Критическая точка

1935 год. Приют Вула Стены с потрескавшейся штукатуркой впитали в себя десятилетия детских криков. В воздухе пахло карболкой и скисшим молоком — от этого запаха щипало в носу. Томас Марволо Реддл, мальчик-загадка, дьявольский отпрыск (как шептались няни), прижался спиной к шершавой коре исполинского дуба. Маленькая травяная змейка обвилась вокруг его запястья и прошептала на парселтанге. «Х-холодно... Греется на солнышке...» Не потому, что так хотел. Потому что люди — вот кто настоящие монстры. В четырнадцати шагах от него кучка мальчишек бросала камешки в проржавевшую бочку. Их злобные взгляды ранили Тома сильнее, чем перочинные ножи, которые они прятали в карманах. — Вон, опять начал шипеть, — один толкнул другого локтем. — Его мать билась в конвульсиях при родах, я слышал от мистера Барнса… — ...а волосы чёрные как смоль, — шёпот превратился в шипение. — Говорят, он ест крыс заживо! Том делал вид, что не слышит. Сжимал кулаки под коленями, пока ногти не впивались в ладони. Лучше бойтесь. Бойтесь и не трогайте. Его волшебство — единственный щит от их тупой жестокости. Однажды он заставил кроликов повеситься в кладовой. После этого воспитатели крестились при виде него. — Том! — голос миссис Коул прозвучал как удар хлыста. — К тебе… гости. Ледяная игла пронзила живот. Гости? У него нет гостей. Парадный вход. Дубовая дверь с облупившейся краской скрипела на ветру. Двое мужчин. Первый — высоченный, в пальто с барским воротником. Длинные сальные волосы спадали на воротник. Он улыбался, обнажая кривые жёлтые зубы. Глаза — голубые лужицы безумия — шарили по мальчику, словно пытались раздеть его на месте. — Здравствуй, Томми, — голос скрипел, как несмазанная дверь. — Помнишь дядю Морфина? Второй — приземистый, как бульдог. Лицо — кусок сырого теста с двумя щелочками вместо глаз. Но хуже всего была его тишина. Ни дыхания, ни движения. Как статуя из морга. Тома передёрнуло. Инстинкт кричал «БЕГИ», но ноги приросли к полу. — Пойдём со мной, малыш, — Морфин положил руку ему на плечо. Хватка. Не больно. Хуже. Как тиски, сжимающие не тело, а душу. Пальцы впивались в ключицу, словно искали вход в кость. На восьмилетнего Тома пахнуло. Тухлятиной. Снегом. Смертью. Лес за приютом. Темнота сгущалась меж стволов. Ветки хлестали по лицу. Том бежал, спотыкаясь о корни, сердце колотилось как сумасшедшее. Догоняют. Слышал их тяжёлое дыхание сзади. — Хватай его! Удар в спину сбил его с ног. Том рухнул под старый дуб, разбив колени о камни. Губы были в крови. Задыхаясь, он нащупал булыжник и швырнул его наугад. — Агрх! Сукин сын! Морфин застонал, хватаясь за щёку. В темноте блеснула кровь. — Мразь ты паршивая! Сестра сдохла, а ты живёшь! Второй молча схватил мальчика за ногу. Реддл дёрнулся, царапая землю ногтями. «Нет-нет-нет» — стучало в висках. Морфин прижал его грудью к холодной земле. Пахло перегноем и метелью — запах зимы, когда умерла мать. — Сейчас узнаешь, что она чувствовала, — шёпот был слаще сахара. Стеклянная пробирка прижалась к губам. Вязкое, чёрное. Оно потекло в горло — жгучее, как смола, горькое, как полынь. Том захлёбывался, давился, но мужик зажал ему нос. — Наслаждайся, грязный подонок… Боль. Боль ударила сразу — словно тысячи иголок вонзились под кожу. Живот свело спазмом. Он закричал, но услышал лишь хрип. Лёгкие отказывались работать. — Так-то лучше, — Морфин погладил его по щеке. — Сестрица не смогла, а я помогу. На гнилых зубах мужчины блестела слюна. Глаза сияли восторгом — он наслаждался. И тут Том понял: это не за что-то. Просто потому, что он есть. Сквозь спазмы прорвались слова. — По…жалуй…ста… Мир поплыл. Тьма накрыла его с головой, унося в черноту, которая была глубже любой ночи.

