Ещё увидимся

На кровати, Алексеем освоенной, лежала аккуратно свёрнутая одежда, в которой уже можно было высунуться за порог больше чем на шаг-другой, не только чтобы поболтать с Виктором и подышать свежим воздухом, смешанным с дымом самокрутки. Вещи, на удивление, оказались почти в самый раз: поношенная гимнастёрка, плотная рубашка, не самые тёплые брюки и грубые, проверенные временем сапоги. Но вот потёртое годами пальто, без которого дальше чем до ближайшего дома не выбежишь, пришлось одолжить у соседей. Освоился он быстро, познакомился с жителями, расспросил о местонахождении деревни: далеко ли она от города, когда ждать партизан. Деревенская жизнь была для него знакомой, оттого простой и понятной. Он старался занять себя делами, поиском информации, но из головы всё не выходила эта отчего-то милая сердцу девушка, полюбившаяся ему в бреду и запавшая в душу уже в сознании. Позже он много о ней узнал, в основном во время вечерних разговоров за чаем, сидя за столом в душном тепле дома. Соне не так давно исполнилось шестнадцать лет, жила она со старшим братом и бабушкой. Брат с первых дней ушёл на войну, и давно от него ни письма, ни весточки. Ничего не слышали, но искренне надеялись, по ночам слёзно друг друга убеждая, что он жив и помнит про них, просто занят. Одежда на Нестерове в большинстве своём принадлежала именно брату. Ни про отца, ни про мать она ничего не говорила, а Алексей деликатно не спрашивал, боясь разворошить что-нибудь нехорошее или особенно печальное. Он чувствовал себя в долгу перед людьми, в чьём доме жил, перед теми, кто уберег его от смерти и выходил. Нестеров стал помогать, чем только мог. Соня каждый день выполняла работы по дому, вела скудное хозяйство: кормила двух имевшихся кур и петуха, собирала яйца, кормила исхудавшую козу, прибиралась в комнатах. Алексей таскал воду, осторожно рубил дрова одной рукой, топил печь и выполнял все незначительные поручения, звонким голосом ему адресованные. Когда рука почти перестала беспокоить, починил, хотя вернее будет сказать, заново отстроил забор, в некотором роде и от его рук пострадавший. Бабушка Вера сильно уставала в силу своего возраста и смотрела на Нестерова с тихой благодарностью за помощь не столько ей, сколько внучке. Она с нескрываемой радостью глядела на гостя и Сонечку, когда те сидели за столом, облитые приглушённым светом тускло мерцающей лампы. Они лишь переглядывались, чуть улыбаясь, и в смущении отводили глаза. Чем больше Алексей проводил с Соней времени, тем больше понимал, что она сама по себе была чистейшим человеком, таким искренним, что у в голове сам по себе возникал вопрос: как её не испортили шестнадцать лет в этом жестоком и несправедливом мире? Она была кроткой и мечтательной и мечтала в основном о любви, такой же искренней и нежной, какой была она сама. В один из вечеров, когда ветер за окном особенно неприветливо гудел, Алексей научил её играть в карты, а она его — плести венки. Свежие цветы уже давно завяли, но Соне так хотелось его тоже чему-нибудь научить, потому она к вечернему чаепитию притащила белоголовник и зверобой, набранные летом и высушенные для чая и простеньких лекарств. Ловко сплетая сухие стебельки, она учила и Алексея. А он, не сумев воспротивиться, послушно повторял за ней. Но руки его, видимо, успели огрубеть, и стебли хрустели под пальцами, отламываясь кусочками. Он виновато отодвигал в сторону обломки, обещая сделать Соне настоящий венок из самых красивых цветов, что сможет отыскать. Дни проходили незаметно и до странности спокойно, будто и не было никакой войны, лишь дурной сон, такой красочный, яркий и невероятно пугающий. За это время Алексей успел привыкнуть к уютному простенькому домику, к скрипу половиц, к запаху сушёных трав под потолком, к заботе и теплу. Глядя на