Merlo.

Шли годы. Юнги сменил несколько ресторанов — маленькие семейные заведения, модные точки с претензией на высокую кухню, даже пару сетевых проектов, где больше думали о презентации блюд, чем о вкусе. Везде он задерживался ненадолго. Сначала это было похоже на поиски: может, там, на новой кухне, в другом городе, его ждёт то, что он потерял? Но с каждым новым увольнением всё становилось яснее — не ждёт. Юнги понимал: дело не в кухне, не в условиях, не в меню. Дело в том, что каждый запах, каждый соус, каждый обугленный до золотистого цвета лук напоминал ему о нём. Сокджин бесследно исчез той ночью. Ни звонка, ни сообщения, ничего. Номер его телефона Юнги так и не удалил. Пальцы несколько раз зависали над кнопкой вызова. Особенно по ночам, когда Мин возвращался с работы и опустошал в одиночестве очереднюю бутылку спиртного. И тем не менее он не звонил. Страх услышать равнодушное «больше не звони сюда» был сильнее. Что если Сокджин уже давно живёт другой жизнью, и нет там места для меня? Легче было хранить иллюзию, чем раз и навсегда услышать приговор. Дни сменяли недели, недели — месяцы. Календарь переворачивался, а внутри Юнги ничего не менялось. Он всё меньше хотел продолжать готовить. Кухня, которой он когда-то жадно жил, стала похожа на больное воспоминание. Но уйти он тоже не мог — готовка была последней связью с тем, что у них с Сокджином было. Последним любимым делом. — Любимый… — иногда шептал Юнги, поднося к губам очередной стакан. Думая о любви, Юнги больше не вспоминал о еде. Вместо этого в мыслях возникал Сокджин. Мин давно перестал отрицать очевидное. За эти годы он смирился с тем, что Сокджин поселился в его сердце, и, похоже, уже навсегда. Юнги хотел вспоминать его улыбку, его смех, его мягкий голос, когда тот отдавал короткие указания на кухне. Но чаще всего память подсовывала другое: безжизненные глаза Сокджина той ночью. Юнги до сих пор видел перед собой лицо шефа, разбитое словами Хан Джонмуна. Мин даже прочел рецензии Джонмуна о других ресторанах и понял, что он ломает одинаково всех, выставляя себя вершителем судеб. Юнги не мог понять, как такой человек имеет право на влияние. Как земля вообще носит его. Со временем в Юнги осели только две эмоции: любовь к Сокджину и ненависть к Джонмуну.

***

Очередное увольнение прошло почти механически. Юнги давно уже не держался за места. Снял фартук, сложил ножи в кожаный чехол, протянул заявление. Ни сожаления, ни облегчения — пустота. Владелец покрутил в руках бумагу. — Жаль, Мин. У тебя талант, но ты так и не задерживаешься нигде. Юнги пожал плечами. — А знаешь, — хозяин чуть прищурился, — у меня есть один знакомый, профессиональный баскетболист. Его жена недавно родила, и он ищет личного повара в дом. Юнги какое-то время молчал. Дом, семья, чужая жизнь. Это не ресторан, не гонка за звёздами Мишлен, не бессонные ночи в паре шагов от плиты. Но и не та кухня, где каждое блюдо больно напоминало о Сокджине. — Попробуешь? — спросил владелец. Юнги никогда не мечтал готовить для чьей-то семьи. Ему казалось это слишком… интимным, слишком чужим. Но сейчас? Может, именно это ему и нужно — уйти из ресторанной суеты, где каждый шорох ассоциировался с прошлым. — Хорошо.