***Настоящее***

— НЕТ! Реддл с криком вскочил на кровати. Руки судорожно сжимали грудь — искали дыру, через которую вытекала жизнь. Простыни превратились в холодную землю. Он снова там. — Том! Руки. Тёплые руки на лице. Зелёные глаза вместо лесной тьмы. — Это сон. Ты здесь. Со мной. Том задыхался. Холод предателя всё ещё струился по его венам. Он схватил Гарри за руки — слишком сильно, но тот не отстранился. — Я... — голос сорвался. Он чувствовал себя ребёнком. Поттер прижал его голову к груди. Биение сердца под ухом — живое, настоящее. — Он давал мне яд, — выдавил Том. — Буквально. Каждую ночь. — Кто? — Морфин. Он... хотел, чтобы я умер. И тогда Гарри понял: Тёмный Лорд родился там, под дубом, где маленький мальчик умирал в одиночестве. Руки Реддла дрожали, пока он цеплялся за него, как утопающий. Стыд висел между ними тяжёлой завесой. Но парень лишь прижался губами к его мокрому виску. — Я здесь. Ты не один. Нагайна из глубины комнаты наблюдала за тем, как её хозяин впервые позволяет себе плакать. Это были не слёзы. Это была кровь из старой раны, наконец хлынувшая наружу. Мрачные тени сгущались в углах комнаты, плотно окутывая стены, как чёрный бархат. Лунный свет, едва пробивавшийся сквозь готические витражи, рисовал на полу бледные призрачные узоры. Воздух был тяжёлым, пропитанным вековой пылью и невысказанной болью. Реддл сидел, прислонившись к спинке кровати из резного дуба. Его обнажённое тело сливалось с мраком комнаты, и лишь шрамы — немые свидетели давних ран — отливали тусклым перламутром. В глазах, всё ещё рубиновых после пережитого кошмара, тлела тревожная искра. Гарри сидел напротив, подтянув колени к груди, как ребёнок, ищущий защиты. Луч света золотил его растрёпанные волосы и падал на лицо, высвечивая морщины, которых не должно быть у девятнадцатилетнего. — Он приходил каждую зиму, — начал Том ровным голосом, словно читал лекцию, но его пальцы до побеления костяшек сжимали край простыни. — Когда снег заваливал двери приюта. Матрасы отсыревали, и дети спали, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Зимой Морфина было… легче услышать. Парень молчал. Его взгляд был прикован к лицу Реддла, как к единственной карте в тёмном лесу. — Восемь лет, — Том поднял руку и что-то нарисовал в воздухе. — Ростом вот с эту статую. Но я уже знал, что он меня убьёт. Мать умерла в тот день, когда расписалась в моей беспомощности. Я этого не забуду. Он повернулся к окну, где луна превратилась в серп. — Яд подействовал не сразу. Он обжёг мне горло, а потом на сутки отпустило… Морфин всегда ухмылялся… Он наслаждался тем, что держал меня в страхе. Так кобры разговаривают с добычей перед тем, как проглотить. Гарри потянулся и коснулся его руки. Пальцы были тёплыми, несмотря на холод в комнате. — Я не буду извиняться за это, — продолжил Реддл, и теперь его голос звучал твёрже, а сердце гулко колотилось в груди. — За то, что я стал тем, кто "сжёг" тело, а потом и душу в проклятых свитках. Я не жалею. — Я не требую извинений, — Гарри тихо придвинулся ближе. Его колено коснулось бедра мужчины. — Но… ребёнок в тебе всё ещё заперт там, под тем дубом. «Ребёнок». Том стиснул зубы. Этот мальчишка с синяками всегда был самым живучим уродом Морфина. — Я не хочу его помнить, — прошипел Реддл, и впервые за сегодня в его голосе прозвучала желчь. — Не хочу каждую ночь видеть его глаза в зеркале. — Но он часть тебя, — Гарри повернул его лицо к себе. В его глазах не было ни страха, ни осуждения. Только понимание. — Как и мои родители — часть меня, даже если я их не помню. Пауза. Звук камина, потрескивание поленьев вдалеке. — Понимаешь… — Том вздохнул, сдаваясь перед этим чудовищным доверием, которое Гарри вручил ему как оружие. — Твой ужас закончился. Ты знаешь, кто отнял у тебя семью. Моя тень… она всё ещё жива. В нём. — Но теперь я живу здесь, — Поттер коснулся его груди над сердцем. — И буду напоминать тебе каждое утро: ты не он. Тот мальчик выжил, потому что был невероятно сильным. «Сильным». Том рассмеялся — сухим, невесёлым смехом. — Иногда я спрашиваю себя: а что, если бы ты встретил его? Того