Ещё увидимся

Его подняли и, еле идущего, поставили в строй к остальным — избитым не меньше, чем он сам. Немцы методично уничтожали всё: расстреливали, жгли, рушили. Так каралось неповиновение. Так искоренялось желание помогать кому не стоило. Так демонстрировалась сила, позволявшая все эти бесчинства, превращавшая людей в покорных рабов, а их родину — в пепелище. Нестеров чуть не рухнул на колени, когда увидел объятый яростным, отвратительно ярким пламенем дом Сонечки и её бабушки. Из глаз старой женщины бесконечным потоком стекали слёзы, раскрасневшееся лицо её в холодном свете солнца прямо-таки блестело. Молила, беспомощно хватаясь за немецкие руки, форму, сапоги, но они лишь грубо её оттолкнули, и она осела на снегу, истошно вопя. С трудом переставляя ослабевшие ноги, скребя замёрзшими пальцами по снегу, она поползла к телу внучки. Хватала её за бледные тоненькие ручки, убирала пряди с лица, гладила по волосам и, не веря, глядела на свои руки, измазанные красным. Но ни слёзы, ни крики, ни сами немцы вернуть девушку не могли. Пламя бушевало, разрасталось и тут и там, охватывая не без чужой помощи одно строение за другим. Деревянные балки хрустели, угрожающе трещали и с грохотом и всплесками искр обваливались. Дым едким серым полотном повис над деревней, окружил все дома, не пропуская ни единого поворота, отравил лёгкие каждого. Остального Нестеров не видел, не мог заставить себя смотреть. От деревни ничего не осталось. Пожилых людей так и оставили среди догорающих развалин, среди руин их некогда счастливой жизни, уничтожив, нагло истоптав всё, что у них было. Всё остальное скудное, но ещё живое население под конвоем повели в лагерь. Нестеров шёл, не чувствуя ног, не видя дороги, не осознавая себя. Он не помнил, как они шли, — провалился в печальное забытье. Помнил лишь, что небо от дыма стало ещё мрачнее. Голова опустела, словно удар прикладом выбил из неё всё. Шёл со всевозможным невольным послушанием, не в силах что-либо предпринять. Только спустя время осознал, что идёт в одном строю с обречёнными на смерть людьми. И он обречён точно так же. Всё в нём болезненно сжалось. Он не хотел переживать лагерь снова. И боялся на этот раз его не пережить.

***

«Dulag-126» оказался больше, чем лагерь, в котором Нестеров был первый раз. Организованный на территории бывших военных складов и очень кстати огороженный высоким забором, отчего патрулирование было хорошо устроено. Впрочем, это единственное в лагере, что было сделано хорошо. Он существовал всего пару месяцев, но уже выглядел крайне плачевно. И плачевность заключалась не только в сути этого ужасного места со всеми кошмарами и жестокостью. Лагерь выглядел разваливающимся, грязным, перепутанным и переворошенным. Местами сильно заваленный снегом, весь истоптанный вдоль и поперёк бесчисленным количеством ног и сапог. Людей распихивали куда только можно. Ни о каких работах речи не было, потому как вся эта масса была слишком огромной, чтобы с ней справиться за пределами этой тюрьмы. Сложно было представить, как из этого места могли осуществляться пересылки. А если их вовсе не было, то люди, миновав эту станцию, отправлялись прямиком на тот свет. Тогда не нужен ни учет, ни регистрация, всё упрощается в разы. Алексей вновь оказался на поле, огороженном в несколько рядов колючей проволокой, — словно обязательная процедура перед регистрацией, которая будет ждать, если, конечно, смерть не дождётся раньше. Привычная картина, которую он старался позабыть, снова предстала перед глазами. Холод полз по телу, пробирался под одежду, под самую донельзя раскрасневшуюся кожу, цеплялся за рёбра. Ночь была холодной и очень тёмной — ни одной звезды на небе. Нестеров даже не понимал, спал ли. Сжался клубочком, подтянув колени и обхватив себя руками, в попытках сохранить ускользающее тепло. Устремил глаза в тёмную бездну над головой, чувствуя странного рода головокружение, причину которого не пожелал определять. Долго так никому не протянуть. Тусклое утро — стоит сказать наперёд, таким был весь этот день — встретило серым небом, нависшим над головой мрачным низким потолком. Нестеров долго смотрел на