Критическая точка

Через несколько часов дверь в палату тихо открылась. Вошёл Барти Крауч. Его обычно безупречный внешний вид был слегка нарушен, а тени под глазами выдавали крайнюю степень усталости. Рон и Лаванда уже ушли, оставив Гермиону одну у постели Гарри. — Как он? — тихо спросил он, останавливаясь у изголовья кровати. Парень спал, его дыхание было ровным, а черты лица наконец расслабились после перенесённой боли. На столике рядом стояли пузырьки с лекарствами, прописанными целителем. — Всё в порядке, — на губах Грейнджер появилась усталая, но облегчённая улыбка. — Целитель сказал, что его выпишут только завтра. Нужно, чтобы магия стабилизировалась… там… — она кивнула в сторону его живота. Крауч молча кивнул, его взгляд скользнул по спящему Поттеру и задержался на едва заметном изгибе под одеялом. — Тебе стоит вернуться в Нору и поспать, — сказал он, обращаясь к девушке. — Ты вся на нервах. — Я не хочу его бросать, — она покачала головой, сжимая пальцами край одеяла. Она помолчала несколько секунд, глядя на Гарри, а затем продолжила тише. — Я боюсь представить, что было бы, если бы Джинни не отправила патронуса… тогда мы бы потеряли их обоих. Том бы потерял… всё. Барти медленно подошёл ближе. Его тёмные глаза изучали её лицо. — Ты так переживаешь за Тёмного Лорда и его дитя, — произнёс он, и в его голосе не было насмешки, лишь лёгкое недоумение. — Не боишься, что ребёнок, вобравший в себя всю его силу и тёмную магию, станет ещё хуже, чем его отец? Гермиона приподняла брови, слегка ошеломлённая таким прямым вопросом. Но затем выражение её лица смягчилось, став почти материнским. — Лаванда сказала, что такие дети… зачаты от настоящей любви, — тихо проговорила она. — Это не проклятие, Барти, а дар. Редкий и хрупкий. Она повернулась к кровати и положила руку на одеяло рядом с рукой Гарри. — Я не боюсь её силы. Я не боюсь того, какой она может стать, — на её глазах выступили слёзы, но она не стала их вытирать. — Я верю, что Том и Гарри… они будут любить её. Заботиться о ней. Она будет умной. Сильной. Нельзя приписывать ещё не родившемуся ребёнку зло, которое когда-то совершил его отец. Она — не он. Девушка снова посмотрела на Крауча, и в её взгляде загорелась твёрдая уверенность. — Да и Том… Ведь он мог убить их сегодня. Убить Гарри за предательство, стереть Джинни с лица земли. Но он этого не сделал. Он ушёл. Я верю, что он совсем не такой, каким его привыкли считать. Она сделала паузу, давая словам повиснуть в тишине больничного коридора. — Монстры не умеют прощать, Барти. И не умеют любить настолько сильно, чтобы отступить, даже когда сердце разрывается на части. А он… он умеет. Мужчина слушал её, не перебивая. Его собственный цинизм, выработанный годами службы у могущественного и безжалостного повелителя, дал трещину перед этой простой, но такой искренней верой. Он молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Тогда будем надеяться, что твоя вера окажется сильнее его природы, — тихо сказал он и, развернувшись, вышел из палаты.

