Критическая точка

Трое суток превратились в недели. Недели — в бесконечную череду дней, наполненных ледяным молчанием и призрачными тенями былых отношений. Они по-прежнему сидели за одним столом. Завтракали. Ужинали. Но теперь между ними пролегла такая пропасть, что даже воздух стал режущим, как хрусталь перед тем, как его разобьют. Барти Крауч почти не появлялся в Мэноре. Он оставался в Норе, помогал Гермионе и Лаванде в последние недели её беременности. Роды должны были начаться через две недели, но в воздухе уже витала тревога — не только за Лаванду, но и за Гарри, который с каждым днём становился всё слабее. Том пропадал за пределами особняка, преследуя Морфина, и возвращался под утро, перепачканный сажей и кровью. Иногда от его мантии пахло порохом и гнилой землёй, иногда — чем-то сладковатым с металлическим привкусом, как будто это была переливающаяся медь. Парень наблюдал за ним из сада, из-за раскрытой книги, из-под ресниц, которые он опускал так часто, словно боялся, что его взгляд разбудит мужчину, которому сон больше был не нужен. Раньше эти ночи были общими, а теперь Гарри спал один в бывшей их комнате. Спальня пахла пылью и прошлым, как заброшенный склеп. На 15-й неделе токсикоз обрушился на него, как молот по стеклу. Он перестал есть. Даже запах яичницы вызывал приступы рвоты. Спасал только яблочный сок, ледяной и кислый, и зефир, который эльфы теперь варили по три раза в день, — воздушный, сладкий, но безвкусный, как пепел на языке. Ночи проходили в кошмарах: Гарри видел, как Реддл разрывает все связи, как их дочь растворяется в тумане. Иногда он просыпался, задыхаясь, и звал его по имени в пустоту. — Том… И посреди этой пустоты происходило нечто странное. Он приходил. Появлялся в дверях, как тень, и застывал на пороге. Лунный свет резал его профиль острыми гранями, но в глазах не было ни тепла, ни холодного осуждения. Лишь пустота, скользящая по краю пропасти. Он подходил к кровати, садился на край и касался Гарри ледяными пальцами — только для того, чтобы успокоить его дрожащее тело. Но через пять минут исчезал, как будто его и не было. В тот вечер за ужином всё стало ясно. Стол был накрыт безупречно: чёрные тарелки на белой скатерти, свечи, мерцающие бледным пламенем. Но в воздухе уже пахло не едой, а разрывом. Гарри ел зефир ложкой, пытаясь удержать густой крем на языке, когда Реддл впервые за долгие дни посмотрел на него. Не сквозь, не мимо — прямо в глаза. В голове Тома, как удар гонга, звучало: «Пора отпустить». Мужчина положил перед ним лист бумаги. Он лежал на скатерти, кусок льда, готовый обжечь кожу. — Подпиши, — голос звучал ровно, безэмоционально, как текст старых договоров. Гарри опустил ложку. Пальцы дрожали, когда он брал бумагу, но дочитал до конца. Договор о расторжении брака. Подпись Тома уже стояла внизу, чёткая, без дрожи, как меч, вонзённый в грудь. — Ты можешь оставаться в Мэноре сколько угодно, — продолжил Реддл, накалывая на вилку кусок мяса, — или переехать. Но в доме Мраксов тебе больше не рады. Парень перестал дышать. Казалось, его сердце замерло, превратившись в ледяные осколки. Он не ожидал этого. Не здесь. Не сейчас. — Думаешь, если разорвал связь, — его голос дрогнул, но глаза загорелись, — то можешь мне что-то запрещать? Он резко поднял взгляд, в котором вспыхнула знакомая ярость, которую Том так ненавидел и так жаждал увидеть. — Не забывай — мы всё ещё в браке. И эта бумажка… — он сжал лист в руке, — лишь оболочка. Нас связывает родовая магия Мраксов. Реддл медленно поднялся. Его пальцы сжали край стола так, что суставы побелели. Он не смотрел на парня. — Это поправимо. — Не уходи! — Гарри вскочил, опрокинув тарелку. Зефир растёкся по скатерти, как кровь. — Ты не можешь так поступить! Реддл наконец повернулся к нему. — Почему же? — он приподнял брови, но в голосе уже сквозила ярость. — Разве есть что-то ещё, что нас объединяет? — Да! — прорычал Гарри. Его грудь вздымалась, руки дрожали. — Но ты даже не хочешь меня выслушать! — Поверить в очередную ложь!? — голос Тома сорвался, впервые за всё время. В этот миг парень увидел то, что скрывалось под ледяной маской: в глазах мужчины блеснули слёзы. Не от слабости — от ярости. Или от боли. — Я не лгу! Могу выпить сыворотку правды! — воскликнул Гарри, шагая вперёд. — Хватит! Том взмахнул рукой, и мир рухнул в вихре трансгрессии. Остался только запах озона и разорванный договор, лежащий на полу как символ их окончательного разрыва. Гарри опустился на колени и схватил бумагу. Его пальцы коснулись живота, где тихо билось сердце их дочери. — Скажи ему. Скажи сейчас. Но слова застряли в горле. Потому что он уже ушёл. В тишине опустевшей гостиной парень сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он смотрел на пустоту там, где только что стоял Том, и понимал. Следующий раз будет последним. Если он не найдёт слов. Если он не найдёт сил. Но как говорить о свете, если сам уже стал тенью?

