Merlo.

Тропинка, ведущая от южного флигеля в зимний сад, уходила в темноту, подсвеченную лишь редкими фонарями. Щебёнка мягко похрустывала под ногами. — То, что вы видели… Намджун бросил на Юнги пытливый взгляд и спокойно проговорил, без малейшей тени насмешки или напряжения: — Я никому не расскажу. Юнги резко вскинул глаза на него, внутренне опасаясь поймать в зрачках хоть каплю отвращения или презрения. Но в глазах Намджуна не было ничего. Ни осуждения, ни удивления, ни отвращения, ни восторга. Неужели он всё понял? — пронеслось в мыслях Юнги. — Неужели догадался, что я… что мы… Намджун действительно выглядел так, будто в его мире подобные вещи вовсе не являлись поводом для драмы. Он вытащил из кармана сигару и протянул Юнги: — Будете? Юнги молча взял, ощущая лёгкую дрожь в пальцах. Намджун щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь к кончику, а потом зажёг свою. Они курили молча. Вкус табака был горьким, дым резал горло, но странным образом успокаивал. Юнги втягивал дым и выдыхал его в темноту, а вместе с ним растворялись в воздухе его рваные мысли. — Не беспокойтесь, Юнги-щи. Я правда никому не расскажу. Юнги глубоко затянулся и выпустил дым в сторону, пытаясь скрыть своё волнение. — Вы совсем не удивлены, — всё-таки выдохнул он. — Почему? Намджун не ответил. Они уже медленно шагали обратно, и Намджун неожиданно протянул руку, преграждая Юнги путь. Мин удивлённо остановился и хотел вновь повторить заданный вопрос, но Намджун тихо прошептал: — Посмотрите туда. Юнги повернул голову и замер. На лестнице второго этажа, ведущей к комнатам участников, в тусклом свете фонаря он увидел Чонгука. Парень поднимался медленно, держась за перила. Волосы были растрёпаны, а на первом этаже, в дверях, Юнги заметил Тэхёна — тот стоял в тени, опираясь о дверной косяк, и молча наблюдал, пока Чонгук не скрылся за поворотом. И на Тэхёне не было верхней одежды. Догадка пронзила Юнги. Он резко обернулся к Намджуну. А Намджун, поправив очки, промолвил, не скрывая иронию в голосе: — Не вы одни… проводите время наедине. Юнги почувствовал, как румянец хлынул к щекам, хотя на лице он постарался сохранить каменную невозмутимость. Значит… Тэхён с Чонгуком тоже?.. Намджун вновь затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо и добавил: — У каждого из нас здесь, похоже, больше секретов, чем кажется на первый взгляд. Юнги промолчал. В груди вновь защемило — но теперь это чувство было сложнее: тёплое, растерянное и странно горько-сладкое.

***

Завтрак звенел ложками, гулом голосов, но для Юнги всё это было лишь фоном. Он медленно жевал, сосредоточенно пытаясь сосчитать каждый вдох и выдох вместе с крохотными крошками хлеба во рту. Пальцы то и дело поднимались к волосам, поправляя непослушные пряди, но волосы снова падали на глаза. Он чувствовал на себе взгляд Сокджина. И стоило Юнги поднять глаза — смятение накатывало волной. Он торопливо отводил взгляд в сторону, к чашке, к тарелке, куда угодно, лишь бы не смотреть в эти пронзительные любимые глаза. О чём ты думаешь, Джин? Была ли та ночь для тебя всего лишь ошибкой, пьяной слабостью? Или… я могу надеяться?.. Последующие дни текли так, словно кто-то смешал краски и разлил их по холсту: серый пар, запах лука на сковородах, ритм ножей по дереву. Кухня дышала своим размеренным дыханием, и все в ней жили в этом ритме. Но для Юнги каждая минута была, как на иголках. Сокджин был рядом. Слишком близко. И слишком далеко. Мин тренировался готовить блюдо к шестому этапу. Он натирал мясо специями, мариновал, томил, а потом покрывал гранатовой глазурью — терпкой, рубиновой, как капли застывшей крови. Глазурь ложилась на мясо тонкой плёнкой, и в её блеске Юнги невольно видел отражение — не своё. А чужое. Мин брал термометр, погружал его в мясо, мазал кисточкой поверхность, он делал это тысячи раз. Но теперь каждый жест был невыносимым — потому что Юнги знал: Сокджин смотрит. Он чувствовал это кожей. Чувствовал на затылке, на руках, на пальцах, словно чужие глаза оставляли тёплые отпечатки. Кого ты видишь, глядя на меня, Джин? Коллегу? Друга? Или… любимого человека? Юнги гнал от себя мысли о той ночи, пытаясь уйти в работу. Он ловил себя на том, что всё чаще прислушивается к тому, о чём говорят остальные. Все обсуждали этап, меню, специи. Для них кухня была лишь кухней. А для Юнги — местом, где каждая минута с Сокджином превращалась в испытание.