пацана под дубом… — Я бы обнял его, — без колебаний ответил парень. — Сказал бы, что я рад, что он выжил и стал частью тебя. Тишина. Потом — странное тепло, разлившееся в груди. Том не сдерживал слёз, когда они потекли по щекам. Не от стыда. От облегчения. Гарри поймал одну каплю подушечкой пальца, как драгоценный камень. — Он заслужил право плакать, — прошептал он, — а не ты. Реддл притянул его к себе. Парень уткнулся подбородком ему в плечо, жар их тел смешался с ночным холодком. Экспозиция боли закончилась. Противоположный край кровати опустился. Нагайна, привлечённая тишиной, свернулась у их ног серебряным серпантином. — Почему ты? — спросил Том, уткнувшись ему в макушку. — Почему ты видишь его, а не монстра? Поттер приподнялся. В его улыбке промелькнул тот самый мальчишка, который спас мир. — Потому что я такой же. И тогда в комнате атмосфера изменилась. Мрак начал отступать, словно кофе, постепенно растворяющийся в сливках. Они проговорили час, два… и в какой-то момент грань между днями начала стираться. — Утреннее чистописание у миссис Коул было неописуемым ужасом, — рассказывал Том, лёжа на спине, а Гарри, свернувшись калачиком рядом, слушал. — Когда я впервые понял, что летаю на метле лучше всех, — парень подпёр щёку рукой, разглядывая терема на потолке, — я врезался в стену Хогвартса. Они смеялись. Смеялись! Над своими нелепыми выходками, будто не было войны, боли и потерь. Ночник на прикроватной тумбочке тускло светился, на столе стояли два кубка с тёплой водой вместо остывшего чая. Границы стёрлись. То, что начиналось как крик души из прошлого, стало похоже на семейный вечер. Как только легилименция Гарри достигла его души, Том почувствовал, как его дыхание начинает совпадать с дыханием парня. Оно было ровным и спокойным. Он был открыт, как поле битвы после сражения, и Поттер не радовался захвату — он сеял травы там, где земля была заражена. — Дай слово, — внезапно попросил Том, когда в окнах появилась молочная полоса рассвета. — Любое, — ответил Гарри. — Не смотри на меня как на ходячую рану. Я — твой. С тенью и светом, трещинами и целостностью. — Жестокие условия? — парень улыбнулся. — Единственные. И тогда он просто кивнул. Светало. Морфин остался в ночи, как старый труп — выкорчеванный, сожжённый, развеянный ветром любви. Сейчас это было важнее. Они лежали, сплетясь телами на простынях, а Нагайна соединила их, обвившись вокруг изножья кровати. Когда дыхание мужа выровнялось, Гарри прошептал в темноту. — Я не отпущу тебя, пока не погаснет солнце. Нагайна одобрительно зашипела.

***

Предрассветный полумрак в Норе казался гуще обычного. Тишину нарушало лишь потрескивание догорающего камина и навязчивый стук капель за окном — начинался осенний дождь. Гермиона лежала, прислушиваясь к монотонному тиканью часов, как вдруг резкий звон разбитого стекла заставил её вздрогнуть. Рука под одеялом непроизвольно сжалась в кулак, вызвав волну боли в повреждённых нервах. Сквозь прищуренные ресницы она увидела знакомый силуэт, склонившийся над осколками в лунном свете. Обычно его движения были чёткими, хирургически точными, но сейчас он ронял осколки из дрожащих пальцев. Крауч. Как давно он здесь сидит? Ореол масляной лампы на тумбочке выхватывал детали, которых она раньше не замечала: Расстёгнутый воротник рубашки, открывающий впадину у ключицы. Тени под глазами темнее обычного. Пальцы нервно перебирают осколки, будто ища опору в физической боли. "Чёрт, — пронеслось у неё в голове, и она почувствовала, как участился пульс. - Неужели он не спал всю ночь?" Когда он бросил на неё взгляд, она инстинктивно натянула одеяло до подбородка, притворившись спящей. — Идиотская беспечность, — его шёпот, полный редкого для него раздражения, нарушил тишину. — Совсем забыл, как нужно спать… Пока он вытирал пролитую жидкость платком, девушка изучала его профиль. Его челюсть была странно напряжена, а в уголке глаза подрагивала микроскопическая нервная жилка. Он на взводе. Почему? Шаги приблизились к кровати. Матрас прогнулся под его весом. Гермиона замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я