***

Гарри сидел на полу в гостиной Мэнора, обхватив колени руками, пытаясь удержать на месте собственное сердце. Пальцы, дрожащие от холода и отчаяния, сжимали клочок разорванного договора. Края бумаги уже потемнели от слёз, оставив на коже тёмные разводы — следы битвы, проигранной без единого удара. На щеках высохли солёные дорожки, но кожа под ними всё ещё горела, как от прикосновения раскалённого железа. Гермиона застала его в таком состоянии. Её плечи напряглись, когда дверь со скрипом отворилась. Она ничего не сказала — просто опустилась рядом, и её тёплая ладонь легла ему на плечо, проникая сквозь тонкий свитер. — Так больше продолжаться не может, — её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась боль, острые осколки которой уже впились в его душу. Поттер не ответил. Его взгляд был прикован к строкам договора, где чёрным по белому было написано: «Расторжение брака по инициативе Лорда Волан-де-Морта». Не «Реддла». Не «Тома». Волан-де-Морта. — Собирайся, — Гермиона резко поднялась, её платье зашуршало, как змея, скользящая по гнилым листьям. — Сейчас пойдем домой. В Норе пахло печёным яблоком и старыми заклинаниями. Гарри сидел на кухне, укутавшись в плед, который уже не согревал. Его рука машинально лежала на животе, где тихо пульсировало что-то хрупкое и светлое. Рон стоял у окна и сжимал и разжимал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Он хочет развестись? — рыжий обернулся, его голос дрожал от ярости. — После всего?! После того, как ты чуть не умер из-за этого ребёнка… — Я не смог ему сказать, — перебил его парень, и его голос сорвался на хрип. — Он не дал мне сказать. Я пытался, но он больше не слушает. Он мне не верит. Ни единому моему слову. Барти молча сидел в углу. Его пальцы перебирали края пергамента, но взгляд был устремлён в пустоту, как будто он пытался найти ответы в пепле давно потухшего камина. — Значит, он просто вышвырнет тебя? — Рон схватил стакан и швырнул его в раковину. Хрусталь разлетелся вдребезги, как последняя надежда. — Не выгонит, — тихо произнёс Барти. — Но Мэнор больше не будет для тебя домом. Гарри опустил голову. В животе что-то ёкнуло — малышка словно пинала его изнутри, напоминая, что она здесь. Что она их. — Я должен был сказать, — прошептал он. — Но когда он посмотрел на меня... в его глазах... будто кровь застыла во льду. Я испугался.