***

Обязательным ингредиентом для шестого этапа Джонмун выбрал гранат — фрукт кровавый, как сердце, раздавленное рукой. Для Мина это прозвучало почти как насмешка: будто сам Джонмун залез ему под кожу и вытянул наружу ту самую боль, что Юнги так старательно прятал. В воздухе витало напряжение, от которого кружилась голова. Очередной поток оскорблений лился из уст Джонмуна, но мысли Мина были далеко. Как долго мы будем молчать, Джин? — думал он, и внутри всё затрещало. — Неужели для тебя та ночь ничего не значила? Неужели ты жалеешь и поэтому не заговариваешь со мной? До него приглушенно доносились язвительные реплики судьи, что теперь подошел к столу Чимина. — … Вы жалкий имитатор, Чимин. Жалкий! Слова врезались в воздух, как нож. Юнги взглянул на Чимина. Слёзы сами хлынули из его глаз. — Хватит! Как долго ещё вы собираетесь унижать?! Юнги видел, как Тэхён бросился на Джонмуна. Видел, как Чонгук крепко держал его. — Хочется унизить? Унизь меня! — орал Тэхён. — Вот оно, — Джонмун улыбался, как хищник, — вот эта ненависть! Слова критика сочились ядом. И тогда раздался голос Сокджина: — Господин Джонмун, то, что вы называете «критикой», — это банальное хамство! — А вы, Сокджин, — просто лицемер. Мягкие слова, пустые блюда. Ноль на кухне, ноль в жизни. Юнги, как никогда, понимал желание Тэхёна, избить Джонмуна до полусмерти. Однако... Он скользнул взглядом по чёрным зрачкам объективов — жадных, ненасытных, безжалостных. Они ловили каждую слезинку Чимина, каждый крик Тэхёна, каждую реплику участников. И тогда голос директора разорвал тишину: — Всё, хватит! Перерыв! Немедленно! Эту сцену вырежете. Полностью! Юнги перевёл взгляд на режиссёра. Улыбка на его губах была такой плотоядной, что по коже пробежал холодок. Нет, они не вырежут. Наоборот — сделают эту сцену самой сочной наживкой для зрителя. Мин взглянул на Тэхёна. Тот, вырвавшись из рук, раздражённо чертыхнулся и, стиснув кулаки, пошёл прочь — в туалет. Юнги заметил, как Чонгук немного постоял на месте, а затем пошёл за ним. Так и есть… — думал Юнги, глядя им вслед. — Между ними что-то есть. Чонгук не может оставить его одного. Не позволит ему утонуть. Так и поступают влюбленные. И именно в этот момент Юнги вновь почувствовал на себе взгляд Сокджина. Но Юнги отвернулся. Слишком много глаз вокруг. Слишком много камер.

