язык. Не понимал ничего. Вряд ли за ним побегут. Вряд ли станут искать сейчас. Они, должно быть, уверены, что он мёртв. Он и сам был в этом уверен, когда распластался на земле. Он просидел там, подобрав под себя ноги, около пятнадцати минут. Ноги затекли, заболели и стали окончательно замерзать. Уже не было слышно ни ругани, ни лая, ни рева моторов — только тишина, прерываемая стихающими отголосками недавней расправы. Алексей выполз из своего укрытия и поплелся, опираясь о деревья, к еле видным, уже затухающим тут и там огням деревни. Каждый шаг давался с трудом: Нестеров еле переставлял ноги, то и дело запинаясь и путаясь в них же. Перед глазами стояла густеющая пелена, всё виделось в красноватом тумане. Спину жгло, тело слабело. Лес потихоньку редел, открывая взору поникшую опушку, которую стоило перейти, и окажешься в деревушке. Алексей брёл по еле видной в темени вытоптанной тропе. Он видел во мраке очертания домов и, превозмогая усталость и холод, не давал себе долго лежать на земле после очередного падения. Задыхался, кашлял сорванным горлом, чувствовал металлический привкус во рту, но продолжал ковылять, заваливаясь на траву. Огни были уже так близко, но расплывались перед глазами в светлые линии. Левая рука плохо слушалась, мешала ползти. Еле-как, чуть не давясь собственной кровью и густой, вязкой слюной, Алексей всё же поднялся и шатко-валко зашагал дальше. Он опёрся о ближайшую постройку — небольшой сарай, ошибочно принятый за жилой дом. Ковылял, держась за деревянные влажные стены, и всё же удалось ему дойти до ближайшего, теперь уже действительно дома, в окне которого горел скрытый за занавесками приглушённый свет. Нестеров облокотился о хлипкий, покосившийся деревянный забор. Он заскрипел. Под его весом доска накренилась и почти оторвалась, а солдат чуть вновь не повалился наземь. Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он добрёл до двери и из последних сил постучал. В глазах темнело, недовольное пугливое копошение в доме обрадовало, и на лице появилась измученная улыбка. Тихое шарканье приближалось. Скрипучую дверь перед ним открыла пожилая женщина и поспешно затолкала гостя в дом, опасливо оглядываясь. Так, переступив порог чужого дома, Нестеров замертво повалился на пол, не успев дойти до кровати.

***

Он лежал в горячечном бреду, не понимая, что перед ним и кто. Всё тело его нещадно ломило, кожа пылала болезненным жаром, словно его, как печку, растапливали. Без конца слезившиеся глаза свои он не мог разлепить, как бы ни старался, а если и удавалось ему приподнять свинцовые веки, то так незначительно, что всё равно ничего не видел и не различал. В этой водянистой пелене всё плыло и двоилось, а левый глаз и вовсе не открывался. Собственное дыхание казалось неимоверно горячим, и неприятно пекло где-то в начале горла. Замёрзшие руки таким дыханием можно было бы согреть в один миг. Дышал он ртом — коротко, прерывисто, — потому что носом, казалось, совсем не мог надышаться. В горле оттого быстро пересыхало, и он жадно глотал живительную влагу, не задаваясь вопросом, от кого принимал этот дар. Руки быстро холодели даже под одеялом, а кожа была бледна. Затёкшие мышцы требовали движения, и, когда он ими шевелил, одновременно с приятным чувством растяжения возникало и другое: его вновь начинало лихорадить, кости ломило с новой силой. Резкая, острая боль пронзала спину и плечо. Старуха его то и дело обхаживала, готовила, кое-как кормила, в основном горячими супами, которые он едва мог проглотить. Обрабатывала рану настойкой и йодом, не зная, что из этого могло лучше помочь, и сразу отпрыгивала, когда Нестеров, ничего не понимая, начинал шипеть и стонать от болезненного жжения. Сменяла влажную ткань, вновь укладывая её на пылающий лоб. В общем и целом, как могла, не давала умереть. Когда жар ненадолго отступал и Нестерову становилось легче, он пребывал в немного помутнённом сознании, мысли его текли поразительно медленно. Тогда-то он и понял, что, помимо старухи, за ним ухаживала ещё и молодая девушка. Головные боли не прошли, а только ухудшились — что-то то ли напирало изнутри, то ли сдавливало тугим обручем снаружи. Глаза болели от любого движения и чего-то более светлого, чем кромешная темнота. Смотреть куда-то становилось невыносимо, да и не хотелось особо. Очень хотелось спать, провалиться в манящее беспамятство. Боль, пронзающая пострадавший от мелких щепок левый глаз, породила беспокойство, что есть возможность лишиться зрения. Но сейчас, продолжая чувствовать безграничную слабость, Алексей мало чем мог себе помочь. Он часто проваливался в сон, размыто чувствуя нежные руки, касавшиеся его лица, проверявшие температуру. Их прохлада была точно спасение, к сожалению, не длившееся долго.