девушку, Нестеров, будто переняв её настроение, тоже стал мечтать о любви. И любовь эта была как никогда близко, но совсем не такая, как помышлял себе он. Алексей, как ему казалось, никогда по-настоящему не влюблялся, даже будучи ребенком, когда все чувства небывало остры и чисты. Как-то не свезло ему в этом деле. Не было в его жизни человека, возле которого замирало бы сердце, рядом с которым слова совсем не складывались в предложения, а к щекам приливал жар смущения. Так и к Соне он этого не испытывал. Это была в истинной своей сущности братская забота и нежность, трогательнейшая привязанность. И во всех чувствах, возникших нежданно-негаданно, хоть и вполне закономерно, требовалось объясниться. Обыденная прогулка по опушке, которую Нестеров некогда преодолел с невероятным усилием, стала неловкой и необыкновенно напряжённой. Соня что-то увлечённо рассказывала, а Алексей чувствовал досаду, потому как почти не слушал. Но, ловя на себе пытливый взгляд чужих зелёных глаз, чуть улыбался, стараясь показать свою заинтересованность. Как правильнее следовало объяснить, какие слова использовать, он не знал точно, но обидеть девушку, успевшую стать ему такой дорогой, он желал меньше всего. Он действительно успел её полюбить, но любовью исключительно родственной, почти родительской. Соню хотелось защищать и оберегать, быть рядом и помогать во всём, слышать радостный смех, видеть искреннюю улыбку и живой блеск в глазах. Нестеров невольно примерил на себя роль её ушедшего брата. Его привычка заботиться, выработанная в детстве под гнётом неотвратимых обстоятельств, заставляла чувствовать себя на своём месте. Он не мог позволить себе ничего большего, да и не собирался, честно говоря. Но любить ему хотелось. Хотелось, потому что может не успеть. Чистый снег приветливо хрустел под ногами, завораживающе блестя на солнце, пока Соня кружилась в каком-то подобии лёгкого танца, порой вскидывая к небу покрасневшие от холода руки. Её каштановые волосы, собранные в косу, немного растрепались, и на них цеплялись белые крупинки. Но песнь умирающих под тяжестью чужих тел снежинок прекратилась, как только Нестеров заговорил. Сказать необходимо было именно правду, самую искреннюю, ничем не прикрытую, хотя и слегка смягчённую, чтобы девичье сердце уж совсем не топтать. Сонечка в недоумении развернулась, сделала неуверенный шаг к Алексею и замерла. Слушала внимательно, поджав губы и устремив взгляд куда-то вниз. После всё же подняла глаза, сияющие застывшими слезами, так и не решившимися скатиться по румяным щекам. Улыбнулась так нежно и мило, что сердце Нестерова больно сжалось, и он готов был забрать свои слова назад, лишь бы не видеть этой печали. Она убежала от него, дрожащим голосом заверив, что дело совершенно не в его словах. Алексей остался стоять один, почти не чувствуя себя виноватым, поскольку виделась ему во всех этих действиях правильность. Но тонкая тоска всё же в груди что-то тронула. Последующие дни стали испытанием для обоих. Соня старалась его избегать, потому что ей было стыдно и горько от ощущения собственной глупости и непростительного легкомыслия, оттого, сколько всего она успела надумать и вообразить. Спокойствие Нестерова покинуло вместе с очаровывающей мягкостью Сони. Чувства его увлекли, отгородив от страшной реальности, и теперь, когда он их пьянящее действие по собственной воле утратил, всё вернулось в его восприятии на круги своя. Война никуда не делась, а он о ней почти не думал, и все собственные действия стали казаться непозволительно неправильными. Пора уходить, ведь, пока он здесь отсиживается, другие страдают, сражаются, жертвуют собой ради Отечества. Вот только он понимал, что уходить-то надо было, но знать бы куда. Потому мысль эту в голове своей Алексей сохранил до первой встречи с партизанами.

