Merlo.

После того ночного звонка жизнь Юнги обрела новый смысл. В понедельник, рассказывая Суюн о том, что Сокджин сам позвонил, он сиял так, будто выиграл чемпионат. И когда Мин увидел, как она ахнула, а потом с искренней радостью воскликнула: «Я знала, что он появится в вашей жизни снова!», — Юнги поймал себя на мысли, что эта женщина радуется даже больше него. Она больше не спрашивала ничего лишнего, не давила, только с тех пор взяла за привычку поддразнивать: — Ну что, шеф снова звонил? А Юнги отвечал, отводя взгляд, но улыбка предательски тянулась на губах. Через несколько дней Сокджин позвонил снова. Потом — Юнги. И вот уже привычкой стало, что каждый вечер кто-то из них ждал звонка. Они говорили обо всём. Сокджин — о работе, о новых блюдах, о назойливых посетителях. Юнги — о своих экспериментах, о семье Чхве, о мелочах, которые делали дни теплее. Иногда разговоры уходили в философию, иногда — в пустяки. Но для Юнги каждое слово имело вес. Даже если они спорили, даже если Ким ворчал — Мин был счастлив, как никогда.

***

— Представляешь, владелец хочет внести в меню новые блюда. Что-то «свежее, современное», как он это называет. А ресторан всегда придерживался классики. Это его душа, его стиль, его стержень! Юнги улыбался, слушая в трубке его привычно возмущённый тон. — И что? Не вижу в этом ничего ужасного. Люди хотят новизны. Надо подстраиваться под спрос. Мин специально поддразнил. Как же ему нравилось это делать — слегка задевать Сокджина, чтобы вывести на очередной спор. — Подстраиваться? Где уважение к классике, к традиции, к тому, что проверено временем? Юнги, закатив глаза, усмехнулся. Вот он, мой шеф. Такой же упрямый, как прежде. — Ха. Классика классикой, но если из года в год постоянно готовить одно и то же, это превращается в музей, а не в ресторан. Мин почти услышал, как Сокджин приподнялся, словно спорил с ним лицом к лицу. Внутри Юнги сладко кольнуло: Боже, как же я скучал по этим спорам. — Ты ничего не понимаешь, Юнги, классика — это основа! Юнги едва сдержал смешок. Шеф и его основы… наверняка его лицо сейчас — красное от упрямства. — Авангард ничем не хуже. Если люди хотят пену из базилика на стейке, пусть получают. — Пена из базилика на стейке? Это издевательство над продуктом! Юнги ухмыльнулся. Вот так, я и довёл его до точки. Всё, как раньше. — С каждым годом вы всё больше становитесь похожи на упрямого дедушку с устаревшими принципами, шеф. — А тебе, как всегда, лишь бы поспорить. Юнги рассмеялся. Смех вышел звонким, чистым, и даже самому себе он показался неожиданным. Так и проходили их вечера. То в спорах о рецептах, то в разговорах о фильме, который «оказался совсем ни о чём». Юнги ловил себя на том, что ждёт звонков, как праздника. Что ложится спать с улыбкой. Что утром просыпается уже с предвкушением ночи, когда на экране телефона наконец загорится любимое Сокджин.

***

— Снова не спится, шеф? К удивлению Юнги, Сокджин рассказал о предложении владельца ресторана поучаствовать в кулинарном конкурсе. А судьей был выбран Хан Джонмун. Юнги замолчал. Тот самый Джонмун? Ублюдок, из-за которого Сокджин когда-то чуть не убил себя?! — Вы будете участвовать? В трубке повисла пауза. Сокджин молчал слишком долго, и Юнги почти слышал, как тот взвешивает каждое слово. — Не знаю. Но… это неплохой шанс показать ему, что я всё ещё готовлю. Что я не сдался. Юнги чувствовал, как в груди поднимается странная смесь гордости и жалости. Хотелось обнять его, сказать, что ему не нужно ничего доказывать. Но Мин проглотил эту мысль. — Думаю, вы должны попробовать. И, чтобы скрыть излишнее волнение, добавил в голос насмешливую нотку: — Вы собираетесь готовить только классику, да? Юнги знал ответ. И всё равно ждал. Хотел снова услышать эту непоколебимую уверенность. Сокджин усмехнулся: — Конечно. А как иначе? Тепло пробежало по телу. Этот знакомый тон, полный смеси гордости и упрямства, был ему так привычен. — Не хотите попробовать что-то новое? — поддел Юнги, улыбнувшись в темноте своей комнаты. — Это не поможет победить. Юнги закатил глаза. Вот упрямец… как будто сам бог назначил классику единственной истиной. И всё равно ему нравилось слышать это. — Поможет, — бросил он. А затем услышал в трубке старую, давно забытую игривость Сокджина, от которой сердце пропустило удар. — Тогда докажи это. Прими участие и покажи мне, что авангард лучше классики. Юнги замер. Это прозвучало как приглашение… и как признание в том, что он всё ещё видит в нём соперника, равного, настоящего. Глаза предательски защипало. — А знаете, шеф… думаю, я и правда поучаствую.

