Ещё увидимся

Хотелось есть и тепла, хотя бы лёгкого, самого скудного, но со всех сторон окутывающего и защищающего от стужи и бед. Этой ночью он спал — проваливался в короткие тревожные отрывки и сам выдергивал себя из них. Боялся, что если уснёт надолго, то уже не проснётся — окончательно замёрзнет и будет лежать ледяным трупом в бесконечном ряду таких же. Очередной сон, беспокойный, еле сшитый из различных частей, разорвали болезненно реальные крики и ругань. Замёрзшее сознание отказывалось работать в привычном темпе, так что Алексей не сразу понял, в чём дело. Впрочем, лучше бы и не понимал… Двое солдат настойчиво волокли к выходу военнопленного. Тот упирался, как мог, насколько ещё хватало сил: отталкивал, с остервенением заносил кулаки, кусался, словно плоть был намерен не иначе как оторвать ради собственной свободы. Была в этом всём первобытная дикость, рвущаяся наружу, когда так нагло посягают на самое дорогое, что осталось. Удары, ему наносимые грубой обувью, милосердными не были — тяжёлые сапоги с каждым замахом выбивали из тела жизнь вместе с воздухом. А пуля, выпущенная в голову, все прочие исходы судьбы отмела. Остальных отобранных повели между безликих стен зданий — с телами разберутся потом. Руки до невозможности замёрзли, пальцы даже с великим трудом почти не двигались, медленно возвращаясь в исходное положение. Нестеров старался отогреть их хоть как-то: дул на болевшую кожу, тёр, прикладывал к другим, ещё пока что более тёплым частям тела. Спустя время, заполненное почти тщетным упорством вернуть пальцам бывалую подвижность, их стало неприятно покалывать. Начало чувствоваться болезненное течение крови. Нестеров от этого невольно скривился и сильнее сжал кулаки. Он упрямо продолжал до тех пор, пока снова не стал чувствовать руки своими. Алексей наблюдал за солдатами и полицаями. Их фигуры успели стать привычно знакомыми, но всё же походили одна на другую своей способностью вызывать тошноту. Отличить их друг от друга, конечно, можно было, но не было ни смысла, ни необходимости. Но в голове сами собой, против всякой воли, запомнились несколько солдат, которые отличались или крайней жестокостью, что перед их грозным взором отсвечивать не хотелось от слова «совсем», или приветливым безразличием, которое, наверное, могло бы когда-нибудь смениться на тонкое сочувствие. А дальше… А дальше что-нибудь под действием собственной стыдливости удалось бы, пускай и не наверняка. И вот чья-то незнакомая фигура, сопровождаемая неказистым немцем и солдатом, показалась вдали. Нестеров насторожился. Вероятно, этот человек и есть тот самый оберштурмфюрер, о котором упоминалось в осторожно подслушанном. Офицер был на голову выше суетливого штабс-ефрейтора, который семенил рядом тревожной тенью в попытках поспевать за своим «сопровождаемым». Вместе они шли отнюдь не долго — вскоре неказистый немец поспешно удалился, оставив солдата с офицером. Тот же, оглядевшись, продолжил неторопливо обходить территорию. Движения его были размеренными, походка — уверенная. Взгляд скользил по пленным — холодный, без интереса. Это больше походило на обычную прогулку где-нибудь в живописном тихом парке в тёплый июльский день, но никак не по территории лагеря в разгар зимы. И вроде не было в нём ничего такого, что выходило бы за рамки привычного представления, что окутывало бы его в тонкую дымку тайны. Однако было в этом человеке неуловимое что-то, дающее понимание о наделённой власти. Что-то бросающееся в глаза, но совсем неясно, в чём конкретно заключённое. То ли тёмная шинель сидела на нём слишком хорошо, то ли поступь его была слишком ровной и пропитанной уверенностью, то ли виной всему было нескрываемое безразличие, говорящее об отсутствии жалости. Нестеров глаз с офицера не спускал. Покоя ему не давало появление этого человека. Значило ли это нечто плохое? Безусловно. А впрочем, наверняка он не знал, да и не был уверен, что хотел бы в этом убедиться. Стоило офицеру оказаться ближе, Нестеров жадно принялся изучать его лицо в блёклом свете хмурого дня. На нём было одно лишь только безразличие. Он был равнодушен к людям, их судьбам. Казалось, эта картина, предстающая перед глазами его из раза в раз, осточертела до невозможности — странного рода разочарование виднелось во взгляде, ни на что не направленном. Настолько однообразная и циклическая, что уже теряешься, который по счёту раз ты становишься