***

Тишина в Мэноре стала другой. Раньше она была наполнена звуками — отдалённым шёпотом за закрытыми дверями, шелестом страниц в библиотеке, размеренным дыханием спящего Гарри в соседней комнате. Теперь, тишина была гулкой и тяжёлой, как свинцовый саван. Она впитывала каждый звук — скрип дверей, почти неслышные шаги эльфов, даже собственное дыхание Тома, которое казалось ему неестественно громким. Он сидел во главе стола, слишком большого и пустого. Приборы были расставлены с безупречной точностью, но стул напротив... стул напротив был отодвинут. На нём не было ни крошки, ни отпечатка пальца. Он был просто пуст, и эта пустота кричала громче любого звука. Реддл отложил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел в гробовой тишине. — Где он? — голос был низким, безжизненным, лишённым всякой интонации. Он спрашивал не о человеке, а о пропавшем предмете. Нарцисса, сидевшая справа от него, не подняла глаз от тарелки. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала, едва заметно дрогнули. — Ушёл, — ответила она с наигранным, отточенным до остроты лезвия спокойствием. — Три дня назад его забрала мисс Грейндер. Хлоп. Вилка, которую Том всё ещё сжимал в пальцах, со стуком упала на стол. Он посмотрел на пустой стул. Прямо на то место, где обычно сидел Поттер, где он ворчал по поводу брокколи, смеялся над язвительными комментариями Барти или украдкой касался ноги Тома под столом, заставляя его прятать улыбку в бокале. Теперь там была лишь полированная древесина, в которой холодно отражалось бледное, бесстрастное лицо Лорда. Ушёл. Так просто. Без слов. Без… Мысль пронеслась в голове, острая и нелепая. Он кивнул. Коротко, резко, словно отдавая приказ самому себе. И поднялся, отодвинув стул. Еда на тарелке осталась нетронутой, но при виде неё внезапно стало тошно. Пустота стала физической, материальной. Она витала в воздухе Мэнора, давила на плечи, заполняла лёгкие ледяной пылью. Реддл начал пропускать не только ужины, но и все приёмы пищи. Запирался в кабинете на сутки, перебирал пергаменты, но не видел букв. Перед глазами стояло одно: пустой стул. Затем он так же внезапно исчезал в лесах Шеффорда и возвращался под утро, весь в чужой крови и грязи, с пустым, остекленевшим взглядом, в котором не было ни триумфа, ни усталости — лишь всепоглощающее ничто. Он должен был чувствовать лёгкость. Освобождение. Одиночество — это сила. Одиночество — это власть. Я всегда был один. Я… Но внутренний монолог прервался. Каждый вдох причинял боль, будто в груди застряли осколки разбитого стекла. Воздух был безвкусным, пресным. Он не пах дождём, лавандой и… им. На восьмой день тишина стала невыносимой. Она звенела в ушах, сводя с ума. Ноги сами понесли его по знакомому коридору, надеясь обмануть разум. Дверь в их комнату была приоткрыта. Он толкнул её, и створки бесшумно распахнулись. Воздух внутри всё ещё пах Гарри. Том замер на пороге, вдыхая этот аромат, который теперь резал ноздри, как нож, напоминая о том, чего больше нет. Комната была пуста. Гермиона собрала всё тщательно, методично, с присущей ей дотошностью. Но на краю кровати, на чёрном шёлке, лежала забытая или намеренно оставленная изумрудная рубашка. Яркое пятно в море чёрного. Реддл подошёл, его движения были скованными, как у автомата. Он взял её в руки. Ткань была мягкой и податливой в его пальцах. Медленно, несмело поднёс её к лицу и вдохнул полной грудью. Боль. Острая, разрывающая, живая. Она ударила в солнечное сплетение, заставив согнуться