него из-под полуопущенных век, сам не зная, зачем так пристально вглядывается в различные переплетения пепельных нитей облаков. Смотреть по сторонам ему не хотелось… А в голове, разместившись на каменном постаменте, засела мысль: «Возможно, в прошлом лагере мне даже везло». Вставать не хотелось, но и сидеть просто так было нельзя — замёрзнешь насмерть. А ему всё же хотелось протянуть подольше на этом холоде. Алексей медленно поднимался, задубевшие мышцы болели, противились любому движению и неприятно натягивались. Приходилось стискивать зубы, перебарывая желание сдаться и снова свернуться беззащитным комком. Чтобы хоть как-то размяться и согреться, он прохаживался по периметру, протискиваясь через военнопленных. Немецкие солдаты стояли или проходили неподалеку от ограждения, курили, смеялись и жаловались на холод. И Алексей развлекал себя тем, что подслушивал их разговоры. Хотя стоит сказать честно: на развлечение это занятие мало тянуло, ибо Нестеров искренне надеялся узнать что-нибудь действительно полезное, пускай пока и не представлял, как это неопределённое «полезное» сможет применить. Но главное было узнать, получить как-то знак, слабенький шанс, а там он уже сообразит. Если разговор выдавался интересным, особенно имел намёки на свою полезность, пленный устраивался недалеко от солдат среди прочих осунувшихся тел и лиц, слушая и пытаясь разбирать слова. Так было и сейчас. Немец, низкорослый и сутулый, активно, почти со злостью жестикулировал и громко говорил с группой равнодушных солдат. Гнев этого человека их совершенно не трогал и, видать, ни в коем разе не заботил. Они переминались с ноги на ногу, но явно не от досады — только от холода, смотрели на почти прыгающего немца перед ним с таким видом, словно их заставили сидеть с надоедливым ребёнком. Нестеров глядел недоверчиво, но с видом совершенно безучастным. Это зрелище его определенно озадачило. Пускай высокое звание в немце этом не отображалось, всё же он, по-видимому, был тут главный или, во всяком случае, занимал должность рядом с тем, кто здесь всем заправлял. Как-никак, а некоторую власть имел. И Алексей к нему присмотрелся. Мужчина был худ и бледен. «Анемия, должно быть...» — само собой пронеслось в голове. Тёмные, казавшиеся почти чёрными, взмокшие, несмотря на мороз, волосы выглядывали из-под шапки. Под глазами с недовольным прищуром были отчётливо видны серые, местами с желтоватыми пятнами круги. «Видать, мало он спит. И много бесится...» — Нестеров резко себя перебил, самому неприятно стало, что изучает человека именно так. Глаза — просто чёрные точки — горели двумя угольками, злобно стреляя то в одного солдата, то в другого. Белющий узкий нос с горбинкой сильно уходил вниз, напоминая клюв. Тонкие неказистые губы с одним чуть опущенным сильнее уголком были перекошены недовольством и мелко сотрясались, особенно нижняя. Немец говорил торопливо, чуть ли не задыхаясь, то ли от злобы, то ли просто так говорит, и голос его иногда срывался на более высокий. Главной причиной рвущегося наружу беспокойства этого человека, как оказалось, было то, что в лагере слишком много народу и различные методы умерщвления всей этой массы уже, кажется, пользы не приносят. Погода скверная, земля мёрзлая, пересылки тормозят, и начальство работой лагеря, а значит, и им самим, сильно недовольно. Нужно было срочно очищать лагерь от тех, кто недостоин существовать, а для этого нужно было выделить тех, кто недостоин был в первую очередь. Однако всё это требовало времени, которого как раз-таки не хватало. Зима пускай и работала исправно, словно примкнув к неприятелям, была совершенно неразборчива. Она не владела регламентами и постановлениями, которым следовали немцы. Гибель стольких рабочих рук, никакой системы! Ещё больше злило его то, что сами они почти ей не следовали, в попытках весь этот хаос разгрести и разобрать по полочкам. Чем больше немец говорил, тем больше распалялся, повышал голос и становился всё более нелепым перед безучастными солдатами. Силы его, видать, иссякли, а холод начал худое тело тормошить. На улице оставаться ещё хотя бы на минуту дольше ему не хотелось. Немец чуть