***

Ударили суровые декабрьские морозы, когда в деревню наконец явились партизаны. Их так долго не было, что местные начали опечалено шептаться о гибели всего отряда. Нестеров, оповещённый прибежавшей почти сразу Соней, не раздумывая, схватил потрёпанное пальто и выскочил на улицу. Бездействие его уже доконало, а собственная совесть надоедливо поскуливала. Скулила она ещё и оттого, что не совсем Алексей был честен. Он старался себя убедить, что действительно хочет защищать страну, несмотря ни на что. Желание в нём правда присутствовало без каких-либо сомнений, но не хотелось возвращаться туда, где это требовалось делать. Леденящий, парализующий страх перед тем, что ждёт его за пределами этого спокойного мира, не отпускал, сильнее накатывал, как только Нестеров думал о фронте. Тугой узел затягивался где-то в животе, и возникало тошнотворное чувство, когда в ночной темноте в голове его быстрым калейдоскопом крутились картинки погибших, его собственного бессилия против смерти и холодно смотрящих на него глаз. Но вернуться было нужно, какой бы болезненный трепет при этой мысли по телу ни прокатывался. Партизанский отряд оказался довольно мал и насчитывал всего шестнадцать человек, а в деревне удалось встретить и как бы то ни было пообщаться и того меньше — только с шестью. Это были изрядно потрёпанные погодой, трудом и условиями люди, но всё ещё твёрдо стоявшие на ногах и так же явно ощущавшие надобность своих действий. К ним можно и нужно было испытывать уважение, и у Нестерова его было сполна. Эти люди носились в морозы по лесам, нападали на небольшие вражеские отряды, сеяли беспокойство в немецких кругах, пока Алексей жил в своеобразном вакууме, куда все эти ужасы и беды не проникали. Но он был ранен и этим себя обелял перед презрительным взглядом собственной совести. Виктор, изрядно ссутулившись и сведя тёмные, едва тронутые сединой брови, сосредоточенно зашивал рваную рану на ноге у корчившегося от боли мальчика лет пятнадцати. Лицо мужчины было вроде бы безучастным, но в глазах под тенью неприступной хмурости блуждало сожаление. Нестеров пребывал в немом предвкушении, пока партизаны решали, как его можно использовать. Терять такой кадр, посылая прямиком в бой, было глупо и опрометчиво. Он был врачом и, что не менее важно, обладал знаниями вражеского языка. Об этом он выпалил, даже не подумав, в неугомонном желании быть полезным. И только договорив, понял, что теперь наверняка окажется в самой гуще событий. Стало холодно прямо под кожей. Сначала хотели оставить его в деревне, чтобы всегда можно было вернуться и медицинскую помощь получить. Но после недолгих совещаний решили заслать его в какой-нибудь населённый пункт, не очень большой, чтобы не подвергать себя, да и Алексея, лишней опасности, но занятый немцами. Пускай неприметно живет, неустанно глядит и внимательно слушает, чтобы в точности всё передать. А чтобы его появление не казалось таким уж мнительным, необходимо было заранее подготовить ответы на всевозможные вопросы, если только до них дело дойдёт. Пунктом назначения была избрана деревня, расположенная значительно ближе к Смоленску, чем того могло хотеться. Она была побольше и, что совсем не радовало, опаснее. Обрывки сведений об этой деревне Алексей из уст партизан собрал, связал между собой, как сумел, и понадеялся на свою память. Ему рассказали об оставшихся обитателях, улицах, даже о том, у кого можно остановиться. Было решено, что Нестеров отправится через пару дней. Но вскоре, гораздо быстрее, чем можно было вообразить, необходимость пропала.