свидетелем и — наверняка ужаснее — участником. Сердце отзывалось беспокойной надеждой, зашевелившейся слишком живо. «Не он». Да и какой уж тут шанс, слишком невообразимой должна быть удача. Алексею не вспомнить было черт его лица, никак не нарисовать в голове. Но глаза, его пустые, безучастные ко всему глаза он запомнил... Он видел их всего ничего — жалкое мгновение, обрубленное обстоятельствами, — но они остались с ним с того самого дня, когда, нажав на спусковой крючок, он выпустил пулю совсем рядом с лежавшим перед ним немецким офицером. Вместе с образом глаз с того дня за ним неотвязно следовало чувство вины, что грызло изнутри, что безостановочно твердило о том, скольких ещё людей погубил этот спасённый. А теперь он погубит и его самого. Немец мельком скользнул взглядом по Нестерову — и вдруг остановился. Зрачки его едва заметно расширились, глаза не двигались, недоверчиво присматриваясь. И для военнопленного было вполне закономерно, поддавшись смятению, допустить мысль, что смотрят вовсе не на него. На лице офицера предательски ничего не поменялось, а у Алексея что-то внутри явно перевернулось. В груди глухо стукнуло. Отдавал ли он себе отчёт, поднимаясь со снега и чувствуя жуткую слабость в ногах? Когда медленно поплёлся, обходя военнопленных, к самому ограждению, где колючая проволока линиями делила реальности? Верно будет сказать, не совсем. Ещё вернее — совсем нет. Он был ведом слепой надеждой, вдруг вспорхнувшей в нём затравленной птицей. Нестеров остановился перед металлической лозой, которая впервые за долгое время не казалась угрозой, положил руки на неё, пропустив пальцы меж острых зазубрин. Замёрзшую красную кожу обожгло, но под колючим взглядом глаз напротив хотелось съёжиться сильнее, чем от любого холода. Нестеров выжидающе смотрел на офицера, сам не зная, что делать собирался теперь. Один из немецких солдат, которого Алексей не помнил, стоял примерно в пятнадцати шагах от оберштурмфюрера и пристально смотрел на Нестерова, покрепче перехватив оружие, на случай чего. Но ничего не происходило. Немец всё так же стоял на месте, на почтительном расстоянии от ограждения, будто выжидая или наблюдая за занимательным представлением, которое просто является чем-то чуть более необычным. Черты лица остались неизменными, никакие чувства не тронули их и сейчас, даже не смели тронуть. Казалось, этот человек вовсе не способен выражать эмоций. Такого равнодушия Нестеров ещё ни разу не встречал. Офицер сделал навстречу два неторопливых шага, расслабленно глядя под ноги. Ещё один — и он оказался бы так близко, что Нестеров мог протянуть руку и коснуться его бледного лица, его устрашающей тёмной формы. Убедиться, что это не дурной сон, грозящий непременным разочарованием, способным окончательно волю его сломить. Офицер снова посмотрел в глаза Алексея, а тот пытался уловить хоть мельчайший признак узнавания на этой безжизненной маске. Алексей его помнил и сейчас до смерти боялся оказаться им забытым. Имело ли всё это смысл, когда ни капли сочувствия этот офицер не мог проронить? Способен ли был он отыскать в своём чёрством холодном сердце даже самую мелкую песчинку сострадания и, в лучшем случае, ещё не до конца канувшего в Лету альтруизма? И все эти вопросы стоило задать себе раньше, прежде чем идти к нему. Теперь могло случиться всё, что угодно, и чему противиться не будет ни сил, ни возможности. Время медленно утекало, а они всё так же стояли друг напротив друга, разделённые ограждением, несколькими месяцами и самой войной. Один — с замирающим сердцем, другой — и вовсе без него. Ноги Алексея не выдержали волнения и общей усталости: подкосились так резко, что он прямо-таки упал на колени, сильнее сжимая обжигающую проволоку. Немец чуть склонил голову, медленно отошёл от ограждения и направился к солдату. Он что-то ему сказал, указав пальцем прямиком на Нестерова, и продолжил прогулку. Алексей загнанно проводил его взглядом, не в силах с колен подняться. Тело его перестало трястись, всё кругом потеряло значимость. Он не замечал ни холода, ни боли в руках, ни обращённых к нему взглядов других военнопленных. Мысль, проскочившая в его голове, не была утешительной. Быть может, теперь его убьют. Даже если он узнал, что ему мешает Нестерова пристрелить? Правильно, ничего. И переложить это грязное дело на какого-нибудь случайного солдата для него сложности не представляет...