***

Юнги впервые переступил порог их дома в конце весны. Большие окна, светлый зал, детский плач где-то наверху. Это место не было похоже ни на один ресторан, в которых он успел поработать. Чхве Ушик встретил его крепким рукопожатием. — Спасибо, что согласились, Юнги-щи. Мне важно, чтобы дома всегда была здоровая и вкусная еда. Я часто в разъездах, а жена устает одна с малышом. Юнги кивнул. Чхве Суюн появилась чуть позже, с ребёнком на руках. Молодая женщина с мягкими чертами лица устало улыбнулась. — Добро пожаловать, Юнги-щи, — сказала она просто. Юнги ответил так же просто: — Спасибо. Он и сам не заметил, как втянулся в этот новый ритм. Утро начиналось с запаха кофе и лёгкой каши. Днём он колдовал над более сытными блюдами, к вечеру готовил легкие ужины и перекусы. Здесь никто не требовал изысков, никто не сравнивал его тарелку с «мертвым музеем вкусов». Здесь еда была просто едой. Поначалу Юнги ждал вопросов, расспросов, любопытных взглядов. Но ни Суюн, ни Ушик не лезли в его жизнь. Не спрашивали, где он раньше работал, почему ушёл, что у него на душе. Они принимали его молчание как данность, и от этого Мину было легче дышать. — Я скоро уеду на неделю, — заявил Ушик однажды вечером, собирая спортивную сумку. — Турнир, несколько игр подряд. Суюн не очень любит оставаться одна в доме…Камеры везде есть, но всё равно.. Не могли бы вы пожить у нас? Конечно, я доплачу. Юнги пожал плечами. — Ладно. И вот, спустя пару дней, он поселился в гостевой комнате, в доме, который на это время перестал быть просто местом работы. Суюн поблагодарила его. — Спасибо, что согласились… — Всё в порядке. Они по-прежнему говорили мало. Несколько фраз за ужином, несколько слов утром. Но всё изменилось той ночью, когда раздавшийся из детской крик буквально разорвал воздух. Малыш Кихен плакал так, будто весь мир рухнул на его маленькие плечи. Минуты пронзительного плача тянулись мучительно долго. Юнги не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Он слышал, как Суюн бродит по комнате, как всхлипывает сама, укачивая ребёнка. Этот звук был не менее мучительным, чем плач младенца. В конце концов он поднялся, накинул толстовку и направился в детскую. Постучал и, услышав слабое «да», вошёл. Суюн сидела на краю кровати, с красными глазами, покачивая малыша. — Простите, мы вас разбудили?… — виновато заговорила она. — Он плачет уже третий час, я не знаю, что ему нужно… — Всё в порядке, — мягко перебил её Юнги. — Такое случается. Давайте я попробую. Она, смутившись, протянула ему ребёнка. Стоило малышу оказаться у Юнги на руках, как уже через несколько минут ребёнок прижался к его груди и начал тихо сопеть. Суюн, глядя на них, облегченно вздохнула: — Спасибо вам. Я… я только на полчасика глаза закрою, ладно?.. Юнги кивнул. — Отдохните. Через несколько минут женщина уже спала, свернувшись калачиком. Юнги же устроился в кресле-качалке с ребёнком на руках. За окном светила луна, и на фоне этого света личико Кихена казалось почти кукольным. Почти таким же красивым, как у... Сердце Юнги снова заныло. Воспоминания вновь накатили холодной волной: как они вместе спорили о соусе, как Сокджин смеялся, подшучивая над ним, как его голос звенел в кухонной суете, как он стоял на краю террасы, перед прыжком в холодную воду. Юнги зажмурился, запрокинув голову назад. Почему-то именно этот мир — мягкий, домашний, наполненный сонным дыханием младенца — делал воспоминания о Сокджине болезненными. Сокджин… где вы теперь? Готовите ли всё ещё? Или ушли совсем из кухни? А может… вы уже женились? Может, у вас уже есть жена, ребёнок? Может, вы вот так