не собирался тебя будить, — произнёс он со странной интонацией, будто слова давались ему с трудом. "Сдаётся мне, — закружились у неё в голове мысли. - Он видит, что мой пульс участился. Чувствует, что я не сплю". Она резко сбросила одеяло и села, бросая вызов его невидимому аудиту. — Почему вы здесь? — голос звучал хрипло из-за недосыпа. — Дверь была заперта, я точно… — Лаванда дала мне пароль, — перебил он её резче, чем обычно. Он встал, повернулся спиной к кровати и принялся переливать зелье в новый флакон. Стекло слишком громко звенело в тишине. — Её диагностика поверхностна. Нужен мониторинг. Гермиона сжала здоровую руку так, что ногти впились в ладонь. Профессиональная обязанность. Не более того. — И что именно ты отслеживаешь в пять утра? — выдохнула она, наблюдая, как под тонкой тканью рубашки напряглись его плечи. Барти замолчал. Наступила пауза, нарушаемая лишь звуком падающих капель в старую медную раковину. Он поставил склянку с такой осторожностью, словно расставлял бомбы. — Возвращение нейротоксического эффекта, — произнёс он, не оборачиваясь, глядя в пространство между книжными полками. — Твоя правосторонняя моторика может деградировать без наблюдения. — Я в норме, — почти выкрикнула она, ненавидя себя за дрожь в голосе. Он замер. На секунду. На две. Затем резко повернулся, и она увидела то, чего не ожидала: в его глазах мелькнуло что-то живое. Испуг? Гнев? — «Норма», — повторил он с лёгкой насмешкой, но сжал пузырёк так, что стекло треснуло. — Для справки: после «нормальной» дозы Круциатуса люди перестают ходить. Он шагнул к кровати, и Грейнджер невольно отодвинулась к стене. Его движение было слишком резким для обычной холодной расчётливости. Внезапно Барти опустился на колени, с болезненной тщательностью расправив манжеты. — Руку, — приказал он без всяких «пожалуйста». Она медленно протянула ее и затаила дыхание, когда его пальцы коснулись кожи. Его прикосновения обожгли: Холод кончиков пальцев, скользящих по запястью. Неровный выдох, когда палочка коснулась голубых прожилок. Мизинец случайно задел чувствительное место у локтя — и её сердце бешено заколотилось. — Никакой магии в течение 72 часов, — его голос почему-то звучал ниже. Он упорно не смотрел ей в глаза, изучая только её руку. — Даже левитации. Даже люмоса. — Это абсурд, — прошептала она, чувствуя, как его большой палец непроизвольно проводит по её ладони. — Реальность, — он резко убрал палочку. Слишком резко. Когда он поднялся, Гермиона заметила, что флакон в его руке дрожит. Капля зелья упала на рукав рубашки, оставив тёмное пятно. — Ты... придёшь завтра? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем она успела его сдержать. Барти застыл у двери. Его рука с побелевшими костяшками сжала медную ручку. — Если потребуется коррекция лечения, — ответил он без тени эмоций, но его спина выдавала напряжение. Дверь закрылась с тихим щелчком. Грейнджер уткнулась лицом в подушку, проклиная себя. На тумбочке стояли три флакона. На этикетках чёрными чернилами было написано: «7:00», «13:00», «21:00» — идеальные солдатские цифры. Но время на последнем флаконе было зачёркнуто и исправлено на «21:30». Он ошибся. Эта мысль почему-то согревала сильнее любого зелья. За окном усилился дождь, но в комнате вдруг стало тише. Даже боль в руке казалась терпимой. Барти прислонился к стене коридора, сжимая в руке платок с пятном от зелья. Он с трудом выровнял дыхание. "Почему ты спросила? — стучало у него в висках. - Почему мне так важно было исправить время на колбе?" Он зажмурился, вспомнив, как её пальцы непроизвольно сжали его запястье, когда он проверял пульс. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы всё пошло наперекосяк. В кармане жужжал передатчик — он нужен в Министерстве. Но сейчас это казалось менее важным, чем запах её шампуня на подушке, который преследовал его всю ночь. Профессионализм. Дисциплина. Дистанция. Он трижды повторил мантру, прежде чем выпрямиться и исчезнуть с характерным хлопком. Но в кармане остался осколок разбитой склянки — маленький, острый, который он до боли сжал в кулаке.

