Merlo.

Чанхён снова опустился на колени рядом с телом судьи, как ювелир, вернувшийся к недоделанному камню. Пальцы осторожно разжали челюсти мертвеца. Плотные губы слегка поддались. Слишком глубокий, почти гематомный оттенок, чтобы быть следом от соуса. Это была винная пигментация, плотная, как застывший чернильный штрих. Чанхён наклонился ближе и втянул воздух медленным, вымеренным вдохом, вынюхивая правду сквозь остатки трапезы. Густой аромат винограда и дубовых бочек мягко проник в нос, но под ним — пружинил иной, куда более резкий слой. Лёгкая едкость, едва уловимая металлическая нота. «Горький миндаль», — мелькнуло в его памяти. Не запах самого миндаля, а цианистое эхо, та химическая тень, что остаётся в памяти тех, кто хотя бы раз лицезрел смерть от этого яда. Чанхён выпрямился и скользнул взглядом по сервировке. Семь блюд, семь столов. Разные текстуры, разная подача, разные почерки поваров. Но… в каждом — вино Merlo не как случайный штрих, а как обязательный компонент. Общий ингредиент. В его памяти шевельнулся старый эпизод: дело, где яд ввели не в основное блюдо, а в общий соус для всех гостей. Тогда это был соус тартар. Сегодня… возможно ли, что это вино? Чанхён ещё раз взглянул на застывшее лицо Хан Джонмуна. Если его догадка верна — кто-то из этих семерых готовил сегодня не с целью победить, а убийства.