***

Несколько дней Юнги ходил сам не свой. Он продолжал работать, готовил для семьи Чхве привычные блюда, но мысли то и дело возвращались к словам Сокджина. — Вы сегодня какой-то задумчивый, Юнги-щи, — заметила однажды Суюн. — О шефе своем думаете? Юнги слегка смутился, но кивнул. — Он сказал, что его приглашают принять участие в кулинарном конкурсе. А Хан Джонмун будет там судьёй. Суюн нахмурилась. — Джонмун? Тот самый мерзавец? — Ага, — вздохнул Юнги. — И Сокджин… предложил мне поучаствовать тоже. Конкурс будет длиться месяц. Четыре недели. В академии Монсол, на окраине Сеула. Юнги ждал её реакции, ждал, что она будет ругать его за авантюрность, за то, что он собирается уехать. Но Суюн улыбнулась. — Так поезжайте. Это отличная возможность. И с заговорщицкой улыбкой добавила: — К тому же… целый месяц вы будете находиться в одном доме с Сокджином. Используйте это время с толком. Юнги ошарашенно моргнул. — Ч-что? — Ну а что? — рассмеялась Суюн. — Уверена, вы сможете влюбить его в себя! Представляю уже эту картину: кухня, огни камер, вы с ним бок о бок. А в финале — не просто победа, а признание в чувствах. Как в дораме! Юнги прикрыл лицо ладонями. — Ладно… Я постараюсь.

***

За окнами тянулись поля в утренней дымке, редкие деревни и полупрозрачный свет серого рассвета. А в салоне частного автобуса стояла вязкая тишина. Мин украдкой косился на сидящего рядом Сокджина. Хотелось одновременно смотреть и прятать глаза. За все эти годы лицо Сокджина не стёрлось из памяти, но реальность оказалась больнее и ярче, чем воспоминания. Он почти не изменился. И всё же кажется другим. Более серьёзным. Более… недосягаемым. Юнги вдруг поймал его взгляд и, чтобы не утонуть в этой тишине, спросил: — Что такое? — Длинные волосы… тебе идут. Мин поспешно потер нос, скрывая неловкость и слишком тёплый румянец. — Спасибо, шеф. На губах Сокджина появилась улыбка. Та самая, которая всегда выбивала Юнги из равновесия. — Не называй меня так здесь. Люди ещё подумают бог весть что. Юнги закатил глаза, больше чтобы спрятать растерянность, чем из-за упрямства. — Ладно, — буркнул он, но тут же чуть тише, мягче добавил: — Сокджин. Произнести любимое имя вслух оказалось труднее, чем он думал. Оно будто застряло в горле, щекотало, жгло, но в то же время давало странное облегчение. Сколько лет я мечтал произнести его так просто, без боли, без страха?.. Сокджин кивнул. — Так лучше. Юнги опустил взгляд. Так лучше? Нет, так — прекрасно.