же, как я сейчас, убаюкиваете ребёнка, и он когда-нибудь назовет вас отцом?.. Пелена слёз застилает взор. Они катятся по щекам, падают на подбородок и стекают вниз. Мин запрокидывает голову, чтобы капли не попали на ребёнка, но пара слезинок впитываются в мягкую ткань крошечного комбинезона. Внезапно тёплая ладонь касается его щеки. Юнги поднимает взгляд. Перед ним стоит Суюн. Видимо, она проснулась, как и обещала, через полчаса. Она берёт Кихена с его рук и укладывает в кроватку. Затем оборачивается к Юнги. — Пойдёмте. Они спустились на кухню. Суюн молча зажигает свет, достает заварку, чашки и ставит чайник. Юнги садится за стол, положив руки на колени. Он ждёт вопросов. «Почему вы плакали?» «Кого вы потеряли?» «О ком думаете?» Но Суюн молчит. Когда чайник закипел, она осторожно заливает заварку, разлив напиток по чашкам. Юнги тихо поблагодарит: — Спасибо. Она молча кивает, сев напротив. Пар медленно поднимается вверх, растворяя остатки тяжёлых мыслей. — Спасибо вам… за то, что помогли с Кихёном. Юнги пожимает плечами, не поднимая взгляда от чая. — Это пустяк. — Нет, — покачала она головой. — Совсем не пустяк. Кихён… не первый мой ребёнок. Юнги смотрит на неё. Суюн слабо улыбается. — Первый умер в утробе. Ему было всего шесть месяцев. Слова падают на пол, разлетевшись осколками. Юнги не знает, что сказать. — Мне жаль. Суюн ожидала именно этих простых слов. — То было тяжёлое время, — продолжает она. — Ушик был рядом, но вскоре он был вынужден уехать на игру. И я осталась одна. Не могла спать. Весь дом напоминал о ребёнке, которого я так и не смогла родить. Ведь даже я сама… была его домом. Юнги не перебивает. А Суюн продолжает: — Я думала, что никогда не смогу оправиться. Всё казалось бессмысленным. Зачем готовить? Зачем вставать по утрам? Зачем вообще жить, если внутри меня умер целый мир? Но потом… — Суюн вновь улыбнулась, не скрывая, что улыбка даётся ей тяжело. — Потом я поняла: если я останусь в этой тьме, то мой малыш так и останется лишь болезненным воспоминанием. А я ведь любила его. И, наверное, он хотел бы, чтобы я жила. Смогла смеяться, радоваться… хотя бы иногда. Ради него. Ради тех, кто рядом. Её пальцы медленно обводят чашку по ободку. — Поэтому я стараюсь. Я смеюсь, когда Ушик рассказывает свои нелепые истории. Я пою Кихёну колыбельные. Я рисую, танцую, пою, пускай плохо, неумело, неуклюже, но я пытаюсь. Юнги почувствовал, как внутри зашевелилось то, что он годами старался задавить — тоска, вина, нежность, отчаяние. Суюн говорила простые вещи, но они отзывались в нём эхом, потому что он тоже слишком долго жил в прошлом, слишком долго скорбел по тем дням, когда Сокджин был рядом. — Знаете, Юнги-щи… горевать — это правильно. Скорбь — это доказательство, что мы любили. Но… — Суюн на секунду замолчала, опустив взгляд в тёмную гладь своего чая, — не стоит скорбеть всю жизнь, пока сама жизнь проходит мимо. Она подняла глаза и добавила уже более уверенно: — Я слишком долго держалась за болезненные мысли о потере, но… это только разрушало меня. А ведь память о любимых можно хранить иначе: в улыбке, в том, что вы продолжаете делать то, что любили вместе с тем человеком. Я верю, что те, кого мы потеряли, хотели бы именно этого. Она улыбнулась, не скрывая печали в глазах, но теперь в этой улыбке Юнги разглядел свет. — Мой любимый человек…не умер, — Мин сглотнул. — Он просто исчез из моей жизни. А ещё… он мужчина. Юнги не знал, зачем это сказал. Может, хотел испытать её. Может, впервые хотел вслух признаться хотя бы кому-то. Но в глазах Суюн не было ни удивления, ни осуждения. — Расскажите о нём.