***

Дни до финала тянулись подобно густой вязкой массе. Юнги не находил слов, чтобы заговорить с Сокджином. Страх, что Ким сочтет всё произошедшее ошибкой, сковывал его тяжелыми цепями. В голове метались картины последних дней — поцелуй с Сокджином, его взгляды, от которых невозможно было отвести глаз, буря эмоций и та непередаваемая теплая близость, что оставила след глубже, чем любой вкус или аромат самых изысканных блюд. Юнги не хотел быть первым, кто признается, и это мучительное ожидание терзало его изнутри. Чтобы хоть как-то отвлечься, Мин сосредоточился на финале. Два дня назад Джонмун объявил, что обязательным ингредиентом для финального седьмого этапа будет красное вино. На этот раз — никаких тренировок, никаких пробных блюд. Финал — это экзамен на интуицию, на внутренний огонь, на то, что осталось от них после всех этих испытаний. Участники при Джонмуне не выдали ни малейшей эмоции, но Юнги заметил, как напряглись Хосок и Чимин. В их глазах мелькнула тревога. Остальные участники, казалось, уже были опустошены. Джонмун выжал из них все силы, оставив лишь оболочку. Утром, за день до финала, директор Сыну сообщил, что партию вина Merlo из семи бутылок уже привезли и загрузили в винный погреб. Юнги кивал, но его мысли снова возвращались к Сокджину. В конце концов ближе к ночи Мин осознал, что если не поговорит с ним, то попросту сойдет с ума. Он вышел из своей комнаты, едва касаясь пола мягкими шагами, словно боясь разбудить весь дом. Долго думал, стоит ли идти к Сокджину сразу, но желание покурить и успокоиться, пересилило. Вернувшись к себе, Юнги накинул черную кофту, сунул в карман пачку сигар с зажигалкой и направился по тропинке к зимнему саду, где можно было остаться наедине с мыслями. Руки дрожали от волнения. Ноги тоже отчего-то подкосились. Мин сполз спиной к стволу ближайшего дерева, обхватив колени руками, и вдохнул холодный ночной воздух. Он чувствовал, как дрожь теперь пробирает плечи — не от холода, а от собственного страха. Страх был глухой, сковывающий, почти физический: что если Сокджин вдруг решит, что все произошедшее — ошибка? Что если это разрушит их хрупкую связь, которая только-только начала крепнуть спустя годы молчания? Какой же я трус… — думал Юнги, — не могу даже прямо спросить, что между нами. Жду, пока он сам заведёт разговор… а может, и не заведёт никогда. Он уже собирался достать из кармана пачку сигар, когда внезапно за спиной раздался тихий, но четкий скрип шагов. Юнги повернул голову и в полумраке зимнего сада заметил как кто-то облаченный в чёрное крадется к северному флигелю. Человек то и дело озирался по сторонам. Юнги прищурился. Участник? Работник? Что он забыл в такой поздний час в северном флигеле, что ведёт в кладовую и погреб? А может он идёт на кухню? — что-то в осмотрительности этого человека насторожило его. Фигура исчезла за углом северного флигеля, тускло освещённую фонарем. И именно тогда Мин заметил тёмно-зелёную панаму на голове незнакомца. На задней стороне панамы красовалась буква «Н». Юнги узнал владельца панамы. Качнув головой, он снова потянулся к карману, достал сигару, зажигалку, и покрутил сигару меж пальцев. Он снова скосил взгляд на северный флигель и закурил. Похоже.. перед финалом все на взводе. Но не мне их осуждать. В ту ночь Юнги так и не поговорил с Сокджином.

***

Юнги никогда не любил финалы. В них было что-то от казни: свет софитов слишком яркий, камеры слишком жадные, воздух — слишком густой. Всё вокруг требовало отдать себя на растерзание, вложить всю душу, чтобы кто-то потом её растоптал. Каждый из участников выставлял на тарелку кусок души, и каждый получал плевок в ответ. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Хан Джонмун, ещё секунду назад сочившийся ядом, упал без чувств. Юнги остолбенел. Это постановка? Нет. Эта тишина слишком натуральная, а ужас в глазах всех вокруг слишком реален. Холодок побежал по спине. Что происходит? Хан Джонмун мёртв? Кто-то вскрикнул, кто-то шагнул вперёд. Юнги слышал звуки сирены. Полиция. Чужие шаги, чужие голоса. Вот оно — настоящее шоу. Смерть вместо рейтингов. — На внутренней поверхности обнаружен цианид. Пробка из бутылки участника номер один. Ким Сокджин. Нет. Не может быть! Только не он! Юнги почувствовал, как земля пошла из-под ног. Несколько секунд он просто не мог дышать. Нет. Нет. Нет. Не мог он. Просто не мог. Юнги уставился на лицо Сокджина. Нет вины в его глазах. Только шок. — Значит, с него и начнём допрос, — холодно произнёс инспектор. И в этот момент Юнги понял: всё, что было до этого — репетиция. Настоящая игра начинается сейчас. И ставка в ней — жизнь того, кого он любил уже слишком долго, чтобы позволить миру отнять его у него.