***

Утро явило себя не лучиками бледного солнца, заглядывающими в окно и скользящими по комнате, не громким пением петухов, а грозным рёвом моторов, разразившимся в медленно расступающейся ночной синеве. Суматоха вмиг вспыхнула в каждом доме. Те, кто приютил партизан, старались скрыть все следы их пребывания, самим партизанам же приходилось прятаться и бежать в прилегающий лес, петляя между домами. Мороз стоял страшный, и никто не думал, что немцы захотят из своих тёплых укрытий вылезать или, во всяком случае, куда-то тащиться. Однако всегда нужно продумывать даже самый неожиданный исход. Никогда не знаешь, чего ожидать, особенно от врагов, что так упрямо и уверенно идут вперёд, снося и выжигая всё на своём пути. Нестеров носился по маленькому домишке, собирая свои скромные пожитки. Соня, бледная, как снег за окном, что-то сбивчиво ему говорила, достаточно громко, чтобы показать беспокойство, но в то же время не пуская ни единого слова за пределы дома. Она совала в руки ему тёплую одежду, боясь, что в бегах он замёрзнет насмерть. Губы её дрожали, вся она готова была в один момент затрястись. Старуха сидела на стуле, одной рукой схватившись за сердце, другой — за нательный крестик, шепча молитвы за всех и почти плача. Алексей, резковато оглядывался, нервно высматривал солдат в окнах. Соня распахнула входную дверь. В дом ворвался ледяной воздух, подол её красного сарафана затрепетал. Она вышла на крыльцо, осматриваясь и по-прежнему придерживая дверь, обернулась и еле заметно махнула рукой. Нестеров, кое-как натянув сапог, выскользнул за пределы дома и тут же завернул за угол. На прощание не было времени. Он не продумывал пути отступления, утратил бывалую осторожность и предусмотрительность. Размеренная жизнь в деревне совсем его расслабила. Сейчас мозг судорожно соображал. Алексей метнулся проходами между домов в сторону опушки, по которой частенько прогуливался с девушкой. Множество истоптанных, запутанных тропинок, немалое количество которых вело в лес, могло отчасти скрыть его следы. Главное — успеть пробежать открытое пространство. Он нёсся, едва не падая, местами проваливаясь в снег. Ноги охватил холод, но Нестеров его почти не чувствовал. Выстрелы. Так неожиданно прозвучали, что Алексей инстинктивно пригнулся. Громкий звук повторился, а за ним — крики. Такие жалостливые и горестные, что стало больно. Он невольно остановился, обернулся на резком вдохе, готовый метнуться обратно. Он пробежал чуть вперёд и смог увидеть, что Сонечка всё ещё стояла возле двери, прижав руку к груди, но вслед ему не смотрела. Как же он был рад, что она всё ещё стояла, всё ещё дышала и жила. Нестеров двинулся дальше, свернув по тропинке и миновав соседский сарай. Нервы его вмиг напряглись и натянулись, казалось, до предела. Он резко остановился, не в силах пошевелиться. Тело его по инерции качнуло вперёд. Сердце ударило так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Перед ним стоял немецкий солдат с автоматом наготове. Алексей метнулся вперёд слишком поздно. Он схватился за автомат, поднимая его дуло вверх. Немец рыкнул, но держал крепко. Алексей ударил по колену сбоку. Немец шикнул, левая нога чуть подогнулась. Но он тут же выпрямился, и удар коленом прилетел под дых. Алексей скривился, хватка ослабла. Его яростно, с ещё большей силой отпихнули ногой. Последнее, что он осознал, прежде чем повалился на землю от добротного удара прикладом, так это крик. Мозг даже не смог уловить сказанное, не то что перевести. Видимо, этот солдат дал остальным понять, что приехали они не зря. Должно быть, кто-то дал наводку. Земля была холодной, а немецкая обувь с налипшим на неё снегом казалась слишком тяжёлой, жёсткой. Очередной удар выбил весь воздух из лёгких, заставив скривиться пуще прежнего. Неясно слышался надрывный голос Сони, размыто виделся её силуэт. Она бросилась к нему, упала на колени рядом. Дрожащими холодными руками обняла, что-то кричала солдату, не переставая плакать. Горячие слёзы блестели, струясь по её щекам. — Не надо! Пожалуйста... — её голос дрожал, слова — сплошной обессиленный крик. Перед тем как окончательно потерять сознание, Нестеров краем глаза заметил: вдруг Соня подскочила. Она подлетела к солдату и схватилась не то за оружие, не то за одежду в каком-то безумии. Безудержный крик слетел с её дрожащих губ. Выстрел. Такой тревожно близкий, неестественно громкий. Сонечка замерла. Кругом стало оглушающе тихо. Тело замертво повалилось рядом. Тёмные волосы разметались по снегу, алый цвет медленно расползался вокруг. Алексей закрыл глаза.