*

— Иногда я думаю… может, он больше даже не готовит. А ведь это было единственной нитью, что связывала нас. И если он бросил готовку… — Юнги тяжело вздохнул, — значит, больше ничего нас не связывает. Он провёл рукой по лицу. — Иногда я думаю… — Мин глухо усмехнулся, и в этом смехе не было радости, только горечь, — может, он женился. На какой-нибудь женщине. Может он уже стал отцом. И, может, он тоже укачивает его на руках… так же, как я сегодня укачивал Кихена. Юнги судорожно сглотнул. — И мне от этих мыслей так больно… будто я сам себе сердце вырываю. Суюн какое-то время молчала, наблюдая, как Юнги упрямо сдерживает слёзы. — Скажите… на него много женщин обращали внимание? — Да. Постоянно. Официантки, посетительницы.. Но он с ними не флиртовал. Никогда. Он словно не замечал их. — Тогда я не думаю, что он женился, — ответила Суюн. Юнги моргнул. — Почему…? — Потому что мужчины, которые легко поддаются вниманию женщин, рано или поздно находят себе пару. Они играют в этот танец, ищут. Но если он всё это время оставался равнодушным… значит, его сердце не так просто завоевать. Юнги затаил дыхание. Ему показалось, что слова Суюн звучат так, будто она оборачивает его самые сокровенные, ранимые мысли в пушистое одеяло. Она продолжила чуть мягче: — Когда человек не откликается на сотни улыбок и взглядов, это говорит о том, что он не свяжет свою жизнь с первой встречной. Или с первым встречным. Юнги хотелось верить. Хотелось до боли. Но он боялся. — Мне кажется, вам стоит хотя бы попробовать выйти с ним на контакт. Не гадать, а просто… узнать. — А если… если всё окажется именно так, как я боюсь? Если он уже давно живёт другой жизнью? — в голосе Мина послышалась почти детская беспомощность. Суюн мягко улыбнулась. — А если нет? Вы же всё равно ничего не знаете, но сами себя сжигаете изнутри. Может, он не женился. Может, он продолжает готовить. Может… он тоже думает о вас. А вы тут надумали себе самые страшные варианты и сгораете в них. Юнги опустил голову. — Я боюсь, — глухо признался он. Суюн вздохнула, откинулась на спинку стула и на секунду закрыла глаза. Потом с тихим «ладно…» поджала губы. — Хорошо. Раз уж вы сами не решаетесь, я попробую помочь. Постараюсь узнать что-нибудь о нём. Юнги удивлённо вскинул голову: — Как? В глазах Суюн мелькнула хитрая искорка. — Ну… это уже женские секреты. Так. Какое у него полное имя?