***

Автобус замедлил ход. В груди было неспокойно, будто за окном они приближались не просто к кулинарной академии, а к какому-то рубежу, после которого всё изменится. Сокджин встал первым. Юнги смотрел на его спину — прямую, собранную, будто выточенную из воли. Он всё такой же. Всегда идёт первым. Юнги последовал за ним. Гравий хрустел под ногами, высокие ворота и строгие линии здания будто смотрели свысока на каждого, кто переступал через них. Поместье Монсол. Даже название такое, будто оно впитывает в себя истории тех, кто здесь готовил. Интересно, какие следы оставим мы? Возле ворот их ждали полный мужчина в деловом костюме и работники академии. Сокджин подошёл первым: — Ким Сокджин, приятно познакомиться. — Хан Сыну. Директор академии Монсол. Добро пожаловать! Юнги сделал шаг вперёд. — Мин Юнги. Рад встрече. — Хан Сыну, взаимно, Юнги-щи. Добро пожаловать в Монсол! Юнги коротко кивнул. Словно я не просто здороваюсь, а подписываю контракт с судьбой. Четыре недели. Четыре недели бок о бок с ним. — Добро пожаловать в академию Монсол. Пройдёмте внутрь! Они двинулись через ворота. Юнги скользил взглядом по высоким колоннам, по каменным стенам. Для кого-то это было просто соревнование, шоу, телевизионный проект. Для него же — иное. Я не просто приехал за победой. Я приехал… за ним. — Господин директор, подъезжает ещё одна машина! Хан Джонмун. Юнги резко обернулся к дороге. — Вот уж не думал, что увижу вас снова. После того отвратительного блюда, что вы мне подали тогда. Юнги краем глаза заметил, как Сокджин опустил взгляд. Снова этот ублюдок. Снова этот человек пытается сломать его словами. Джонмун перевёл взгляд на остальных. — И ты здесь, Ким? Повар из тебя, уверен, ещё хуже, чем критик. Юнги видел, как напряглись плечи Намджуна. Как угасла улыбка Чимина, превратившись в окаменевшую маску. Как Хосок отвёл взгляд в сторону. Как Тэхён и Чонгук почти синхронно метнули в критика взгляды, полные злости. Этот человек словно специально живёт, чтобы ломать чужие судьбы.

*

Поздний вечер спустился на Монсол, укрыв поместье мягкой тьмой. Южный флигель, где поселили участников, выглядел почти чужим: строгие линии стен, тишина коридоров, редкие фонари в саду за окном. Всё это навевало ощущение, будто они оказались внутри старой книги с тяжёлым переплётом и давящей атмосферой. Юнги уже разобрал свои вещи. Его комната через стену. Стоит лишь выйти в коридор — и он совсем рядом. Эта мысль не давала покоя. В груди зудело ощущение, что он должен… что-то сделать. Он вышел из своей комнаты, подошёл к двери напротив. И постучал. Дверь приоткрылась. В полосе тусклого света показался Сокджин. — Не хотите прогуляться? Осмотреть поместье? — тихо спросил Юнги, стараясь, чтобы голос прозвучал непринуждённо. Скажите «да». Пожалуйста, скажите «да». — Не сегодня, — устало покачал головой Сокджин. — Я вымотался. Юнги кивнул. Конечно. Слишком многое случилось за один день. Он стоял, глядя на Сокджина, и видел, как за усталой улыбкой скрывается нечто другое. Боль. Та, что жила в его глазах с того самого момента, как они все увидели Джонмуна. — Как вы себя чувствуете?.. — слова сорвались с губ Юнги прежде, чем он успел их остановить. Они вырвались шёпотом, как вздох, как молитва, слишком хрупкая, чтобы её прятать. — После того, как… увидели его? Сокджин вздохнул. Он на грани. Не дожидаясь ответа, Юнги шагнул вперёд и мягко закрыл за собой дверь. Деревянный скрип стих, и в комнате повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как воздух колышется от их дыхания. Слёзы — горькие, беззвучные, тяжёлые — потекли по щекам Сокджина. От вида шефа, лишенного маски гордости и тяжёлой оболочки стойкости, сердце Юнги содрогнулось. Ему хотелось стереть эти слёзы, закрыть собой от всех бед, убаюкать, прижать, пока мир не отступит. Пальцы дрожали, будто он прикасался к тонкому фарфору, который может треснуть от малейшей неловкости. Но Юнги всё же обнял его. Тепло их тел слилось, и Юнги ощутил, как горяча эта близость. Будто он держит пламя, которое может обжечь, но не отпустит — никогда. Сердце в груди Юнги колотилось безумно, так громко, что ему казалось, Сокджин сейчас услышит. Но Мин не отстранился. Не имел права. Никогда больше не позволю вам ломаться в одиночестве. И если для этого я приехал в Монсол — значит, всё было не зря.

***

Главным ингредиентом первого испытания стало яйцо. Юнги невольно скривился. Ну конечно. Что-то простое, чтобы унизить каждого из нас. Еда, которую можно приготовить с закрытыми глазами, но именно в этом подвох: шаг в сторону — и ты уже клоун. И он это знает. Он наслаждается этим. Участники старались изо всех сил, но критик находил, к чему придраться. Удары его слов были точнее ножа: едкие, унизительные, оставляющие следы глубже, чем сама оценка. «Жалкая сервировка для скучного человека». Фраза адресованная Сокджину полоснула сердце Юнги. Для Сокджина это испытание не про еду. Это снова про прошлое. Про старую рану, которую ублюдок Джонмун снова безжалостно разодрал.