***

В один из редких разов, когда Нестеров пребывал в более-менее чистом сознании, дверь в дом тяжело хлопнула, послышались громкие голоса. Вскоре в комнату вошли сразу трое: девушка, та самая старуха, что отворила перед ним дверь, и мужчина, который ранее не встречался. Врача в деревне не оказалось, что вполне закономерно, учитывая положение дел, зато нашёлся другой, способный помочь. Мужчине было за сорок: измождённое работой, обветренное лицо, неопрятная щетина, уставшие сизые глаза и грубые мозолистые руки. Он был немного резковат, почти сердит и сильно хромал на правую ногу. — Виктор, — коротко представился мужчина, подходя к кровати. — Помогать тебе буду, — он внимательно всмотрелся в лицо перед ним, пытаясь уловить признаки понимания. Алексей, плохо соображая, с трудом сфокусировал взгляд. С ещё большим усилием, кривясь, он приподнялся и сел на кровать. Его качающееся тело придерживали, не давая упасть обратно. Виктор не раз уже перевязывал партизан, вытаскивал из них пули и осколки, так что успел приловчиться и обещал сделать всё как надо. Нестеров слушал отвлечённо, но всё же охотно поверил. Вряд ли он сумел бы отыскать вариант лучше, тем более в его положении этот появившийся из ниоткуда мужчина казался подарком судьбы. Алексею сунули бутылку с обжигающей горло жидкостью, которую он пил большими глотками, пока за его спиной слышалось копошение: шуршание ткани, какой-то звон. Щелчок перочинного ножика заставил напряжённо сглотнуть и приготовиться. Бутылку у него отобрали, и тут же на рану хлынула водка. Боль стала такой острой, что сознание мигом очистилось, будто молния рассекла тёмное небо в ночи. Алексей всем телом вздрогнул, его спина выгнулась, лопатки свело вместе. Он подался вперёд, пытаясь уйти от расходившейся боли, от неприятных прикосновений. Пулю принялись вытаскивать, раскорчёвывая рану. Нестеров застонал, воздуха ему не хватало, больно сдавило горло. Губы сжались в тонкую линию, челюсти сомкнулись так сильно, что мышцы свело, зубы заныли от давления. Он старался терпеть, сильно хмурясь и жмурясь до белых пятен перед глазами, пульсирующих в такт дикой боли. Когда покорёженный металл из его тела достали, всё обработали и бережно забинтовали, он без сил повалился на кровать и почти сразу же уснул. Последнее, что он услышал, — многообещающее «выживет». И понадеялся, что ещё проснется, чтобы в этом убедиться. Горячка к нему вернулась, и последующие дни он пролежал в привычном беспамятстве и охваченном мутной пеленой сознании. Однако мало-помалу здоровье Нестерова стало налаживаться. Он просыпался, ощущая, как туман постепенно всё больше рассеивается, уступая место приятной ясности. Головные боли утихли почти полностью, утраченные ранее силы начинали потихоньку возвращаться, и это безмерно радовало. Рана на спине медленно затягивалась, уговаривая не спешить, подождать в размеренном спокойствии выздоровления. Слёзы, без конца выступавшие на глазах в болезни, по большей части всё лишнее из них вымыли, и Алексей был этому крайне рад. Левый глаз поначалу чуть покалывало, когда моргал, пришлось несколько раз промывать и осматривать, пока мешающие остатки не ушли вместе с водой. Со временем стало ясно, что зрение, кажется, немного упало, но совсем некритично, так что стать помехой это почти не могло. Сперва изменения были даже незаметны. Алексей облегчённо вздыхал, осознавая, что всё обошлось. Удалось пережить и подхваченную на холоде и сырости простуду, и давшийся не без труда побег. Глаз его остался на месте, а пуля угодила в лопатку, чудом её не сломав. Но чудес, исключающих все неблагоприятные последствия, не бывает, а потому кость, должно быть, треснула. Было решено до поры до времени руку сильно не напрягать и с позволения хозяек обосноваться в их доме до выздоровления. Пару раз заходил Виктор, чтобы проверить результат проделанной работы. Алексей его трепетно поблагодарил за своё спасение, ведь кто знает, сколько ещё он провалялся в беспамятстве и когда смог бы что-то предпринять сам. Виктор только смущённо отмахнулся, как бы говоря: «Пустяки, хоть какая-то от меня польза». Последующие визиты мужчины оказались даже более полезными, чем Алексей себе успел представить. — Партизаны тут бывают, — бросил он как-то раз, стоя на крыльце с самокруткой в руках и угрюмым взглядом вдаль. — Почти с неделю назад двое заходили: обстановку оценить, подкрепиться и взять что-нибудь в дорогу. А брать-то и нечего почти, всё уже на фронт ушло. — А когда ещё придут? — нужно было связаться и разузнать, что да как, а, может быть, по факту выздоровления и вовсе вступить в их ряды. Виктор по-доброму усмехнулся: — Рано тебе пока. Окрепнешь — расскажу. Не переживай, успеешь ещё. Им всегда люди нужны.