***

Старое кожаное кресло в кабинете Северуса скрипнуло, принимая вес Крауча. Сам кабинет, как всегда, был погружён в сумрак, лишь тусклый свет от магической лампы освещал пыльные фолианты и флаконы на полках. Атмосфера здесь всегда была давящей, пропитанной запахом потухших амбиций и несбывшихся надежд. — Ты стал неосторожен, — голос Снегга был ровным, как поверхность застывшей лавы, но в нём читалось едва уловимое напряжение. Он подошёл к письменному столу, где лежала раскрытая книга, и провёл пальцами по пергаменту, словно читая по нему не слова, а тайны. Крауч, закрыв глаза, откинул голову на мягкую обивку. — Не тебе читать мне нотации, — ответил он устало, но с той остротой, что всегда отличала его. Мужчина не ответил. Он подошёл к мини-бару, приготовил два стакана с огневиски. — Ты решил залечь на дно, пока Лорд занят мальчишкой? — Крауч усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Боюсь, это плохая стратегия. — Попадать под горячую руку сейчас — значит, помогать ему, — спокойно ответил Северус, отдавая стакан. — Я вижу, Поттер вполне счастлив с ним. Видел их в Норе… — Не говори мне об этом, — Снегг перебил его резче, чем обычно. Он сделал глоток, его взгляд скользнул по стакану, будто ища в нём ответы. — Если бы Лили видела это… — он не договорил, лишь тяжело выдохнул, вспоминая прошлое, за которое они оба боролись. — Это лучше, чем быть мёртвым, — констатировал Барти. — Что будем делать с Морфином и Нельсом? — Ждать, — коротко ответил Снегг, выравнивая положение флаконов на столе. — Ждём следующего хода. Крауч сощурился, подаваясь вперёд. — У тебя есть план? — Ты думаешь, я настолько не подготовлен? — Северус закатил глаза. — Не могу поверить, — мужчина улыбнулся, допивая огневиски одним глотком. — Великий и ужасный Тёмный Лорд падет от руки Принца-Полукровки. Снегг посмотрел на него спокойно, без тени эмоций, но в глубине его тёмных глаз читалась железная решимость. — План. Я готовил его с того момента, как узнал, что мальчик — крестраж. С того момента, как дал обет Лили. Он достал из внутреннего кармана пергамент, развернул его на столе. На нём были начертаны сложные схемы, от руки написанные пометки. — У Морфина есть свой яд, — начал он, указывая на одну из отметок. — Архаичный, но смертельный. Он давал его детям в приюте, чтобы те… постепенно умирали. Крауч вздрогнул. — Это лишь часть его садизма. Я нашёл способ использовать его. — Использовать? — Барти сощурился, в его глазах мелькнул интерес. — Да. Яд, который я разработал, имеет схожие свойства, но действует иначе. Он парализует, не убивая. И главное — он запускает обратный процесс. Снегг указал на другую отметку на пергаменте. — Если ввести его в нужный момент, под правильным давлением, он может разорвать связь с любым артефактом, который поддерживает жизнь. — Ты говоришь о… крестражах? — в голосе Крауча-младшего прозвучало удивление. — О едином. О том, кто держит часть души Лорда. Снегг поднял взгляд на Крауча. — Мы оба хотим защитить Поттера, Барти. Ты — по своей причине. Я — по своей. Но наша цель — устранить Реддла. Наша цель — освободить Гарри. Мужчина молчал. Он знал, что Северус, будучи учеником самого Тёмного Лорда, мог разработать столь изощрённый план. Его страх перед Реддлом был глубинный, пропитанный болью прошлого, но теперь к нему примешивалось нечто новое — цель. — Ты думаешь, что таким образом… — … мы убьём его, — закончил Снегг, его голос был холодным, как лёд. — Он — хранитель частицы души. Эта часть позволяет ему жить. Если мы разорвём связь, его тело… распадётся. Крауч откинулся назад, вдыхая пропитанный тайной воздух. — Это рискованно, Северус. — Всё, что мы делаем, рискованно. Но есть риск, который стоит того. Тот, когда на кону стоит чья-то жизнь. Он посмотрел на пергамент, затем на Крауча. — Ты готов? Барти кивнул.