*

Ночь накрыла Монсол тяжёлым одеялом. Казалось, само поместье пропиталось чужим ядом: каждый скрип половиц, каждый порыв ветра за ставнями напоминали о словах критика. Юнги бродил по коридору, сам не зная, куда направляется. Но внутри его всё тянуло в одну сторону. К Сокджину. Ему сейчас хуже всех. Я должен быть рядом. И когда дверь вдруг распахнулась, а на пороге появился Сокджин, Юнги застыл. Их взгляды встретились. — Ты… шёл ко мне? — в голосе Сокджина прозвучало удивление. Юнги неловко кашлянул, пытаясь скрыть смущение. — Хотел спросить, не хотите ли прогуляться. Он старался говорить спокойно, но сердце гулко стучало. — Хочу, — мягко ответил Сокджин. Сердце Юнги вновь забилось быстрее.

*

— Он некомпетентный судья. Не еда для него важна. А то, как скоро мы прогнёмся. Сокджин молча кивнул. Впереди, у стены, под жёлтым фонарём, Юнги заметил Намджуна с Тэхёном. Лёгкий дым от сигарет растворялся в ночи. Тэхён громко поинтересовался: — Вам тоже не спится после такого грандиозного первого этапа? Намджун хмыкнул, стряхивая пепел. В его взгляде Юнги уловил слишком многое — злость, усталость, и скрытое понимание. — Это вы верно подметили, — устало кивнул Мин. Тэхён махнул рукой. — Давайте на «ты». Мы же все тут в одной лодке, где нас топит один конкретный человек. Слово «человек» он произнёс так, будто это было оскорблением, отчего Юнги почувствовал, как губы расплываются в улыбке.

***

Второй этап был пропитан тяжёлым, вязким запахом чёрного чеснока. Юнги стоял за своей станцией и думал: Чёрный чеснок… красивый продукт, глубокий, сладковато-дымный, но в руках Джонмуна он превращается в оружие. Он наслаждается тем, как мы все под этим ароматом нервничаем, срываемся, ошибаемся. Для него это не вкус, а инструмент унижения. Вечером, когда испытание закончилось, тишина южного флигеля казалась липкой, как смола, и такой же тяжёлой. Юнги уже собирался отдохнуть, но услышал стук в дверь. — Юнги-щи, — раздался тихий, тёплый голос Чимина. — Приглашаю вас выпить чаю. Комната Чимина оказалась удивительно уютной. Тёплый свет, чайник на столе, тарелка с пирожными, от которых пахло шоколадом и сахарной пылью. Юнги заметил, как Сокджин сразу окинул взглядом сладости, и его глаза заметно оживились. Мин улыбнулся. Даже уставший, он всегда обращает внимание на еду. Это его язык, его утешение. — Я понимаю, что мы соперники, — начал Чимин, глядя на всех, — но… не хотелось бы ещё больше омрачать наше пребывание здесь. У нас и так тяжёлые дни. Хотелось бы… ну, хотя бы вечерами не быть врагами. — Это отличная идея! — закивал Хосок. — Я тоже за, — согласился Намджун. — И я, — коротко добавил Чонгук. Тэхён взял пирожное, откусил и воскликнул: — Очень вкусно, Чимин-щи! Остальные тоже попробовали. Юнги поднёс кусочек к губам. Шоколадный вкус с тонкой медовой нотой пришелся ему по душе. Он кивнул самому себе, затем поднёс чашку к губам и сделал осторожный глоток, задержав тепло на языке, как будто хотел растворить в нём весь груз прошедшего дня. Пар лёгким облаком коснулся его лица, и в этом зыбком тумане он украдкой взглянул в сторону Сокджина. — Очень вкусно, — наконец сказал Сокджин, тщательно подбирая слова. — Тесто влажное, но не сырое. Баланс сладости и горечи шоколада выдержан идеально. А подача с чаем только усиливает вкус. Улыбка Чимина стала сияющей, почти детской. — Лучше бы вы были судьёй, — пробормотал он. Смех разнёсся по комнате. — Вот уж точно! — подхватил Хосок. — Сокджин-щи, — Тэхён наклонился вперёд, — как долго вы готовите? Профессионально? — Пятнадцать лет, — спокойно ответил тот. — Пятнадцать?! — раздалось хором. Вопросы сыпались градом. Сокджин говорил просто, без высокомерия, делился наблюдениями о втором этапе, давал советы. И все слушали. Юнги опустил взгляд в чашку, чтобы скрыть внезапный трепет, но улыбка всё равно тянула уголки губ. Господи, он даже о пирожном говорит так, будто это что-то святое. И все слушают его — заворожённые. Не могу винить их: я сам не могу оторваться.