***

Том всё ещё сидел в своём кабинете в Мэноре. Воздух был густым и тяжёлым, пахло дымом, дорогим коньяком и горем. У его ног валялись две пустые бутылки из-под огневиски — немые свидетели его попыток заглушить боль, пожиравшую его изнутри. Взгляд был затуманенным, невидящим, устремлённым в какую-то точку на ковре, где причудливо переплетались узоры, напоминавшие ему узоры на коже Гарри, когда тот засыпал у него на груди. Рядом на полу, свернувшись кольцами, лежала Нагайна. Её тихое шипение, полное горькой правды, эхом отдавалось в его сознании: «Я предупреждала тебя, мой Лорд. Не стоит впускать в своё сердце того, кто может разбить его вдребезги. Не стоит подпускать к себе мальчишку с глазами, полными обмана». Её слова не успокаивали. Они лишь вонзались в самое сердце, как отравленные иглы. Он знал, что она права. Но от этого не становилось легче. Становилось только больнее. Гораздо больнее. Он, пошатываясь, поднялся с места. Голова кружилась, ноги плохо слушались, но он, опираясь на спинку кресла, сделал несколько неуверенных шагов к массивному дубовому столу. Дрожащими от алкоголя и ярости пальцами он нащупал резьбу на первом ящике и выдвинул его. Внутри, под стопкой никому не нужных документов, лежал старый пожелтевший пергамент. На нём был изображён сложный магический круг с рунами Забвения и Разрыва. Ритуал Окончательного Разделения. Он шумно выдохнул, чувствуя, как последние остатки надежды покидают его душу, и сунул пергамент во внутренний карман мантии. Холодная тяжесть свитка жгла ему грудь. За дверью послышались приглушённые голоса и осторожные шаги. Реддл, переступая через беспорядок, который сам же и устроил: сломанный книжный шкаф, осколки хрустальной вазы, разбросанные по полу книги, — резко распахнул дверь. На пороге, застигнутые врасплох, стояли Люциус и Нарцисса Малфои. Их изысканные наряды и безупречные причёски резко контрастировали с его собственным помятым и пьяным видом. Они не знали, что именно произошло, но вид их Лорда, его пылающие гневом и болью рубиновые глаза говорили об одном — это было связано с Гарри. — Мой Лорд, — вежливо, но с лёгкой тревогой склонил голову Люциус. — Что произошло? Вопрос был прямым и даже дерзким, но Том не мог злиться на него за дерзость. В его голосе звучала не просто почтительность — звучала забота. Губы мужчины растянулись в уродливой, болезненной ухмылке, в которой не было ни капли радости. — Люци… ты мне как раз и нужен, — его голос был хриплым, пропитанным алкоголем. Он навалился на аристократа, цепляясь за его плечо для равновесия, и прошептал ему на ухо, обдавая запахом перегара. — У тебя ведь осталась ампула с кровью Поттера? Он хотел спросить это шёпотом, но Нарцисса, стоявшая рядом, услышала. Её глаза широко раскрылись, в них мелькнули шок и недоумение. Люциус побледнел, но кивнул. Его голос дрогнул. — Да, мой Лорд. В сейфе. Как вы и приказывали… на случай крайней необходимости. — Отлично, — губы Лорда снова исказила та же безрадостная улыбка. — Пора с этим покончить. Веди. Аристократ бросил на жену полный отчаяния взгляд, словно утопающий, ищущий спасательный круг. Но ослушаться приказа он не посмел. Молча, он развернулся и повёл своего повелителя вглубь особняка, к библиотеке и потайному сейфу, где хранились самые тёмные и опасные артефакты семьи Малфой. Нарцисса осталась стоять в дверях кабинета. Она медленно подняла руку и прижала пальцы к ключицам, пытаясь унять учащённое сердцебиение. В её глазах, обычно таких холодных, мелькнули глубокое понимание и бездонная печаль. Она видела не Тёмного Лорда, идущего вершить свою месть. Она видела сломленного человека, который пытался вырвать из своего сердца любовь, ставшую для него невыносимой пыткой. И в её душе, вопреки всему, шевельнулась жалость.

***

Комата, которую он больше не смел называть их, встретила Реддла воспоминаниями, пропитанными ядом. Здесь всё ещё витал аромат Гарри — ноты смешанные с едва уловимым привкусом свежести после дождя. Тот самый парфюм, который он однажды назвал «напоминанием о том, что даже в самом тёмном лесу цветёт дикая роза». Теперь этот запах разрывал грудь, как заноза, которую невозможно вытащить. — Не смей меня мучить… — прошептал он, застыв на пороге, и его губы дрогнули в горькой усмешке. Рубиновые глаза метнулись к камину, где на бархатной подушке лежала жемчужина. Её свет был ярко-жёлтым, почти солнечным — символом связи, которую он решил разорвать. Он бросился к ней, как к якорю в шторм. Пальцы сжали жемчужину так, что белая кость застонала. Её тепло, знакомое до боли, обожгло ладонь. «Ты даже не знал, что рвёшь мою душу», - пронеслось в его голове. Том открыл ящик шкафа, отыскивая маленький флакон с зельем против похмелья. Жидкость, ледяная и горькая, обожгла горло, но тут же пронзила мозг прозрачной чистотой. Головокружение исчезло. Алкогольная пелена спала. Он почувствовал, как магия собралась в жилах, готовая к ритуалу, который потребует от него всего — даже тех частей души, что ещё были его. — Хорошо. Соберись… — выдавил он, сжимая кулаки. — Чистота. Я должен быть чист для этого. Часовня посреди сада Мэнора была высечена из чёрного камня, её стены поглощали свет, словно губка. Витражи с изображением змей мерцали в темноте, переливаясь отблесками тлеющих углей в жертвенном котле. Том вошёл, и тень от его мантии слилась с тенями, которые уже обитали здесь. Пол под ногами был усыпан солью — не для защиты, а для очищения после. Он знал: то, что здесь происходит, оставляет шрамы даже на камне. Колени коснулись холодного пола. Пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, вычерчивая руны. Каждую линию он рисовал кровью — своей собственной, выдавленной из ладони маникюрным ножом, лежавшим в кармане. Кровь вспыхивала багровым, впитываясь в руны, пока те не образовали сложный узор: спираль, ведущую в центр, где должна была разорваться связь двух душ. «Это не просто ритуал, — мысленно повторял он, укрепляя защиту от собственных воспоминаний. — Это убийство части себя». Он достал ампулу с кровью Гарри. Она дрожала в его руках, как живая. Рядом лежала жемчужина, её свет бился, как последний вздох. Реддл развернул пергамент с ритуалом. Буквы, выведенные чьей-то давней, безымянной рукой, пульсировали: «Для разрыва связи душ требуется тройная плата: кровь жертвы, сосуд и половина магии». «Половина магии», — усмехнулся он про себя. - «Как будто мне есть что терять». Он начал читать. Голос его звучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово обжигало воздух искрами чёрного пламени:

"A Negotio perambulante in tenebris unisco nell ' altro thread, —

Frange nobis!

Nave che solo liberandosene ha potuto proseguire il suo viaggio,

A negotio perambulante in tenebris."

Воздух сгустился до такой степени, что стало трудно дышать. Свечи, стоявшие по углам комнаты, вспыхнули зелёным огнём — не от магии, а от ярости самой часовни. Витражи заходили ходуном, и в глазах змей зажглись алые угли. Мужчина почувствовал, как его собственная кровь в жилах запульсировала в такт заклинанию. Он поставил перед собой ампулу и жемчужину. Поднял палочку. — Да вкусит Связь Кровь, — произнёс он, и слово «кровь» прозвучало как проклятие. Ампула вздрогнула. Из неё вырвалась тонкая струйка алой жидкости, сверкающая в темноте, как нить из рубиновой пыли. Она медленно поднялась в воздух, извиваясь, как живая змея, и начала вливаться в жемчужину. Та засияла ярче, но не золотым, а кроваво-красным светом. «Это твоё сердце, — мысленно обращался он к Гарри. — Твоё дыхание. Твоя измена. Я возвращаю всё. Даже боль». Но тут начались настоящие муки. Жемчужина, пропитанная кровью, вдруг начала поглощать не только её, но и часть его магии. Том почувствовал, как из его груди вырывается струя тёмной энергии, густой, как смола. Она потекла в жемчужину, ещё больше окрасив её в чёрный цвет. Каждая капля магии, которую он отдавал, отзывалась болью, как будто ему вырывали нервы. — Н-н-нет… — прохрипел он, падая на руки. Голова закружилась, будто мир перевернулся с ног на голову. Из носа потекла струйка крови — уже не первая. — Не сейчас… Не падай… «Половина», — напомнил ему голос в голове. — «Это твоя цена за то, чтобы больше его не чувствовать». Он усилием воли поднял голову. Жемчужина пульсировала, как живое сердце, её свет пробивался сквозь трещины в поверхности. И тогда… он увидел её. Не образ. Не воспоминание. А чистую, обнажённую надежду — ту, что ещё пару дней назад заставляла его верить, что Поттер его любит. Надежду, которая сейчас разрывалась на части, превращаясь в пепел. — Нет… не уходи… — прошептал он, но это уже не было приказом. Это была мольба. Жемчужина взорвалась вспышкой чёрного света. И тогда он почувствовал пустоту. Не тишину после шторма. Не передышку от боли. А абсолютное, гулкое ничто, в котором раньше билось «мы». Он попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались. Сердце билось, но не как сердце живого человека. Как часы, отсчитывающие последние секунды умирающего мира. Том упал на пол, дрожа от холода. Его магия... осталась чуть больше чем наполовину. Он чувствовал себя обрезанным деревом, из которого выжали все соки. Медленно, дрожащими руками он поднял жемчужину. Она больше не светилась. Её поверхность была покрыта чёрной коркой — последним прахом их связи. — Иди к дьяволу… — прошептал он, обращаясь к ней, и сунул в карман. — Но не исчезай. Чтобы я всегда помнил, что сам убил свой рассвет. Он попытался подняться, но ноги его не держали. Витражи в часовне потускнели и затихли. Свечи погасли, оставив после себя лишь запах серы и пепла. Где-то вдалеке — в саду или в его голове — раздался крик Нагайны. Но он не обернулся. Когда он исчез в тумане аппарации, его последней мыслью было: «Теперь я действительно один. Не Тёмный Лорд. Не человек. Просто пустота, которая когда-то любила». В часовне остались лишь кровавые отпечатки ладоней на полу и тень, которая медленно растаяла в углу — словно сама Тьма ушла, не желая быть свидетельницей такого горя.