***

Сыну вызвал полицию. Люди говорили вполголоса, словно опасались, что слова могут упасть в кастрюли и испортить вкус блюд, оставшихся на столах. Чанхён прошелся вдоль столов с видом человека, который не ищет, а ожидает, когда нужная деталь сама бросится ему в глаза. На рабочем месте Ким Сокджина, аккуратном до педантизма, на светлой разделочной доске темнело крошечное розовое пятно. Для повара, чей стол выглядел как рекламный буклет, эта клякса была как бельмо на глазу — чужеродная, неубранная, почти вызывающая. На столе Юнги Чанхён заметил пипетку, расположенную не в контейнере с прочей кухонной утварью, а отдельно. Так поступают с предметами, к которым неприятно прикасаться, вынесенными за пределы привычного порядка. У Хосока возле ножей лежал сложенный вдвое носовой платок, на котором виднелись пятна, которые могли быть и от сока цитрусов или от… слёз? Намджун, судя по всему, в какой-то момент проводил измерения — на столе лежал блокнот с формулами. Чимин оставил фартук на стуле. На его подоле виднелась глубокая, густая капля красного вина. У Тэхёна бутылка Merlo стояла на видном месте, как выставочный трофей. Чонгук же, наоборот, отставил свою на дальнюю полку. Почти пустой графин выглядел так, будто он хотел дистанцироваться не только от вина, но и от самого факта его присутствия. Чанхён нахмурился. — Удивительно, — отметил он про себя, медленно смакуя мысль. — Один и тот же ингредиент, как общая нота в оркестре… Но каждый из них сыграл её по-своему. Так, словно вино Merlo было не просто обязательным условием финала, а отражением их натуры. — Никто не покидает здание, — твёрдо произнёс директор Хан Сыну, поворачиваясь к поварам. — Мы вызвали криминалистов из города. До их прибытия — ни шагу отсюда. Он подошёл ближе, и Чанхён ощутил его запах — смесь одеколона и тревоги. — Друг мой, мне понадобится твоя помощь со следствием, — сказал Сыну тихо, но с нажимом. — Нужно выяснить, кто убийца. — Я в отставке, — напомнил Чанхён, не отводя взгляда. — В отставке, не на кладбище! — горячо возразил Сыну. — Ты видел больше смертей, чем все находящиеся здесь вместе взятые. И давай честно: разве тебе не любопытно? Любопытно, — признал про себя Чанхён. — Ещё недавно это место было полно жизни, а теперь оно походит на театральную сцену после финального аккорда, где актёры застыли в позах, а зритель не решается хлопнуть в ладони. И среди этих декораций — семь бутылок, наполненные красным вином Merlo. Обязательный ингредиент финала. — Я подозреваю, что Джонмуна отравили, — тихо произнес Чанхён. — Яд мог попасть в бутылку на любом из этих столов. Или… ещё до того, как она сюда попала. — До финала соревнования? Эта партия вина... — Сыну запнулся, бросив быстрый взгляд на поваров, сгрудившихся в дальнем углу, — Постой, я ведь заказывал её оптом. Одну партию, несколько бутылок. Всё из одного ящика. — Сколько именно? — Семь, по одной на участника, — ответил директор. — Все из одной закупки, прямо с винодельни. — Кто их раскладывал? Сыну замялся, затем нехотя произнёс: — Персонал кухни. Чанхён кивнул. Этот ответ лишь добавил ещё одну карту в расклад, который он держал в уме. — Значит, вино могли отравить ещё до того, как оно сюда попало. Но… — он слегка прищурился, — зачем отравлять все бутылки, если хочешь убить одного человека?.. Чанхён прислонился к колонне и смотрел на поваров не как на людей, а как на страницы книги, где буквы прячут смысл в межстрочных пробелах. Губы Сокджина сжались в тонкую линию, пальцы теребили край фартука. Юнги, засунув руки в карманы, делал вид, что он лишь сторонний наблюдатель. Хосок напряжённо мерил шагами пространство. Намджун, скрестив руки на груди, стоял поодаль от всех. Чимин отводил глаза, ища чем занять руки: он то поправлял волосы, то фартук, разглаживая несуществуюшие складки. Тэхён стоял неподвижно, как статуя, но раз за разом взгляд его возвращался к Чонгуку. А Чонгук растворился в себе, уткнувшись в пол. Никаких лишних движений, полное самоограничение. Так сидят заключённые, когда в камере начинается допрос, ожидая свою очередь. Чанхён задумчиво хмыкнул. В изоляции люди распадаются на составляющие. Одни ломаются, другие сбрасывают маски. И лишь немногие умеют сохранять лицо до конца. Вскоре с улицы донёсся вой сирен. Через несколько секунд в холле раздались тяжёлые, размеренные шаги. Каменный пол гулко отдавал удары каблуков и подошв — шаги людей, которые привыкли входить туда, где уже ничем не пахнет, кроме смерти. В зал вошёл грузный мужчина в тёмном, до колена плаще, который колыхался при каждом его движении. На поясе висела чёрная кобура, на груди — матово поблёскивающее удостоверение в кожаном футляре. — Инспектор Шин Джису, городское управление, — ровно произнёс он, показывая документ директору Хан Сыну. Затем его взгляд задержался на Чанхёне. Губы растянулись в добродушной усмешке. — А я думал, ты закопался в своей отставке, как в окопе, — тихо сказал он, подходя ближе. — Но нет, Чанхён, смерть всё ещё находит тебя, куда бы ты ни сунулся. — Не то слово, — в ответе Чанхёна промелькнуло нечто старое, потёртое, но тёплое — память о годах, когда им доводилось вместе работать над одним сложным делом в одной тихой деревушке. Мужчины обменялись крепким рукопожатием. — Итак, — проговорил Джису, тут же вернув себе холодную рабочую манеру, — показывай, что успел нарыть. Чанхён подвёл его к телу Джонмуна, излагая свою версию про красное Merlo, обязательный ингредиент конкурса, и подозрение на цианид. Джису молча слушал. — Криминалисты уже в пути. Твоя теория про общий ингредиент… логична. Проверим, насколько она смертельна. Полиция заняла позиции без лишней суеты. Один офицер перегородил главный вход, другой — боковую дверь. Третий, с блокнотом и холодным выражением лица, начал собирать имена и паспортные данные всех, кто был в зале. Люди зашевелились, но остались на местах: никто не хотел выглядеть тем, кто первый потянется к выходу. Вскоре прибыли криминалисты. Они действовали с той деловитой сдержанностью, что всегда отличает людей, привыкших смотреть на смерть без дрожи в руках. Худощавый мужчина с узкими глазами присел рядом с телом судьи. Латексные перчатки на его руках чуть поскрипывали при движении. Он осторожно приподнял веки покойного, и в свете ламп мелькнули зрачки — крошечные, как булавочные головки. — Зрачки точечные, — произнёс он. — Похоже на интоксикацию цианистыми соединениями. Джису нахмурился. — Проверить все бутылки вина. Сейчас же. Каждую бутылку Merlo поднимали в латексных перчатках, осматривали стекло и горлышко, изучали пробки. Несколько миллилитров вина из каждой переливали в отдельные стерильные пробирки с маркировкой времени и номера участника. Вино в тонких струйках стекало в прозрачное стекло, и каждый раз Чанхён ловил себя на том, что звук этот странно напоминал капание воды в пустом доме. Повара стояли в стороне. В их позах и лицах было всё — и обида, и страх, и молчаливое отрицание. Через двадцать минут тот же худощавый криминалист вернулся. В руках он нёс прозрачный пакет с пробкой, на внутренней стороне которой темнело едва заметное пятно. Лёгкое покачивание при ходьбе заставляло пробирки в пластиковом лотке позвякивать — тихо, но так, что этот звук впивался в нервы. — На внутренней поверхности обнаружен цианид, — отчётливо произнёс он. — Пробка из бутылки участника номер один. Ким Сокджин. Кто-то неловко кашлянул, кто-то шумно втянул воздух, а потом всё стихло. Воздух стал вязким настолько, что его можно было резать ножом. Чанхён и Джису обменялись быстрым, коротким взглядом. Инспектор медленно повернулся к Сокджину. Повар смотрел на него в упор. Чанхён, наблюдая со стороны, отметил, как у Сокджина напряглись мышцы челюсти, однако он не шелохнулся, даже когда взгляд Джису стал жёстче, пронзительнее, как у хищника, который решил проверить добычу на прочность. Джису слегка прищурился. — Значит с него и начнем допрос.