***

Вечерний воздух ещё хранил следы копчёного угря — горькие, липкие, въевшиеся в кожу. Юнги уже успел возненавидеть этот запах, но больше он ненавидел Джонмуна, его насмешки, его ледяные взгляды и его ядовитый язык. Но в комнате Хосока всё было иначе. Свет настольной лампы мягко разливался по стенам, отбрасывал тёплые круги, укрывая их всех от тени критика. На столике стоял чайник с фруктовым чаем, тарелки с печеньем и фруктами. Простой уют, но он был дороже любого праздника. Юнги, устроившись у стены, наблюдал. Сокджин сидел рядом, слегка наклонившись вперёд. Юнги ловил себя на том, что смотрит только на него. — Он специально это делает, — пробормотал Хосок, сжав в руках чашку. — Это не критика. Это… садизм какой-то. Ему нравится смотреть, как мы трещим по швам. — Он... получает удовольствие, — тихо добавил Чимин. — Я вижу, как у него глаза загораются, когда он унижает кого-то из нас. Юнги скосил взгляд на Сокджина — тот молчал. — Конечно, получает, — бросил Тэхён, — для него мы не люди, а игрушки. Сломал одного, взялся за другого. — Скорее марионетки… — медленно произнёс Намджун, вертя в руках чашку. — Он дёргает за нитки, и ему плевать, что у нас внутри что-то рвётся. Хосок кивнул. — Думаю, человек, который так громко кричит о чужих недостатках, на самом деле закрывает глаза на свои. Юнги почувствовал, как воздух в комнате потяжелел. Он смотрел на Сокджина и понимал: тот тоже чувствует этот вес. — Хоть один сказал это вслух, — усмехнулся Намджун. Все на секунду замолчали, потом согласно закивали. Разговор плавно перешел в другое русло.