пополам. Мужчина сжал рубашку в кулаках, прижимая к груди, как единственное доказательство того, что всё это не сон, что Гарри был настоящим. Даже предательство, даже ярость и обида не смогли убить это чувство — любовь. Она жгла его изнутри, как раскалённый уголь, не давая забыть, не давая остыть. Перед глазами поплыли воспоминания. Яркие, болезненные, невыносимо живые. "Когда всё закончится, когда мы найдём Морфина и покончим с этим, давай поженимся, — парень улыбался, его изумрудные глаза сияли так, что затмевали люстры в гостиной. Он переплёл свои пальцы с пальцами Тома, и их магия слилась в лёгком, почти невидимом сиянии. — Я хочу устроить самый грандиозный праздник. Хочу держать тебя за руку при всех, чтобы все видели. Приглашу Скитер, чтобы эта старая карга засняла каждый наш момент. Пусть подавится от злости. - Он притянул Тома к себе, и их губы слились в поцелуе, который тогда казался вечным". Реддл помнил вкус этого поцелуя — сладкий, как победа, и тёплый, как дом, которого у него никогда не было. Мужчина стиснул зубы до хруста. Эти воспоминания были разрушительными. Они разрывали на части его ледяную броню, обнажая окровавленное, уязвимое нутро. Он хотел, чтобы Гарри ушёл. Он сам подписал этот приговор, разорвал связь, оттолкнул его. Я сделал это. Я добился своего. Так почему же… Но сейчас, в этой пустой комнате, он понял страшную истину: он не может без него дышать. Гарри был не раной. Он был воздухом. И теперь Том задыхался. Нарцисса нашла его утром. Она вошла без стука, держа в руках поднос с завтраком, который, как она знала, он снова проигнорирует. Том сидел на полу у кровати, прислонившись к ней спиной. Его глаза были красными и опухшими, а побелевшие от напряжения пальцы всё ещё сжимали изумрудную рубашку. Он не посмотрел на неё, когда она вошла, он ничего не видел и не слышал. — Мой лорд... — её голос дрогнул. Она видела его разгневанным, холодным, беспощадным. Но таким — сломленным и тихим, почти призрачным — она его ещё не видела. Уйти. Оставить его. Это не её дело. Но она видела, как он возвращался с охоты — весь в крови, с пустым взглядом, словно оставил душу в тех лесах. Видела, как он часами сидел в кабинете, уставившись в потухший камин. — Уходи, Нарцисса, — его голос был хриплым, лишённым всякой силы и власти, просто усталым. Но она не ушла. Она поставила поднос на пол и опустилась рядом, подобрав под себя строгие складки платья. — Он вернётся, — мягко сказала она, хотя и не была в этом уверена. Она говорила то, что должна была сказать. — Нет, — Том покачал головой, уставившись в пустоту перед собой. — Не вернётся. Как вернуть воздух в лёгкие? Как заставить сердце снова биться, если оно разорвано на части? Он замолчал, и в тишине комнаты женщина услышала то, чего, казалось, не могло быть. Тихий, сдавленный звук. Всхлип. Он исходил от Тома. Его плечи слегка дрогнули. Нарцисса ничего не сказала. Она просто положила свою холодную изящную руку ему на плечо. Он вздрогнул от прикосновения, но не оттолкнул её. Казалось, он даже немного расслабился, будто это прикосновение было якорем в бушующем море его боли. Люциус, стоявший за дверью и всё слышавший, медленно отступил. Его собственное лицо было бледным. Он видел, как рушится цитадель. Его сковал тихий, леденящий душу ужас. Их Лорд, непобедимый и безжалостный, проиграл свою самую важную битву. Не магу, не орде врагов. Он проиграл самому себе, своей ярости и гордыне. И цена этой победы оказалась для него слишком высокой. Ценой стал он сам.