*

Сокджина увели. Дверь кабинета закрылась, и в административном крыле воцарилась вязкая, липкая тишина. Остальные участники сидели молча, кто-то грыз ногти, кто-то глядел в пол, кто-то делал вид, что всё это его не касается. Но в воздухе чувствовался страх — чужой, колючий, почти осязаемый. Юнги сидел в стороне. Мысли резали мозг, одна острее другой. Кто убил Джонмуна? Кто подсыпал яд в вино? И кто решился подставить именно Сокджина? Юнги знал. Свято верил каждой клеткой — Сокджин не убийца. Не мог им быть. Тот, кто всю жизнь спасал людей вкусом и теплом, не мог лишить жизни, даже если речь шла о ненавистном Джонмуне. Сокджин ведь сам когда-то предпочел умереть сам, чем убить Джонмуна! Но как это доказать? Где искать правду, когда улики уже кричат против него? Юнги сжал кулаки. Время тянулось мучительно долго. Каждая минута, проведённая за этой дверью, казалась вечностью. Юнги прислушивался — голоса глухо отдавались в коридоре, но слов он не различал. Затем дверь кабинета приоткрылась. А к Юнги подошел полицейский в форме, равнодушный, как камень. Он бросил взгляд на бумаги в руках и поднял глаза. — Мин Юнги? — сказал сухо. — Пройдёмте. Юнги поднялся. Ноги поддались не сразу, но он заставил себя идти. Сокджина вывели из кабинета почти одновременно. Широкие плечи были опущены, он шагал медленно, словно каждое движение давалось ему с усилием. Ким смотрел в сторону, мимо, вниз, куда угодно — только не на Юнги. Он избегает меня. Он боится показать, как ему тяжело. Или… боится, что я поверю в его вину? Губы Юнги поджались в тонкую линию. Он хотел позвать его, протянуть руку, остановить, но Сокджин уже прошел мимо. Холодная ручка двери в кабинет допросов показалась ледяной, когда он к ней прикоснулся. Юнги сделал вдох. Глубокий, мучительный. И шагнул внутрь.