успокоился, и язвительно брошенное одному из солдат: «Vor dem Obersturmführer werden Sie sich das nicht mehr erlauben!» — завершило монолог. Нестеров мельком было подумал, что это звание этого неказистого немца, но обращение другого солдата: «Jawohl, Herr Stabsgefreiter», — мысль эту поймало и уничтожило. Раздались смешки солдат, наверняка долетевшие и до их командира, чья фигура поспешно удалялась. Больше узнать было нечего. Алексей для приличия ещё немного посидел на месте, чтобы точно не упали на него подозрения в сборе информации, и снова направился расхаживаться. Он резковато остановился перед телом замёрзшего старика. Тот был так худ, что замерзшая одежда свисала мешком. Должно быть, просидел он тут долго... В горле неприятно пересохло, и Нестеров закашлялся. В груди защемило, стало упрямо тянуть, когда он вспомнил бабушку Сони. «Она ведь не дойдёт, старая слишком, слабая. Наверняка и не пойдёт никуда, не сможет внучку бросить. Останется с Сонечкой. Замёрзнет и умрёт рядом с ней, — Нестеров от волнения присел на корточки, руки скользнули к лицу, потёрли глаза. — А Виктор...» Алексей невольно нахмурился, в голове всё снова прокручивая. Он не помнил его, не видел во вспыхнувшей суматохе. «Если ещё жив, то куда он с такой ногой...» — Алексей забегал глазами по людским лицам, пытаясь заставить замолчать собственный голос в голове, говоривший, что будь Виктор жив, оказался бы здесь. Не такой уж он старый. Но здесь его нет. А значит... «Ни шанса...» Некоторое время спустя по приказу штабс-ефрейтора солдаты стали выцеплять совершенно разных людей, выталкивать их за пределы ограждения. Если кто-то должен был явиться в скором времени, то необходимо было хотя бы постараться исправить положение дел, разгрести бардак и, может быть, тем самым посметь себя перед этим человеком оправдать. Двое немецких солдат понемногу приближались, со всей неясной избирательностью глядя на пленных. Догадаться, кого могли вытянуть следующим, было совершенно невозможно. Уже не было никакой системы, которую можно было разгадать и обойти. Они забирали и только прибывших, ещё более-менее здоровых и живых, и тех, кому достаточно будет ещё одного-двух дней без еды или даже просто на этом собачьем холоде, чтобы жизнь их исхудавшие тела покинула. Кто-то оказался в строю по причине личной неприязни, а кого-то, быть может, избрали по считалочке. «Вышел немец из тумана, вынул ножик из кармана. Будет резать, будет бить, всё равно тебе не жить», — а дальше нет смысла, потому как на этом всё и закончится для выпавшего на последнее слово несчастного. Нестеров на немцев смотреть перестал, страшно было глаза поднять, спровоцировать даже самым случайным незамысловатым действием. Всё тело напряглось, взгляд сверлил заснеженную землю и сцепленные в замок собственные руки. Снег заскрипел совсем рядом. Шаги прекратились. Грубый немецкий голос выдал подошедшего. — Steh auf! Мозг будто током прошибло, а за ним и всё тело разом. Но Нестеров сидел, не шелохнувшись. По крайней мере, он надеялся, что выглядело это именно так. Самому же казалось, что замёрзшее тело его всё дрожит уже не только от мороза. Во всяком случае, когда прозвучала команда, он, должно быть, невольно дёрнулся, выдав себя целиком и полностью. Теперь он боролся с желанием подскочить и побежать куда только можно дальше. Сердце громко стучало в груди. Кровь долбила в ушах, а голова угрожала вот-вот пойти кругом. Рывок — и военнопленный, сидевший рядом, оказался на подгибающихся ногах. Хватило слабого тычка в лицо, чтобы тот свалился обратно на землю прямо перед Нестеровым. Молодой перепуганный парень повернул голову, но встретил лишь опущенный взгляд Алексея. Нестеров мальчишку узнал: тот самый, которого Виктор зашивал за день до карательной акции. Совесть отзывалась скулежом тоскливой безысходности. Глаза пленного жалостливо блеснули, ища во взгляде Нестерова сочувствие, но найти его не успели. За одежду тело подняли и вытолкнули. Алексей не смотрел вслед, не хотел вновь встретиться с чьими-нибудь глазами. Долго ещё казалось, что вместо того парня должен был встать он, пускай выбор фашистов ни от чего не зависел…