***

Две недели, проведённые в Норе, стали для Гарри своего рода чистилищем. Воздух здесь пах не ледяной пылью Мэнора, а тёплым хлебом, травами и дымом из камина. Он заново учился дышать, делать вдохи, которые не обжигали лёгкие ледяной болью. По утрам он гулял по саду, слушая, как Фред и Джордж спорят о новых разработках, учился вязать пинетки с Молли и Лавандой, а по вечерам сидел с Гермионой и читал старые книги. Это было просто. Спокойно. Почти… нормально. Утро началось с того, что Гарри, сидевший за кухонным столом, почувствовал резкую боль в животе. Ему пришлось ухватиться за край скатерти, чтобы не упасть на пол. - Только не сейчас, — прошептал он, глядя на чашку с яблочным соком, который Грейнджер настоятельно рекомендовала пить каждые два часа. Но боль прошла так же внезапно, как и появилась, и не успел он опомниться, как на кухню влетела Браун. Её лицо было белым, как ночная рубашка, испачканная водой. Она сжимала живот руками и дышала поверхностно и часто. — Гарри... — её голос дрожал, но в нём слышалась стальная решимость. — Думаю, он решил родиться сегодня. Рон, до этого мирно уплетавший блины, споткнулся о свой стул и рухнул на пол. Во второй раз он потерял сознание, когда Лаванду уложили на кушетку в гостиной, а Гермиона начала раскладывать диагностические заклинания. В третий раз — когда услышал, что Лаванда отказалась от госпитализации в больницу Святого Мунго. — Это моя жизнь! — закричала она, сжимая кулаки. — Я рожу здесь, в безопасности! В комнате запахло мятной мазью и тёплым воском свечей. Молли Уизли, вся в белом, как сестра милосердия, вытерла пот с ее лба. Гермиона стояла позади, перебирая травы и тихо произнося диагностические формулы. Девушка терпела уже два часа. Схватки становились всё чаще, но толку от них было мало. Она впилась пальцами в простыни до побеления костяшек, на губах высохли кровавые трещинки. Она не кричала, но когда боль накрывала её волной, из горла вырывался сдавленный стон, полный ярости и страха. — Дыши, дорогая, дыши, — Молли приподняла её голову, чтобы та могла сделать глоток воды. — Ты сильная. Сильнее всех, кого я знаю. — Не… смей… говорить… глупости, — прохрипела Лаванда, но в уголках её губ мелькнула улыбка. Поттер стоял у стены, наблюдая. Его живот под свитером напоминал небольшой холм, который теперь пульсировал в такт с сердцебиением Браун. «Она его чувствует», — подумал он, ощущая, как маленькая жизнь внутри него сжимается в ответ на боль. Внезапно Гермиона закричала. - Пульс матери падает! Барти, быстрее! Крауч бросился к кушетке, его палочка вспыхнула синим светом, окутав тело Лаванды. Целитель, пожилой волшебник с седыми бровями, хмуро смотрел на пергамент, висевший в воздухе. — Сердцебиение ребёнка тоже замедляется, — ровно произнёс он, но в голосе чувствовалось напряжение. — Если так будет продолжаться… — Что? — Рон наконец очнулся и вцепился в край простыни. Девушка слабо махнула рукой и выгнулась от новой волны боли. — Нужно выбрать, — целитель опустил взгляд. — Спасать мать или ребёнка. В комнате воцарилась гробовая тишина. Грейнджер, дрожа, прикрыла рот ладонью. Рыжий шатался, как пьяный, но даже в таком состоянии его глаза горели отчаянием. И тогда Гарри почувствовал это. Внутри, там, где спокойно билось маленькое сердечко, что-то щёлкнуло. Словно оборвалась нить, связывающая две жизни воедино. Магия, которую он так долго сдерживал, — магия, зародившаяся в момент зачатия, — взревела, требуя выхода. Он протолкался к кушетке, не обращая внимания на крики: «Уйдите! Вы мешаете!» Его пальцы сомкнулись на бледной и липкой от пота ладони Браун. Она открыла глаза — чёрные, полные боли — и посмотрела на него. — Доверься мне, — прошептал парень. Он закрыл глаза. «Не ради них. Не ради Рона. Ради неё. Той, кто каждую ночь пинает меня, словно спрашивая: „Папочка, ты меня защитишь?“» Тепло разлилось по венам. Из его ладони, соединённой с Лавандой, начал исходить свет. Не обычный, белый или голубой, как у целителей. Жёлтый. Яркий, почти золотой, как восход над Мэнором. Целитель замер, его пергамент задрожал, отражая показатели. — Это… это же родовая магия, — прошептал он, словно увидел привидение. — Но как он… Поттер не слышал. Он чувствовал, как магия вытекает из него, превращаясь в поток, который устремляется к Браун, заполняя её пустоту. У него подкашивались ноги, но он держался за её руку, как за спасательный круг. «Пожалуйста, — молил он неизвестно кого. — Не забирай её. Не забирай его. Не забирай меня». Жёлтый свет окутал девушку. Её кожа перестала быть прозрачной. По вискам перестали стекать капли пота. — Давайте, — прошептал Гарри, не открывая глаз. — Тужьтесь! — скомандовал целитель, но Лаванда уже сама подалась вперёд, и через мгновение, с последним выдохом, мир изменился. Комнату наполнил детский плач. Гермиона ахнула. Парень отпустил руку роженицы и пошатнулся. Сознание начало уплывать, но Барти подхватил его и усадил на стул. — Гарри... — Грейнджер, дрожа, провела пальцем по его животу. Он стал заметно больше и округлее, как будто за эти несколько минут вырос сам по себе. — Это мальчик, — целитель, улыбаясь, поднял младенца на свет. — И с ним, и с мамой всё в порядке. Рон рухнул на пол, вновь потеряв сознание. Лаванда слабо улыбнулась и потянулась к сыну. А Гарри, закрывая глаза, прошептал. — В следующий раз ты тоже так сделаешь, малышка? — Ты спас нас, — простонала и вымученно улыбнулась Лаванда, протягивая руку к его пальцам. — Спасибо... Но Поттер не ответил. Он уже спал, и его живот под свитером тихо пульсировал, отражая биение ещё одного сердца, которое только начинало биться. В тишине комнаты, сквозь слёзы и улыбки, он впервые почувствовал: «Я не один. Даже без него мы сильнее». Но где-то глубоко в душе звучал вопрос: «Почему его нет здесь, чтобы разделить это с нами?» Он не знал, что в Мэноре, в этот миг жемчужина, хранящая их связь, вспыхнула жёлтым светом.

