Merlo.

Три дня пролетели, словно одно затянувшееся, гулкое утро. Но раны от слов Джонмуна не затянулись. Второй этап лишь подтвердил это. «Снова детский сад. Смешно и жалко». Чимин всё чаще задавался одним и тем же вопросом. Зачем я здесь, если каждая искра превращается в пепел? Напряжение тянулось между всеми, как невидимые провода под током. Вечером того дня Чимин не выдержал. В груди было настолько пусто и горько, что он решил заполнить эту пустоту, занявшись любимым делом: выпечкой. На кухне Чимин приготовил свои любимые шоколадные пирожные — тёмные, блестящие, с тонкой сахарной пылью и влажным, насыщенным центром, источающим тепло. Заварив зелёный чай с мятой, Чимин водрузил всё на поднос и вернулся в свою комнату. Затем он обошёл комнаты остальных. Каждый удивлялся, открывая дверь, но соглашался на приглашение Пака выпить чай. И вот они все собрались в комнате Чимина на первом этаже. Места не хватало, поэтому расселись прямо на ковёр. Чашки и тарелки поставили рядом на пол. Всё было просто, но уютно. — Я понимаю, что мы соперники, — начал Чимин. — Но не хотелось бы ещё больше омрачать наше пребывание здесь. У нас и так тяжёлые дни. Хотелось бы… ну, хотя бы вечерами не быть врагами. В тишине первым заговорил Хосок: — Отличная идея! Поддерживаю полностью! Намджун тоже кивнул: — Я за. Чонгук коротко добавил: — И я. Тэхён взял пирожное, откусил и улыбнулся: — Очень вкусно, Чимин-щи. Обхватив ладонями тёплую чашку, Чимин смотрел, как остальные тянутся за пирожными. Смех, оживлённые голоса, огонёк любопытства в глазах — всё это показалось ему почти невероятным после того мрака, что повис в зале во время второго этапа. Словно они ненадолго оторвались от колючих слов Джонмуна и выбрались в мир, где можно просто быть людьми. Однако взгляд Чимина снова и снова возвращался к Сокджину. Он ждал именно его вердикта, ведь слова самого опытного повара имели наибольший вес. И когда Сокджин наконец произнёс своё спокойное, размеренное «очень вкусно», на губах Пака расцвела счастливая улыбка. — Лучше бы вы были судьёй. Все засмеялись. Тэхён посмотрел на Сокджина с интересом: — Сокджин-щи, а как давно вы готовите? Профессионально? — Пятнадцать лет. — Пятнадцать?! — разом воскликнули несколько голосов. Участники закидали Сокджина вопросами. А он рассказывал о кухнях, где работал, о том, как научился не только готовить, но и понимать людей через еду. Джин говорил, что у каждого блюда есть голос, и задача повара — дать этому голосу прозвучать. Разговор продолжался, все смеялись, спорили, ели пирожные Чимина, что таяли во рту, а вместе с ними таяла и горечь слов Джонмуна. И хотя за стенами этой комнаты их ждал новый этап борьбы, здесь, в тесной комнате, среди смеха и горячего чая, они больше не чувствовали себя врагами, а чем-то большим. Почти семьёй. И вдруг Тэхён спросил: — Сокджин-щи, а вы знакомы с Джонмуном? При нашей первой встрече он сказал вам… «Вот уж не думал, что увижу вас снова. После того отвратительного блюда, что вы мне подали тогда». В комнате сразу повисла тишина. Все взгляды обратились к старшему. Голос Сокджина прозвучал глухо: — Да, знаком. Когда-то я работал шеф-поваром в ресторане Noble. В Пусане. И однажды туда пришёл Джонмун, заказав блюдо от шефа. На следующий день вышла его рецензия. После неё ресторан потерял былую популярность. Рейтинг упал, а люди перестали приходить. Чимину вдруг стало мучительно жаль его. В глазах Сокджина отражалась не только обида — там было нечто большее. Боль. Потеря. Шрамы, которые не затягиваются, даже по прошествию многих лет. — Вот же говнюк! — выпалил Тэхён, агрессивно прожевав пирожное. — Мерзкая крыса! Чонгук рядом кивнул в знак полной солидарности. — Эй, Тэхён-а, — вмешался Хосок, — зачем так грубо? Ты обижаешь крыс! Все разом рассмеялись, и даже Сокджин невольно улыбнулся. — Ладно, — Хосок пожал плечами, — грубо