*

Он вошёл в кабинет, не позволяя себе замедлить шаг. Внутри всё горело тревогой, но снаружи Юнги выглядел так, будто его не интересует ничто, кроме стула напротив инспекторов. Взгляд упал на инспектора. Потом на детектива. — Мин Юнги, присаживайтесь. Юнги сел. Тишина растянулась. Джису изучал его взглядом, будто старый мастер, решающий — треснет ли камень под молотком. — Начнём с простого. Представьтесь полностью и расскажите, где вы сейчас работаете, и какой у вас опыт. Юнги слегка наклонил голову, словно это был банальный ритуал. — Мин Юнги. Повар. Стаж — больше десяти лет. Начинал с низов: мойка, холодный цех… Сейчас работаю личным поваром у баскетболиста. Готовить начал ещё ребёнком, позже — на подработках. Профессионально — лет с двадцати. Прошёл школу у… — он на долю секунды запнулся, — у Ким Сокджина. Был его су-шефом. Сердце заныло от воспоминаний. — А с другими участниками соревнования были знакомы? — Только с Сокджином. Юнги чувствовал, как этот ответ становится ловушкой: каждое упоминание о нём тянет разговор к Сокджину. Всё возвращается к нему. Всегда к нему. — Хан Джонмун. Что вы о нём скажете? Ублюдок. Мерзавец. Подонок. — Влиятельный критик. Строгий. Порой жестокий. Его слова могли вознести ресторан или похоронить его. — Что вы почувствовали, когда узнали о его смерти? — Удивился. Такие люди кажутся вечными. Последнее слово сорвалось слишком мягко. Не про него сказал. Совсем не про него. В мыслях Мина вспыхнул образ Сокджина. Его улыбка. Его руки. И тут же — мёртвый Джонмун. Нельзя смешивать это. Не сейчас. — И при этом яд нашли в бутылке вашего бывшего шефа. Юнги повернул голову к нему медленно, почти лениво. Но внутри мгновенно всё встало в боевую стойку. Сердце билось чаще, но лицо застыло. — Как вы думаете, мог ли Ким Сокджин на это пойти? Скажу «нет» — и меня обвинят в предвзятости. Скажу «да» — и предам его. Значит, нужен третий путь. — Думаю, он способен на многое. Но не на то, чтобы подсыпать яд в вино на глазах у десятков людей. Он слишком горд для такой грязной работы. Ты слишком гордый, чтобы опуститься до такого, Джин. Я знаю. Я верю. Даже если все остальные отвернутся, я не отрекусь. — А вы? Как бы вы убили? Горькая усмешка сорвалась сама. — Еда — это жизнь. Убить ею — всё равно что осквернить храм. — Раз вы были су-шефом у Кима Сокджина… знали его методы, характер, привычки. — Да. — И ушли. Это было бегство? На губах Юнги скользнула тень улыбки. — Это был выбор. Выбор уйти вслед за Сокджином. — Но выбор всегда подразумевает отказ от чего-то. Значит, вы отвергли Сокджина. Холодный взгляд Мина пронзил инспектора. — Я не отвергал его. Я отверг застой. Застой после ухода Сокджина. Ты слышал? — мысленно бросил Юнги в пустоту, будто Сокджин мог уловить его мысли. — Я никогда не отвергал тебя. — И тем не менее, именно в «N» вы столкнулись с Хан Джонмуном. Юнги кивнул. — Он заказал одно из блюд шефа. Потом разнёс его в колонке. Для ресторана это был удар. Для Сокджина — приговор. Он ушёл после того. — Каково ваше личное впечатление о Джонмуне? — Холодный. Пронзительный. Как хирург, говорящий о болезни. Точно, но без сострадания. — И вы больше его никогда не видели? — Никогда. — У вас не было причин желать ему смерти? — Нет. Да. — Даже после того, что он сделал с Сокджином? Да! Ублюдок Джонмун чуть не убил его! Едва не сломал его! Я ненавижу его за это! — Мне было жаль шефа. Но это их история. Не моя. Ложь. Как будто я мог забыть ту ночь, когда он хотел уйти из жизни! Как будто я мог отделить свою историю от его! Я жил этой болью вместе с ним! — Раз вы считаете, что Сокджин не мог подсыпать яд… значит, кто-то другой сделал это. Есть подозрения? Юнги опустил глаза. — Подозрения слишком легко принять за истину. У кухни всегда есть свои тайные ингредиенты… и свои тени. И я найду того, кто стоит в этих тенях. И не позволю им забрать Джина.