***

Сознание возвращалось к Гарри медленно, как сквозь густой липкий туман. Он открыл глаза и первое, что почувствовал, — тяжесть. Тяжесть в веках, в мышцах и особенно внизу живота. Рука машинально потянулась туда, под толстый свитер, и нащупала твердую гладкую выпуклость, которой раньше там не было. Он лежал на диване в гостиной Норы, и тихий храп рядом выдавал присутствие Барти, спящего в кресле. «Седьмой месяц…» — мелькнула в голове тревожная мысль, но её тут же затмила другая, более мощная и необъяснимая тяга. Ему нужно было быть там. С ним. Он двигался на ощупь, как лунатик, не думая о последствиях. Только цель. Только он.

***

Том не спал уже вторые сутки. Сны стали для него единственным убежищем и в то же время самой изощрённой пыткой. Он валялся на их кровати, не в силах смыть с себя кровь и пыль последней битвы. Единственным якорем в этом море боли была та самая изумрудная рубашка. Он прижимал её к лицу, вдыхая остатки запаха Гарри, который смешивался с запахом его собственного отчаяния, и это было похоже на вдыхание яда. Сладкого, смертельного. - Приди ко мне снова, — умолял он тишину, сжимая ткань так, что пальцы онемели. — Я знаю, что ты всего лишь сон. Лишь порождение моего безумия. Но приди. Я вытерплю любую боль, лишь бы снова увидеть тебя. И он приходил. Каждую ночь. С теми же изумрудными глазами, полными той же боли. Дверь скрипнула. Том не обернулся. Он лишь почувствовал, как магия в комнате сгустилась и зазвучала на новой, тревожной ноте. Кровать прогнулась под чьим-то весом. Реддл замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть видение. И тогда он почувствовал это.