***

После той ночи на кухне за чашкой чая взаимоотношения между Юнги и Суюн плавно перетекли из просто рабочих в дружеские. Юнги понял, что она та ещё болтушка. Суюн комментировала всё подряд: моду, соседей, детские привычки Кихена, рассказывала истории из прошлого, а Юнги слушал, иногда кивал, иногда улыбался. Малыш Кихен тоже привык к нему. Суюн без зазрения совести подсовывала Кихена Юнги на руки, когда хотела поспать или принять душ. И ребёнок не капризничал. Юнги даже подловчился держать его на руках так, чтобы можно было одновременно мешать суп. Однажды он даже словил себя на мысли, что впервые за последние пару лет готовка перестала приносить боль. Но Сокджину Мин так и не позвонил. Суюн тоже ничего не говорила — Юнги думал, что она и забыла о своём обещании. До утра пятницы, когда она сбежала по лестнице вниз и буквально ворвалась на кухню. — Юнги-щи! Он не женат! Юнги замер. — …Что? — Ваш Сокджин! — глаза Суюн сияли. — Он не женат. И не встречается ни с кем! Юнги стоял, глядя на неё, как человек, у которого земля ушла из-под ног. — Правда? Суюн оживлённо закивала, горделиво опираясь о косяк двери. — Правда-правда. — Как… вы узнали? Она самодовольно хмыкнула. — Видите ли… у меня есть тётя в Пусане. Она работает на железнодорожной станции. Я написала ей, попросила проверить по архивам: выезжал ли кто-то по имени Ким Сокджин в тот год, когда вы сказали, что он исчез. Тётя, конечно, сперва удивилась, но я сказала, что ищу для… э-э, знакомого. Пришлось, конечно, полистать записи, но она нашла. Он действительно уезжал — на поезде, в Сонджу. Юнги замер, ощущая, как от одного этого слова — Сонджу — в груди с новой силой всколыхнулась боль и надежда одновременно. — А потом? — выдавил он. Суюн лукаво прищурилась. — Потом я написала своей подруге-журналистке в Сонджу. Она умеет находить нужных людей. Сказала ей: ищи шеф-повара Ким Сокджина. И вот что: он и правда работает в ресторане. Называется Soul. И, самое главное — он один. Ни жены, ни семьи. Даже слухов никаких. Юнги медленно опустился на стул. — …Значит… он… всё ещё… Суюн широко улыбнулась и закончила за него: — Всё ещё свободен. Действуйте, Юнги-щи.

*

Вечером Ушик наконец вернулся после недельной поездки на профессиональную игру. Юнги попрощался с ним и Суюн до понедельника. Он оставил для них заготовки на субботу и воскресенье, тщательно продумав каждый прием пищи для маленькой семьи, словно в этих заботах находя некое временное успокоение. Вернувшись к себе домой уже поздней ночью, Юнги включил ночник в коридоре, и сел на край кровати. Позвонить сейчас? Может, завтра? Да… завтра точно позвоню… Юнги отключил свет, лег под одеяло и попытался уснуть, но сон не приходил. Мысли метались, сердце то учащалось, то сжималось от неизвестности, тревоги и надежды. Спустя некоторое время он всё же провалился в сон. В 02:14 тишину разорвал резкий звук звонка. Юнги сонно прищурившись, взял телефон и увидел на экране имя…

Шеф Ким.