прозвучало. Но ведь правда: в этом человеке нет ничего святого! — Я рад, что вы всё равно продолжаете готовить, — добавил Чимин, глядя на старшего. — И не позволили ему вас сломить. Сокджин поднял на него взгляд, и благодарно улыбнулся. — Спасибо, Чимин. Пак с улыбкой кивнул в ответ и краем глаза взглянул на Юнги. Мин молчал, однако в его взгляде, устремлённом на Сокджина, Чимин разглядел не только сострадание, но и нечто уязвимое, личное, затаённое. Словно Юнги переживает боль Сокджина, как свою собственную. Хосок ловко сменил тему, обращаясь к Сокджину: — А вот в сегодняшнем блюде как вы сделали ту глазировку? У вас телятина прямо сверкала! Сокджин оживился и начал рассказывать о тонкостях техники, о балансе температур и времени. Чимин вдруг понял, что Хосок нарочно сменил тему, чтобы поддержать Сокджина, вытащить его из тяжёлых воспоминаний. Внезапно Пак кое-что вспомнил. Сокджин был не единственным, кого узнал Джонмун. «И ты здесь, Ким? Повар из тебя, уверен, ещё хуже, чем критик». Взгляд упал на Намджуна. Так и подмывало спросить, но интуиция подсказывало Чимину, что ответ он вряд ли получит. Чаепитие постепенно подошло к концу. Ребята, поблагодарив Чимина, вскоре разошлись по своим комнатам. Намджун задержался, пытаясь найти свои очки, которые он снял, когда массировал глаза. Очки с черной оправой нашлись в углу комнаты, и Чимин подал их Намджуну. Намджун молча взял их и взглянул на Чимина. — Сегодня вы сотворили маленькое чудо. Среди всей этой колкой атмосферы соперничества и яда критики, вы сумели создать уют, в котором всем нам стало легче жить. Щёки Чимина запылали от внезапной похвалы. Он не знал, куда деть глаза. Взгляд зацепился за линзы очков — там темнело крохотное пятнышко. Почти машинально Пак выхватил очки из рук Намджуна, протёр стекло краем своей кофты и, прежде чем осознал, надел их прямо на него. И тут же понял, что он сделал это без спроса. Извинение застряло на языке. Всё рассыпалось, когда Чимин встретился с его глазами. — Спасибо. Тепло улыбнувшись, Намджун пожелал спокойной ночи и ушёл к себе. В эту ночь Чимин долго не мог заснуть.

***

После чаепития что-то изменилось. Не то чтобы атмосфера вдруг стала дружеской и безмятежной, но напряжение заметно спало. Участники начали чаще обмениваться короткими фразами, советами; кухонные баталии уже не выглядели ожесточённой войной. Каждый осознал, что они все проходят через одни и те же трудности. Накануне третьего этапа, когда участники отправились на кухню оттачивать свои блюда, Чимин решил отдохнуть. Его мини-тарталетки с копчёным угрём и кремом из авокадо были доведены до автоматизма, а запах угря, прочно въевшийся в кожу, был уже невыносим. Поэтому Чимин решил прогуляться по зимнему саду. Однако, в глубине сада, на скамеечке сидел Намджун — в простой белой футболке и лёгких серых брюках. На голове — зелёная панама. В руках книга. — Ой… — Чимин смутился и хотел уже повернуть назад. — Извините, не знал, что здесь занято. Намджун мягко качнул головой: — Всё в порядке. Садитесь. Чимин нерешительно сел рядом, сложив руки на коленях. Намджун вернулся к чтению книги. Чимин же, поводив глазами по цветам и деревьям, вдруг почувствовал странное желание заглянуть в страницы его книги. Намджун, уловив чужое любопытство, почти не раздумывая, пододвинул книгу ближе. Чимин прищурился и, спотыкаясь о мелкий шрифт, прочитал вслух: — «Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла?» — Это вопрос про меру и контраст. Булгаков говорит, что мы познаём одно через другое. Когда нет сопротивления, неясно, что является осознанным выбором, а что — инерцией. — Значит, добро обязано жить только в сравнении? Я… не могу с этим согласиться. Добро для меня — не противоположность чему-то, а дыхание. Оно может просто быть, как утренний свет. Ведь солнцу не нужно оправдываться тем, что существует