***

Гарри вышел из больницы Святого Мунго с ощущением, будто кто-то вывернул его душу наизнанку. Тело было целым, но внутри всё дрожало — как после удара, от которого не остаётся синяков, но кости превращаются в стекло. Первым порывом было бежать в Мэнор, на коленях вымолять прощение, цепляться за Тома, пока тот не прогонит его или не простит. Но Гермиона схватила его за руку, словно прочитав мысли. — Сначала в Нору, — её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась жалость. — Все ждут. Они переживали. Он хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Веки дрожали от усталости. Он кивнул. В гостиной Уизли пахло лавандой и свежей выпечкой, но тепло очага не согревало. Лаванда бросилась к нему первой и обняла так крепко, словно боялась, что он рассыплется. Её пальцы впились ему в спину, и Гарри зажмурился, чтобы не заплакать. — Садись, — она подвела его к дивану, укутанному пледом с вышитыми фениксами. — Рассказывай, как ты? Он машинально коснулся живота. Под толстым свитером ничего не было видно, но внутри тихо пульсировала жизнь, которую он едва не потерял. Вошли Фред и Джордж. Их обычно озорные лица были серьёзными. Джордж сел рядом и положил руку на плечо Гарри. — Мне жаль. Джинни перешла все границы. Это не оправдание, но… — Не надо, — парень резко отстранился. Его голос прозвучал грубее, чем ему хотелось. — Я не хочу о ней слышать. Рон вошёл последним. Его глаза опухли, волосы были растрёпаны. Он остановился у двери, не решаясь подойти. — Гарри... — начал он, но тот перебил его. — Если ты будешь её защищать, я уйду. Рыжий сглотнул и кивнул. Он сел на пол у камина и уставился на огонь. Фред обнял парня за плечи, его пальцы дрожали. — Она сбежала. Мама разрывается между гневом и страхом, но… ты больше не увидишь её здесь. Обещаю. Поттер кивнул, сжимая плед. Она чуть не убила их ребёнка. Её имя было ядом. Гермиона принесла чай. В кружке плавали лепестки ромашки — «для успокоения», но он сделал глоток и тут же отставил кружку. Горько. Как и всё сейчас. — Гарри, — Лаванда осторожно взяла его за руку. — Том поймёт. Он любит тебя. Парень посмотрел на перстень. Рубин был тусклым, как погасшая звезда. Он дотронулся до камня — тот был холодным. Он больше не чувствовал ни тепла, ни присутствия мужа. — Он разорвал связь, — внезапно сказал Крауч, появляясь в комнате. Все вздрогнули. Его голос был бесстрастным, но в глазах читалась усталость. — Он провёл ритуал. Вы больше не связаны. Ты - больше не крестраж. Гарри вскочил, пошатываясь. — Почему никто его не остановил?! — Вы сами сказали: не говорить о ребёнке, — Барти пожал плечами. — Он исчез сразу после ритуала. Никто не знает где он. Сердце Поттера упало. Он схватился за подлокотник дивана. Пустота внутри него расширилась, поглотив последние остатки надежды. — Гермиона, — он повернулся к подруге, его голос срывался. — Ты чувствуешь? Ты… ты веришь, что он простит? — Я верю в вас обоих, — она обняла его, но её руки были холодными. Рон поднял голову, и его голос прозвучал хрипло. — Гарри… Ты уверен, что это любовь? А не… привычка? Страх одиночества? Парень застыл. Он хотел закричать: «Да!», но внутри что-то щёлкнуло. Будто оборвалась последняя нить. Перстень на пальце треснул. Он упал на колени, схватившись за грудь. Тело пронзила боль, но это была не физическая боль. Пустота. Абсолютная. — Гарри! — закричала Грейнджер. Он задышал чаще, пытаясь уловить хоть что-то — запах мужа, отголосок его смеха, шёпот в темноте. Ничего. — Он... ушёл, — прошептал Гарри, глядя на трещину в рубине. — Навсегда. Лаванда заплакала. Рон подбежал и схватил друга за плечи. — Что случилось?! Гарри поднял на него глаза. Зелёные, как лес после дождя. Теперь — мёртвые. — Я уничтожил его, — голос дрожал. — А он уничтожил меня. Ритуал Реддла стёр не только связь. Он стёр их. Все моменты, все «я тебя люблю», все ночи, когда они, сплетясь телами, верили, что их любовь сильнее судьбы. Поттер закрыл глаза. Самое страшное было даже не в этом. Самое страшное — он всё ещё любил его. Даже в пустоте. Даже в боли. А Том, вероятно, уже ненавидел. Перстень рассыпался в прах.