*

Юнги шел по коридору, чувствуя, как тишина отзывается эхом в его висках. Допрос оставил в нем осадок — сухой, вязкий, словно проглоченный песок. Он держался там, в комнате с Джису и Чанхёном, отвечал ровно, холодно, спокойно. Но внутри всё дрожало. Память о каждом вопросе цеплялась за него крючьями: «Как бы вы убили?» — и он отвечал, будто это просто игра ума. Но на самом деле его душила сама мысль: что имя Сокджина звучит там, рядом со словом «яд», рядом со смертью. Взгляд скользнул на дверь комнаты Сокджина. Юнги стоял так несколько секунд, чувствуя, как под ребрами встаёт тугой ком. Потом медленно протянул руку, почти неосознанно, и толкнул дверь. Комната утопала в темноте. Внезапно Мин услышал прерывистое тяжелое дыхание. Сокджин метался во сне, губы шептали обрывки слов, лицо исказила мука. Ему снится кошмар? — Это не я… — прошептал Сокджин во сне. Юнги затаил дыхание, прикрывая за собой дверь. — Я не убивал его… поверь… Юнги сел на край кровати, мягко касаясь его волос пальцами. Я здесь. Ты не один. Проснись. Вернись ко мне. Но Сокджин продолжал метаться. Мину хотелось закричать, чтобы он проснулся, но вместо этого он склонился над ним и обнял за плечи, прижимая к себе. Если бы только можно было забрать твою боль. Если бы я мог сам захлебнуться в этом кошмаре, лишь бы ты дышал спокойно… — Я люблю тебя, Юнги… люблю… люблю… Мир остановился. Секунда. Две. Юнги застыл, словно его пронзило электричеством. Он боялся вдохнуть, чтобы не спугнуть эти слова. Его сердце стучало так сильно, что казалось, оно разбудит Сокджина раньше времени. Он… сказал это?.. Мне? Или я схожу с ума?.. И в этот миг Сокджин резко вздохнул, его глаза распахнулись. Сердце Юнги разорвалось на части. Он крепче обнял его, желая вытянуть из этой бездны. — Вы в порядке? — тихо спросил он. Ответа не было. Зато руки Сокджина судорожно вцепились в него. — Это не я… я… не убивал… — жалобный шепот сорвался с дрожащих губ. Юнги сильнее прижал его к себе, уткнувшись подбородком в мягкие волосы. — Я верю вам, — выдохнул он. И в этот миг это была не просто фраза — это был обет. Сокджин поднял на него глаза, в которых всё ещё плескалось отчаяние. Слова рвались наружу. «Вы правда любите меня?» Но стоило задержать взгляд на его лице — таком измождённом, измученном, всё ещё дрожащем от воспоминания сна — как Юнги понял: нет, сейчас он не хочет обременять его этим разговором. Но чувства не подчинялись разуму. Они распирали изнутри, требовали выхода. Ещё не время. Пока ещё нет. Юнги коснулся его губ. Это был не порыв страсти, а обещание. Осторожное, нежное, но решительное. Он чувствовал, что это единственный способ сказать больше, чем способны слова. Я тоже люблю тебя, Джин. Люблю.. Люблю. Когда Сокджин ответил на поцелуй, Юнги ощутил, как напряжение этих дней, месяцев, лет ломается, трещит, рушится под натиском тепла. И всё, чего он боялся — исчезло. — Не уходи… — Не уйду. Не уйду, не пропаду, даже если ты снова сорвёшься в пропасть, я прыгну туда вместе с тобой, моя любовь.

***

Утро встретило Юнги бледным светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. Голова гудела от бессонной ночи и переполняющих чувств, тело было непривычно расслабленным, словно всё ещё помнило тепло чужих объятий. Приподнявшись на локте, Мин понял, что лежит на кровати Сокджина. А перед глазами маячил его силуэт. Ким стоял у шкафа, натягивая свежую рубашку и застёгивая пуговицы медленными, отточенными движениями. Увидев, что Юнги проснулся, он мягко улыбнулся. — Инспектор снова вызывает на допрос. Юнги молча кивнул. Сокджин подошёл ближе. Его рука коснулась щеки Юнги. Мин прикрыл глаза, впитывая тепло этой ладони, словно оно было самым важным на свете. — Я пойду, — тихо добавил Сокджин. Юнги открыл глаза, но его уже не было. Дверь мягко закрылась, оставив за собой пустоту. Он вздохнул. Так больше нельзя. Эти хождения вокруг да около ни к чему не приведут! Нужно поговорить. Сегодня же.