***

Том затянул узел галстука, и его пальцы — обычно такие уверенные — дрогнули на скользком шёлке. В зеркале отражались двое: он — в изумрудном костюме, подчёркивающем голубой блеск его глаз, и Гарри, поправляющий пояс бордового пиджака. Разница между ними была как между соколом и фениксом: один создан для охоты, другой — для возрождения. — До сих пор не могу поверить, — голос Тома прозвучал приглушённо, как признание, которое предназначалось не столько парню, сколько их отражениям. Его руки скользнули по талии Поттера, притягивая его спиной к своей груди. В зеркале их силуэты слились в странный гибрид — тёмное и светлое, переплетённые воедино. Гарри обернулся, и его улыбка вспыхнула, как люмос в подземелье. — Я тоже, — прошептал он, касаясь губами уголка рта Тома. Поцелуй начался нежно, но быстро перерос в нечто большее — борьбу за кислород, за право быть ближе. — Тебе идёт этот костюм, — мужчина провёл губами по его подбородку, вдыхая запах мыла и чего-то бесконечного - Гарри. — Зелёный — мой цвет, но ты... крадёшь его с достоинством. Поттер рассмеялся и отстранился ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. — А что с Морфином? Неужели авроры справятся лучше твоих псов? — Легальная охота будет держать их в узде. А Пожиратели... — в его улыбке блеснул острый клык, — получат шанс искупить вину за прошлогодний бардак в Бирмингеме. — Ты наслаждаешься этим, — Гарри покачал головой, но уголки его губ предательски дрогнули. — Унижать Министерство его же руками. — Порядок через хаос, дорогой. А теперь... - Том внезапно сжал его руку, и в его взгляде появились стальные нотки. — Ты готов сыграть роль совестливого прикрытия? На лестничной клетке царила звенящая тишина. Внизу, в столовой, Люциус Малфой отрезал кусок ростбифа с точностью хирурга, а Нарцисса наблюдала за дверью, словно сфинкс у гробницы. — Мой Лорд, — Люциус встал, слегка склонив голову. Его взгляд скользнул по связанным рукам Тома и Гарри — микроскопическая пауза, которую заметила бы только сова. — Договор подписан. Слим подписал все пункты, включая… раздел о реформе отдела регулирования магловских артефактов. Реддл занял своё место во главе стола и жестом пригласил парня сесть справа от него — не рядом, но и не напротив. Расстояние ровно в два фута, выверенное до дюйма, обеспечивало близость и соблюдение протокола. — Каминная полка, третий ящик? — спросил мужчина, отодвигая тарелку с недоеденным апельсином. Гарри заметил, как он машинально потянулся к его руке под столом, но остановился на полпути. — Под замком Прото Коллария, мой Лорд. — Его Величество Шикла готов обменять свободу волшебников на клочок пергамента, — пробормотал Поттер, разламывая круассан. Люциус замер с вилкой в воздухе. Нарцисса спрятала улыбку за чашкой чая. — «Величество» — слишком громко для человека, прячущего счета гномов в шкафу любовницы, — отрезал Том, но его нога под столом легонько толкнула ногу парня — игра в штрафной удар. — Мы заберём документы по пути к Краучу-старшему. Малфой кивнул, но его взгляд был прикован к шее Поттера, где из-под бордового воротника виднелся след от недавнего укуса. — К Краучу? — переспросила Нарцисса с лёгкостью, которую не купишь ни за какие галеоны. — Барти-младший будет вас сопровождать? — Зачем? — Лорд отпил вина, оставив на бокале отпечаток губы. — Чтобы он в триста шестой раз напомнил, как сильно ненавидит отца? Гарри закашлялся в салфетку. Через миллисекунду Том положил руку ему на запястье, чтобы проверить пульс. — Готов? Они поднялись одновременно. У двери мужчина, поправляя перчатки, внезапно обернулся. — Люциус, передайте Долохову, чтобы он сразу явился ко мне, как появится в поместье. — Конечно, мой Лорд. На пороге Том споткнулся о складку ковра. Его рука инстинктивно схватила руку Гарри — не для того, чтобы удержать равновесие, а словно в поисках опоры. Нарцисса наблюдала за тем, как они идут по коридору: Реддл, обычно парящий над землёй, теперь слегка наклонялся к парню, будто стрелка компаса к северу. — Люци, — она положила руку на запястье мужа, когда дверь закрылась. — Мы заключили пари на полгода или на год? — На полгода, дорогая, — аристократ поднял бокал. — Но, кажется, я проиграл. Он допил вино до дна, глядя на пустую тарелку Поттера. Там, среди крошек круассана, лежало недоеденное яблоко — надкушенное с одной стороны, с чётким отпечатком зубов Реддла на другой. Две тени слились в одну на пути к кабинету. Секунда — и тишину разорвал гулкий хлопок аппарации. Игра продолжалась, но правила изменились. Теперь на кону стояло нечто большее, чем власть.