***

Она пела - Beliy

Гарри вернулся в Мэнор, когда поместье уже окутала ночь. Глаза его были красными и опухшими от слёз, каждая клеточка тела ныла от пережитого. Гостиная встретила его непроглядной тьмой. Даже камин, всегда готовый разгореться живым пламенем, был холоден, как и сердце его хозяина. На ватных ногах он прошёл через гулкую пустоту и поднялся по лестнице, которая, казалось, застонала под его весом. Дверь их комнаты, прежде такая знакомая, теперь казалась чужой. Холодный осенний ветер, врывающийся в распахнутое настежь окно, играл с рваными шторами, заставляя их метаться, как призраков. В комнате не осталось ничего, что могло бы напомнить о мужчине. Ни запаха его духов, ни тепла его присутствия. Ничего. — Том… — имя сорвалось с его губ едва слышным шёпотом, губы дрожали. Снова хлынули слёзы, горячие и беспощадные. Он упал на кровать, которая теперь казалась такой же холодной и пустой, как и вся комната. Я люблю его. Эта мысль была единственной, которая осталась ясной в его сознании. Не связь, не обязательство, не страх, как пытались внушить ему Джинни и Нельс. Это была именно любовь. Безграничная, всепоглощающая. — Что мне теперь делать? — прошептал он, захлёбываясь слезами. — Том, что мне без тебя делать? Он прижимал ладонь к животу, где ещё билась крошечная жизнь, их общее чудо. - Не бросай нас, пожалуйста, — молил он пустоту. Горло болело от невысказанных слов, от отчаянной надежды, что Реддл появится, что он придёт за ним. Но ответом была тишина. Спустя несколько часов, проведённых в полудрёме, сотканной из боли и страха, парень с трудом поднялся. Чёрная шёлковая простыня, символ их ночей, соскользнула с кровати и с тихим шорохом, похожим на вздох, упала на пол. Он вышел из комнаты, словно из могилы, и спустился вниз. Кабинет Лорда был эпицентром бури. Пол был усыпан осколками стекла, искорёженными книгами, пустыми бутылками. Разгром, который отражал бурю, бушевавшую внутри него. Гарри прижал ладонь к сердцу, пытаясь удержать его на месте. — Том… — снова сорвалось с его губ. Он осторожно переступил через обломки и сел в массивное кресло, которое когда-то казалось таким уютным, когда муж сидел в нём и читал. Перед ним на столе, среди пепла и хаоса, лежали бумаги Министерства и план поместья Мраксов. Взгляд Гарри остановился на плане. Поместье Мраксов. Место, куда Том мог отправиться, когда ему нужно было спрятаться, когда он хотел быть вдали от всех. «Да, он может быть там», — мелькнула мысль. Отчаяние сменилось слабой, дрожащей надеждой. Он вскочил на ноги, не обращая внимания на боль в теле, и бросился к камину, схватив щепотку летучего порошка. — Поместье Мраксов! Зелёный вихрь окутал его, и он оказался посреди пустого холла. Вокруг — лишь тьма. Никого. Только пронизывающий до костей ветер и оглушающая своей полнотой тишина. Гарри опустился на деревянный пол посреди этой бескрайней пустоты и разрыдался. Он был один. И больше ничего не осталось.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждая из них казалась Гарри отдельной вечностью, наполненной тягучим, парализующим страхом. Он не мог есть — пища казалась ему пеплом. Не мог спать — стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставал образ ледяных рубиновых глаз, полных не упрёка, а чего-то гораздо более страшного — полного безразличия. Он метался по Мэнору, этому огромному холодному мавзолею их былого счастья, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому колебанию магии в воздухе. И вот, наконец, он услышал его. Тот самый чёткий, сухой хлопок трансгрессии, раздавшийся внизу, в главном холле. Сердце парня рванулось вперёд, опережая тело. Он сорвался с места, как подкошенный, не чувствуя под босыми ногами холодного паркета. Летел вниз по лестнице, сердце колотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Они встретились в гостиной. И картина, представшая перед ним, пронзила его душу ледяной иглой. Том стоял посреди комнаты и снимал перчатки. Он не просто вернулся. Он казался… другим. Его красота, всегда опасная и притягательная, теперь была отточенной, как лезвие из чистейшего льда. Совершенной, безупречной и абсолютно безжизненной. От него веяло холодом далёких звёзд, леденящей пустотой вечности. Он выглядел поразительно хорошо — и от этого было ещё страшнее. — Том… — имя сорвалось с губ Гарри хриплым, надтреснутым шёпотом. Он сделал шаг вперёд, его тело, истощённое и дрожащее, контрастировало со стальной выдержкой Реддла. — Я… про Джинни… Это… Слова путались, казались жалкими и ничтожными перед этой ледяной стеной. Как объяснить, как оправдать неоправданное? Мужчина не смотрел на него. Его движения были выверенными, без малейшего намёка на суету. Он стянул с плеч мантию из тяжёлого чёрного шёлка. — Мне это неинтересно, — прозвучало ровно и бесстрастно. В его голосе не было ни капли эмоций — ни гнева, ни обиды, лишь сухое, безразличное констатация факта. Он бросил мантию на спинку ближайшего кресла, и этот жест был полон такого презрительного равнодушия, что у Поттера перехватило дыхание. Наконец Реддл повернул голову. Его взгляд медленно, нехотя, поднялся и встретился со взглядом парня. И Поттер увидел это. Пустоту. Абсолютную, бездонную. Рубиновые глаза, всегда пылавшие страстью, интеллектом, яростью или любовью, теперь были подобны отполированному камню. В них не читалось ничего. Ничего, кроме ледяного, всепоглощающего ничто. От этого взгляда у Гарри застыла кровь в жилах. — В следующий раз просто говори как есть, — голос Реддла был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как осколок льда. — Не стоит вводить людей в заблуждение. Он сделал шаг, намереваясь обойти парня, словно тот был всего лишь мебелью, неодушевлённым предметом, стоящим на пути. Воздух вокруг Тома наполнился холодом. Отчаяние, более острое и жгучее, чем любой страх, пронзило Гарри. Он не выдержал. Его рука, дрожащая и горячая, инстинктивно метнулась вперёд и схватила мужчину за запястье. — Послушай меня! Прикосновение было подобно удару током. Кожа Реддла под тонкой рубашкой была холодной, как мрамор. Он отдёрнул руку с такой стремительной, отточенной резкостью, будто прикосновение парня было ядовитым. Поттер отшатнулся, почувствовав физическую боль от этого отторжения. — Я нашёл Морфина, — произнёс Том тем же ровным, бесстрастным тоном, глядя куда-то в пространство за спиной мужа. Его лицо было непроницаемой маской. Лишь где-то в глубине, в самых потаённых уголках его существа, сжалось что-то живое и окровавленное, заставив на мгновение сжаться сердце. Но снаружи ничто не дрогнуло. — Что? — мозг Гарри, затуманенный паникой и болью, не мог перестроиться. — Не сейчас, это неважно! Я должен тебе сказать… Слёзы, которые он пытался сдержать, наконец вырвались наружу, скатываясь по щекам и обжигая кожу. Он должен был сказать о ребёнке. Об их ребёнке. Это была его последняя надежда. Но Реддл лишь слегка приподнял бровь. Пустой, ледяной взгляд скользнул по его лицу, по слезам, по дрожащим губам — и не увидел в них ничего, кроме очередной лжи. — Поделись этим со своими друзьями, — отрезал он, и каждый слог был отточен, как глыба льда. — Меня это не интересует. Он развернулся и вышел. Его шаги были чёткими, быстрыми, безжалостными. Он не оглянулся. Гарри остался стоять посреди гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. По лицу текли горячие слёзы, но внутри всё застыло от холода, исходящего от того, кто только что ушёл. Он так и не смог сказать самое главное. А Том… Том больше не верил ни единому его слову.