Т9 - Ода нашей любви

Тёплое дыхание на своей шее. И запах. Настоящий, живой запах лаванды и дождя, который не стирается из памяти. Не призрачный отголосок, а реальность. Сердце замерло, а затем забилось в бешеном ритме. Он медленно, боясь разрушить хрустальную иллюзию, приоткрыл веки. И увидел его. Не смутный образ, не туманная тень. А Гарри. Настоящего. Его кожа была бледной, под глазами залегли тёмные тени, но глаза… его изумрудные глаза смотрели на мужчину с такой бездонной тоской, что у того в груди всё сжалось в тугой болезненный комок. «Не может быть. Это сон. Это разум играет со мной в самые жестокие игры», — закричало что-то внутри него. Осторожно, словно касаясь чего-то хрупкого и нереального, Поттер протянул руку. Его дрожащие пальцы коснулись свежего шрама на виске Лорда. Прикосновение было живым, тёплым, влажным от слёз, которые беззвучно текли по щекам мужчины. Том аж задохнулся от этого прикосновения. Он прикрыл глаза, пытаясь собрать в кулак остатки самообладания. — Почему ты продолжаешь мне сниться? — его голос звучал хрипло, надломленно, это был голос человека, убитого горем. — За что ты меня так наказываешь? Я ведь… я ведь уже всё понял. Я отпустил тебя. Он открыл глаза, и в них стояла такая бездонная, всепоглощающая боль, что парень всхлипнул. — Но даже если это сон, — Том поднял дрожащую руку и коснулся его щеки, проверяя, не призрак ли перед ним, — останься со мной. Хотя бы ненадолго. Я не... я не знаю, что мне делать без тебя. Его голос сорвался, и из глаз покатилась тяжёлая обжигающая слеза. — Я не знаю, как дышать, когда тебя нет рядом. Каждый вдох — это стекло в лёгких. Каждый вздох — это память о тебе, которую я пытаюсь выдохнуть, но не могу. Я так сильно тебя люблю. Так сильно, что это меня убивает. Он говорил, а слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью на щеке и оставляя на коже солёные дорожки. Он не пытался их смахнуть. Это было наказание, которого он заслуживал. Поттер не выдержал. Он не смог ответить. Вместо слов он наклонился и прижался губами к губам мужа. Поцелуй был соленым от слёз и горьким от боли. В нём не было страсти, лишь отчаянная, всепоглощающая жажда прощения, прикосновений, подтверждения того, что они оба ещё живы. Том вздрогнул, его руки инстинктивно обняли парня и прижали его к себе так сильно, будто он пытался впечатать его в самое сердце, сделать частью себя, чтобы больше никогда не отпускать. Он уткнулся лицом в шею Гарри, глубоко вдыхая знакомый запах, и его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. — Пожалуйста, — он задыхался, слова вырывались прерывисто, сквозь рыдания, — не уходи. Останься. Хотя бы в этом сне. Побудь со мной... мне так больно без тебя. Я не могу... Парень разрыдался в ответ. Он прижался лбом к его груди, плечи затряслись от беззвучных всхлипов. Они лежали, сплетясь воедино, два сломленных существа, тонущих в море взаимной боли и чувства вины, и слёзы текли ручьями, омывая старые раны и открывая новые. — Я здесь, — наконец прошептал Гарри сдавленным, хриплым от слёз голосом. — Я никуда не уйду. Прости меня. Прости… — Молчи, — перебил его Реддл, сжимая в объятиях ещё крепче. — Просто... молчи и будь со мной. Они лежали так, пока слёзы не высохли на их лицах, оставив после себя лишь чувство полного изнеможения и хрупкого, невысказанного перемирия. За окном уже светало, окрашивая комнату в серые тона, но они не замечали наступления утра. Для них всё ещё длилась эта горькая, мучительная ночь, когда два призрака пытались найти утешение в объятиях друг друга. Проснувшись, Том сначала почувствовал пустоту. Ту же боль, которая разрывала грудь каждое утро с тех пор, как Гарри ушёл. Он не спешил открывать глаза — знал, что увидит. Пустую половину кровати. Смятый шёлк. Отсутствие запаха лаванды. Он глубоко вдохнул, но в нос ударил лишь прокисший запах вина и пыли. «Ещё один сон», — подумал он, и его накрыла волна горечи. Третьи сутки. В третий раз он увидел парня — живого, настоящего, с той самой улыбкой, которая когда-то растопила его лёд. Но сейчас… сейчас было хуже. Потому что во сне он оставался. Говорил. Целовал. Он открыл глаза. Комната встретила его всё тем же холодом. Тем же одиночеством. — Гарри... — имя сорвалось с губ шёпотом, как мольба, как проклятие. В груди что-то оборвалось — та самая нить, которая ещё удерживала его на грани безумия. Он сел на край кровати, закрыв лицо ладонями. Пальцы дрожали. «Больше не могу. Я не хочу этого». Голос Тьмы внутри него шептал: «Почему бы не позволить себе умереть? Ты ведь больше не живёшь. Ты лишь тень, которую ненавидишь». Впервые в жизни он согласился. Сейчас ему нужно было только одно — тишина. Бесконечная, спокойная, без этих сонных видений, которые разрывали душу на части. Боль. Она жила в нём своей собственной жизнью — тупая, разрывающая, всепоглощающая. Она пожирала его изнутри, оставляя после себя лишь пепел и пустоту. Он больше не хотел власти. Не хотел бессмертия. Он хотел только одного — чтобы эта агония прекратилась. Чтобы тьма наконец поглотила его целиком и навсегда подарила забвение. Он поднялся с кровати, двигаясь механически, будто его телом управлял кто-то другой. Он подошёл к шкафу, к потайному ящику. Там лежал маленький флакон из тёмного стекла. Смерть. Быстрая, безболезненная, вечная. Его пальцы потянулись к флакону… Скрип. Тихий, едва слышный звук. Половица у двери. Том замер. «Нарцисса…» — подумал он с горькой усмешкой. Пусть. Пусть видит, во что он превратился. Но шаги были слишком лёгкими. Слишком осторожными. И тогда он почувствовал его. Не запах, не звук — вибрацию в самой ткани мироздания. Ту самую, что когда-то заставляла его сердце биться чаще. Он медленно, боясь развеять последнюю иллюзию, обернулся. И мир перевернулся. На полу, перед ним, на коленях сидел Гарри. Настоящий. Не призрак, не порождение больного разума. Его лицо было залито слезами, а глаза — два огромных изумруда, полных такой бездонной муки, что у Реддла перехватило дыхание. Его дрожащая рука потянулась к мужчине. Он отшатнулся, как от удара. — Не может быть… — его голос звучал странно, прерывисто. — Как ты… Это снова сон?