*

Юнги вошёл в комнату для допроса. В глаза ударил холодный блеск стола и пристальный взгляд инспектора. И ещё один, более внимательный, более цепкий — детектива. — Садитесь, Юнги-щи, — сказал инспектор. Мин сел. — Мы хотели бы услышать ваш рассказ о дне финала. С самого утра, по порядку. — Проснулся… — Юнги замялся. В голове мелькнула мысль: сказать честно — не спал почти всю ночь, крутился, думал о Сокджине? Нет. Это никому не нужно. — Проснулся около семи. Немного позже, чем обычно. Накануне долго не мог уснуть. Голова… — он машинально провёл ладонью по волосам и усмехнулся. — Была набита шумом. Только шум был не от усталости, а от мыслей о Сокджине. О нашем поцелуе. О чувствах. — Что было дальше? — Направился на кухню. Около восьми я уже проверял свою станцию. — Когда вы пришли в восемь утра на свою станцию, Сокджин уже был там? Юнги поднял глаза. — Да. Он что-то пробовал на вкус. Вовсю суетился с мясом, соусами… — Мин сам не заметил, как улыбка проскользнула в голосе. — Это в его стиле. — Вы вчера использовали особый инструмент при готовке, — вдруг вставил детектив. — Вы про пипетку? Я часто использую её для точного дозирования редукции. — Чем вы занимались после завтрака? — Тренировался. С низкотемпературной техникой. Брал пробы, обсуждал текстуры с Намджуном. Между десятью и двумя часами дня я почти не отходил от станции. А ещё я всё время поглядывал на Сокджина, как он справляется. Нервничал больше за него, чем за себя. — Сокджин говорил, что с вами он общался больше, чем с другими. Сказал, что вы даже вспоминали прошлую работу вместе. Это правда? Мин улыбнулся. — Да. Мы ведь работали бок о бок. Он… вечно всё проверял, контролировал, а я больше полагался на вкус. Иногда мы спорили до хрипоты, но это было похоже на… семейные споры. В конечном итоге я всегда уважал его. Уважал. Любил. Люблю. Больше жизни люблю. — А если бы вам пришлось назвать имя… хоть одно. Кто мог желать Джонмуну смерти? — Джонмун сам себе вырыл яму. Но… — я чуть опустил голос. — Атмосфера была такой, что каждый в глубине души желал ему исчезновения. Мин устало потер переносицу. — Если хотите знать моё мнение… Джонмун умер не потому, что кто-то захотел его смерти. А потому, что все перестали думать, что он нужен живым. Как вам такая правда? Чистая, голая, безжалостная? — А что вы делали до дегустации блюд? — Добавлял Merlo пипеткой в блюдо. Капля за каплей. Всё… как надо. — Вы не заметили, кто заходил в винный погреб последние два дня? Юнги напрягся. Видел. Но я.. Я не уверен. — Я не знаю. Сам я туда не ходил. — А что вы думаете об остальных? Юнги отвёл взгляд. — С ними я не конфликтовал, если вы об этом. Мы все… разные, но никто не ругался между собой. Разные. Но все одинаково ранимые. И все ненавидели Джонмуна больше, чем любили кулинарию. — Спасибо, Юнги-щи. На сегодня этого достаточно. Он поднялся. — Конечно. У двери Юнги задержался. Жутко хотелось спросить: «А Сокджин? Что он вам говорил обо мне?» Мин так и не спросил.

*

Юнги не спешил возвращаться в свою комнату. Коридоры казались ему слишком тесными, а стены — душными. После допроса в голове шумело так, будто инспектор с детективом не просто задавали вопросы, а раскручивали гайки его собственных мыслей. Он направился в зимний сад. Сколько можно, чёрт возьми? Я вижу, что он ломается, что его душат воспоминания, а я всё молчу. Прячусь за паузы, за недосказанность… Так дальше нельзя. Надо разъяснить всё. Иначе эта игра в молчанку доведёт нас обоих. В этот момент до его слуха донёсся знакомый голос. — Если вы действительно ничего не скрываете, то молчание будет хуже любого оправдания.. — глухо звучал голос Чанхёна, слегка приглушённый расстоянием. Юнги инстинктивно замер. Шаги — чьи-то уверенные, тяжёлые, и более мягкие, осторожные — направлялись в сторону боковой аллеи зимнего сада. Мин осторожно выглянул. Он прикусил губу до боли, когда увидел Сокджина и детектива Чанхёна. Юнги прижался к шершавому стволу дерева и замер, затаив дыхание. Сердце колотилось слишком громко, и ему казалось, что они оба могут его услышать. Однако он не двинулся с места. О чём Джин хочет рассказать детективу? Юнги крепче прикусил губу и сделал шаг ближе, стараясь ступать бесшумно. Он решил подслушать.