Телефон чуть не выскользнул из его рук. Тело замерло между страхом, что это не реальность, и надеждой, что всё-таки это правда. И лишь через несколько долгих секунд, сделав глубокий вдох, он ответил на звонок. — Алло? — Привет, Юнги. Сердце Юнги забилось сильнее. В голове пронеслись тысячи мыслей, но тело всё ещё сковывал ледяной страх, смешанный с невероятной радостью. Все годы одиночества, все ночи без сна, воспоминания о каждом взгляде, каждом жесте Сокджина — все это обрушилось на него одним валом. — Шеф? Это… вы? Не обманет ли голос меня, не растворится ли он вновь? — Прости, я разбудил тебя? — …Да. Но… Я рад вашему звонку. Тишина повисла, густая, как ночь за окном. Дыхание Сокджина в трубке кажется теплее любого солнца, которое Юнги видел за эти годы. — Почему вы вдруг позвонили?.. Сокджин тихо смеётся, и Юнги чувствует, как что-то внутри щёлкает, как давно забытая музыка. — Даже не знаю. Наверное… хотел услышать твой голос. Внутри всё кипит. Я бы мог сказать вам всё, что копилось в груди годами: как скучал, как любил, как ночи без сна наполнялись воспоминаниями о вас. Но вместо этого Мин просто слушает, затаив дыхание. — Вы сейчас пьяны, не так ли, шеф? — Немного. Сегодня день рождения у хозяина ресторана. Отмечали прямо тут. Юнги чувствует, как его сердце сжимается. Каждое слово Сокджина — это жизнь, которая продолжалась без него, и он одновременно счастлив и мучительно одинок. — Ресторана? Так вы… всё ещё готовите? Юнги вспоминает утро сегодняшнего дня, когда Суюн, с гордостью сообщила ему, что Сокджин всё ещё готовит в Сонджу. И вот теперь он слышит те же слова из уст самого Сокджина. Сердце сжимается от странного сочетания радости и лёгкой вины. — Да. В Сонджу. Ресторан Soul. Не такое престижное, как Noble. Но… уютное. Я уже знаю это… но.. пусть он думает, что это для меня новость. — Я рад за вас, шеф. Правда рад. Слёзы подступают к глазам, но Мин сдерживает их, плотно поджимая губы. Не сейчас. — А ты… всё ещё работаешь в Noble? Кто там теперь шеф? Из горла вырывается короткий смешок. — Не знаю. Я ушёл вскоре после вас. — Ушёл? Но почему?.. Это же престижное место. Ты бы построил отличную карьеру! Юнги печально улыбается. Без вас это всё не имеет значения. — Хах… Зачем мне этот престиж, если там не будет моего шефа? Сокджин не торопится отвечать. — И где ты теперь? — Устроился личным поваром в доме одного баскетболиста. Готовлю ему и семье. Пять дней в неделю. — Серьёзно? Ты, лучший су-шеф, которого я когда-либо видел, ушёл из элитной кухни… в дом к спортсмену? Юнги слушает каждое слово, чувствуя, как тепло медленно растекается по груди. Он мог бы рассказать обо всем, что копилось годами, но вместо этого молчит, слушает и чувствует, как прошлое и настоящее переплетаются. — А что? Довольно спокойная работа. Никто не проводит проверки, не подсовывает заказы в последний момент. Люди едят и благодарят. Всё просто. Сколько лет прошло с тех пор, как Сокджин исчез из его жизни… И всё же Юнги скучал каждую минуту. И это чувство не угасло. Любовь — тихая, прячающаяся за рутиной и долгими днями, — всё ещё живет в его груди, словно тлеющий огонь, который нельзя задуть ни годами, ни расстоянием. — Я скучал по вам. — Я тоже. Слова ложатся тяжёлым, сладостным грузом на сердце Юнги. Каждое слово, каждая пауза, каждый вздох в трубке — как мост через годы разлуки. — У меня теперь другой су-шеф. Хороший парень. Послушный. Но… он не сравнится с тобой. Юнги улыбается про себя, тихо смеясь в трубку. Это льстит. — Знаешь, Юнги, ты заслуживаешь большего, чем готовить кому-то ежедневные завтраки, обеды и ужины. — Меня всё устраивает. И эта работа оставляет силы… на другое. — На что? — На то, чтобы вот так… ждать звонка от вас. Я хотел бы сказать вам намного больше. Сказать, что каждый день, вдали от вас, я скучаю. Каждую ночь, когда ложусь спать один, я думаю о вас, о вашем смехе, о том, как вы живёте, как существуете в этом мире, который стал холоднее без вас рядом. Мне хочется кричать, чтобы мир услышал, что вы смысл моей жизни, что без вас воздух кажется плотным и тяжёлым, что каждый вдох — попытка сохранить ваше присутствие в моей груди. Я хочу признаться, что люблю вас — громко, до боли, до дрожи, чтобы каждый звук этого признания резонировал в вашем сердце, как будто я пытаюсь вернуть всё, что мы потеряли. — Спасибо, что ответил на звонок. Я думал, ты уже давно стёр мой номер. — Я бы никогда этого не сделал, шеф. Никогда. Даже тогда, когда казалось, что не смогу больше выдержать боль, даже когда дни тянулись серой лентой и все воспоминания резали кожу, я берег вашу связь со мной, ваше имя на экране, как тайный маяк, как единственную ниточку, что связывает меня с вами. — Тогда, может… я позвоню тебе ещё как-нибудь? — Звоните. В любое время. — Спокойной ночи, Юнги. — Доброй ночи, шеф. И… не пропадайте больше.