Lolo Zouai - desert rose (slowed /reverb)

— Том, — голос парня был тихим, но в тишине он прозвучал как крик. — Пожалуйста… выслушай меня. Просто выслушай. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось так бешено, что вот-вот готово было разорвать грудную клетку. — Я был под действием Мортении, — начал парень, и слёзы ручьями потекли по его щекам, капая на пол. — Джинни… она спаивала меня. Каждый день. Я не мог говорить. Не мог понять. Но внутри… внутри я кричал. Кричал твоё имя. Умолял тебя услышать меня. Его голос сорвался на надрывный шёпот. — Я никогда не был её. Никогда! Моё тело… оно было не моим. Но моя душа... моя душа всегда принадлежала только тебе. Только тебя я любил. Люблю. Это не связь, Том. Это я. Мужчина сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив кровавые полумесяцы. Он видел правду в его глазах. Видел ту самую боль, которая пожирала и его самого. Но страх, обида, ярость — всё ещё мертвой хваткой цеплялись за него. — Ты лжёшь, — прошипел он, но в голосе уже не было прежней уверенности, лишь хрупкая, почти детская надежда. Поттер покачал головой, его улыбка была печальной и беззащитной. — «Я» люблю тебя. Помнишь? «Ты только мой, а я — твой. Всегда и навечно». Эти слова, произнесённые когда-то в пылу страсти, теперь прозвучали как клятва. Как приговор. Реддл почувствовал, как что-то в нём трещит, ломается, рассыпается в прах. — Почему… почему ты не сказал мне раньше? — его голос дрогнул, в горле встал ком. — Ты не дал мне шанса! — воскликнул Гарри, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. — Ты оттолкнул меня! Разорвал всё, прежде чем я смог сказать хоть слово! Он замолчал, тяжело дыша. Затем поднялся на ноги и взял мужчину за руку. Его прикосновение было тёплым, живым, таким реальным, что тот вздрогнул. — Но это не главное, — прошептал Поттер, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу тебе кое-что показать. Он медленно приподнял свой свитер. Том замер. Его взгляд упал на округлый, гладкий живот. — Прикоснись, — попросил Гарри дрожащим голосом. — Пожалуйста. Лорд, затаив дыхание, протянул дрожащую руку и коснулся кожи. Она была тёплой, живой, пульсирующей под его пальцами. И тогда он почувствовал это. Пинок. Яркий, сильный, безошибочный. Приветствие. Знак жизни. Их жизни. Реддл отшатнулся, как от ожога. Его глаза расширились от неверия, потрясения и внезапно нахлынувшей сокрушительной волны любви. — Не может быть… — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Гарри… это… — Да, — парень улыбнулся сквозь слёзы, на его лице смешались счастье и боль. — Это наша дочь. Твоя и моя. Что-то в Томе надломилось. Стена, которую он возводил вокруг своего сердца, рухнула в одно мгновение. Он упал на колени перед мужем, обхватил руками живот и прижался лбом. Из его груди вырвались глухие, надрывные рыдания — слёзы, которые он копил: боль, одиночество, страх и… облегчение. — Прости... — он задыхался, слова тонули в рыданиях. — Прости меня... Я не знал... Я думал, что потерял тебя... потерял вас обоих... Гарри опустился рядом с ним, обнял и прижал к себе так крепко, боясь отпустить. — Ты никогда нас не терял, — прошептал он, уткнувшись ему в волосы. — Мы всегда были с тобой. Всегда. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, два сломленных, искалеченных судьбой человека, которые нашли друг в друге то, что так отчаянно искали: прощение, надежду и любовь, сильнее смерти, сильнее боли, сильнее всех проклятий на свете. И когда дочь вновь толкнула его изнутри, Том понял — это не конец.