***

Пятый этап оставил в них усталость и злость, но в комнате Тэхёна снова стало светло. Его десерт выглядел как чудо: хрупкий кристалл, внутри которого заключён целый мир вкусов. Юнги с восхищением смотрел на то, как Тэхён осторожно надрезал оболочку, и тонкая плёнка с тихим треском лопнула, выпуская аромат вина и ванили. — Вот вам антидот от яда Джонмуна, — лениво усмехнулся Тэхён. — Попробуйте, не стесняйтесь. Вслед за сладостным наслаждением пришла головокружительная легкость. Но не для Юнги. Будучи довольно стойким к алкоголю, он смотрел, как Сокджин пьянел быстрее всех. Его смех стал звонким, безудержным, и от этого у Юнги в груди становилось тесно, почти больно. А потом Сокджин начал клевать носом. — Я его отнесу, — сказал Юнги. Подхватив Сокджина за талию, он почувствовал, как тот неожиданно легко обвил его шею. Сокджин тихо икнул — и сердце Юнги ухнуло вниз. Лестница показалась вечной: дыхание сбивалось, спина горела, но он не остановился. В комнате Сокджина Мин усадил его на край стула, а сам рухнул на кровать, шумно втягивая воздух. — Ты ничего не перепутал? — пробормотал Сокджин, щурясь в полумраке. — Я чуть сознание не потерял, пока тащил вас на себе с первого этажа. Дайте отдышаться, — отмахнулся Юнги. — Намекаешь, что я тяжёлый? — Нет, — Юнги усмехнулся, чувствуя, как мягко колет под рёбрами нежность. — Просто я слабый. — Знаешь… от этой нашей общей ненависти к Джонмуну мне легче. Четыре недели тянутся как вечность, но вместе с тобой.. со всеми… я смогу это выдержать. Ты так не думаешь? — выдохнул Сокджин. — Действуют. Как и на всех. Но… ваше присутствие окрашивает эти дни иначе. Даже если в них мельтешит эта сволочь Джонмун. Ваше? Нет. Твоё. Сокджин отвёл взгляд. — Похоже, ты и правда скучал по мне все эти годы. Юнги усмехнулся, но глаза предали его — они горели откровением: — Не было ни дня, чтобы я не вспоминал о вас. С той самой ночи, как вы сиганули в море. И я тону снова, каждый раз, когда смотрю на тебя. Юнги заметил, как Сокджин смотрит на его губы — и сам невольно прикусил нижнюю, не в силах отвести глаз. Сокджин подошёл ближе. Сел на край кровати. — Хотите прилечь? Мне встать? — Юнги изо всех сил делал вид, что спокоен. — Не вставай, — прошептал Сокджин. Юнги замер, когда он вдруг наклонился ближе, так близко, что дыхание обожгло кожу щёк, а сердце сорвалось с привычного ритма. Прежде чем Мин успел хоть что-то подумать, их губы соприкоснулись. И время снова остановилось, как тогда, у пусанского моря. Щёки вспыхнули, и Юнги сам почувствовал, как румянец расползается по лицу. Словно доказательство того, что всё это — не сон. Что Сокджин и правда целует его. Но вдруг Ким отстранился. — Извини… я… не должен был… Сердце Юнги болезненно сжалось. Словно ледяная рука сжала его изнутри. Нет. Нет, чёрт, только не это — не сейчас, когда я впервые ощутил, что могу прикоснуться к тебе не во сне, не в воспоминании, а наяву, здесь и сейчас! Юнги сам обхватил лицо Сокджина ладонями и резко потянул его к себе, врываясь в поцелуй. Это было безумие. Это было счастье. Тепло его губ не было таким же ледяным, как тогда, у моря, теперь всё было глубже, ярче, живее, слаще. Сладость портвейна переплелась с воспоминанием о соли пусанских волн, и сердце Юнги заколотилось так сильно, что казалось, его услышит весь дом. Он чувствовал, как пальцы Сокджина коснулись его шеи, и эта простая нежность заставила его тихо застонать. Стон сорвался сам, нежданный, но такой честный, что Юнги стало страшно — вдруг Сокджин поймёт, КАК сильно он влюблён? — Джин… Юнги сам не ожидал, что назовёт его по имени вот так. Поцелуй становился то жадным, требовательным, словно они оба умирали от голода все эти годы, то нежным, лёгким, как касание крыльев. Юнги прикусил его нижнюю губу и снова чуть не застонал, когда Сокджин крепче прижал его к себе. Это было слишком. Слишком сладко, слишком хорошо. Мир за пределами этой комнаты растворился. И вдруг Сокджин засмеялся прямо в поцелуй. Юнги отстранился, сбитый с толку: — Что? — Смешно, — выдохнул Сокджин, улыбаясь так, что Юнги захотел утонуть в этой улыбке навсегда. — Что вкус твоих губ… так и не смог забыть. Мин смутился так, что едва смог выдержать его взгляд. Но уже через миг Сокджин снова потянулся к нему, завлекая в новый поцелуй. В какой-то момент Юнги, почти не осознавая, подмял его под себя. Простыня жалобно скрипнула, и теперь Сокджин лежал на спине, а Юнги, дрожа от нахлынувшего жара, устроился сверху, жадно целуя его. Губы Сокджина отвечали, но всё мягче, всё ленивее. Он вдруг поднял ладонь и нежно, невероятно нежно провёл пальцами по щеке Юнги. Сердце Мина сжалось до боли. Словно весь мир в этот миг сократился до одного прикосновения. Сокджин прижал его к себе ближе и подарил ещё один короткий поцелуй. А через мгновение он засопел, окончательно провалившись в объятия Морфея. Почему он меня поцеловал? Это был алкоголь? Случайность? Или мои чувства... взаимны? Мысли путались, но одно Юнги знал точно: если он останется в этой комнате, то сойдёт с ума от этого сладкого мучения. Осторожно, стараясь не разбудить его, Юнги высвободился из объятий и поднялся. Волосы падали на глаза, губы всё ещё горели от поцелуев. С трудом подавив желание остаться, он выскользнул из комнаты. Но шаги оборвались. В конце коридора, у двери в свою комнату, стоял Намджун. Его глаза расширились, когда он заметил Юнги, выходящего из комнаты Сокджина. Взгляд Джуна задержался на его растрёпанных волосах, на губах, явно опухших от долгих поцелуев. Повисла тягучая тишина. Намджун моргнул. — Спокойной ночи, Юнги-щи. Он уже потянулся к двери, явно намереваясь исчезнуть, но Юнги, сам не понимая, что им движет, резко бросил: — Подождите! Намджун остановился. Юнги сглотнул, опустив глаза, а потом смущенно добавил: — Давайте… кхм… поговорим.