ночь. Намджун приподнял брови — неожиданная для него метафора Чимина зазвучала довольно весомо. — Но разве свет можно заметить, если никогда не видеть темноты? — спросил он. — Без тьмы свет становится обыденностью. Чимин пожал плечами: — А разве мы перестаём ценить воздух только потому, что не задыхаемся? Я верю, что и добро может быть таким — не доказательством, а основой. Оно не нуждается в тени, чтобы оправдать своё существование. Намджун долго молчал. А Чимин снова заглянул на страницу и прочитал, морща лоб: — «Люди как люди… квартирный вопрос только испортил их». Эти слова… звучат как приговор. — Или как диагноз, — добавил Намджун. — Обычная человеческая слабость, умноженная на обстоятельства. — Что ж, — вздохнул Чимин, — люди склонны ошибаться, причинять боль. Но для меня боль — не повод разочаровываться в них. Если пришлось бы выбирать, я предпочту принять чужую боль, чем причинить её сам. Намджун пытливо взглянул на него. — Вы так говорите, будто добро — это жертвенность. — Так и есть, — кивнул Чимин. — Иногда это значит молча сносить раны, которые никто не увидит. Иногда — улыбаться, когда сердце хочет замолчать. Но если мой свет поможет другому не погаснуть, разве это не стоит боли? — Боюсь, не все люди заслуживают такого отношения, — возразил Намджун. — Большинство людей выбирают комфорт и выгоду. Даже добро совершают из корысти. — Разве это обесценивает сам поступок? Если человеку легче сделать добро ради себя, а не ради других, разве это не всё равно считается добром? Даже корыстное проявление заботы способно зажечь в человеке нечто искреннее. Надо только дать шанс. Намджун на мгновение отвёл взгляд, не желая признавать, что его задела эта мысль. Он пролистал несколько страниц. — А что вы думаете об этом? Чимин провёл взглядом по буквам. — «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Он задумчиво провёл пальцами по колену. — Мне кажется, что в этих словах скрыта тоска. Ведь если кто-то стремится к разрушению, но неизменно рождает добро, значит, он обречён на вечное непонимание самого себя. Это словно идти к пропасти и каждый раз вместо падения видеть рассвет. А вы… что вы думаете об этих словах? В глазах Намджуна мелькнула глубина, как у человека, который привык разворачивать смысл в сложные узоры. — Для меня эта фраза о том, что мир построен на противоречиях. Желание разрушить иногда освобождает место для нового. Зло, как ни странно, может стать инструментом перемен. Но это не делает его благом — оно всего лишь катализатор, толчок, который раскрывает в людях скрытые силы. Мы боимся тьмы, но часто именно она помогает нам найти свет. Ким провёл пальцем по полям книги. — Я не верю в чистое добро или чистое зло. Человеческая сущность слишком сложна. Мы совершаем ошибки, предаём, жалеем, любим. Может быть, и в нас самих всегда живёт эта сила, что хочет одного, а делает другое. Они оба замолчали, слушая, как где-то в глубине сада скрипнула ветка под порывом ветра. Через минуту Чимин снова наклонился к книге. — Эта книга... о философии? Намджун улыбнулся. — Здесь есть всё понемногу: и любовь, и вера, и предательство, и философия… Булгаков писал не о чём-то отвлечённом, а о человеческой душе во всей её противоречивости. Зло и добро, слабость и сила, страх и надежда — всё переплетается. Так они и сидели — Намджун рассказывал о содержимом книги, а Чимин молча слушал. Солнце тем временем высоко поднялось и било прямо в глаза сквозь листву. Свет был тёплым и ласковым, но слишком ярким, отчего веки предательски тяжелели. Чимин моргнул, пытаясь прогнать сон, но от монотонного голоса Намджуна и мягкого ритма его речи клонило в сон. — Вы, кажется, засыпаете, — засмеялся Намджун, когда Пак сладко зевнул. — Я, видимо, слишком заунывно рассказываю? Чимин сонно покачал головой, губы тронула смущённая улыбка. — Нет… просто мне очень спокойно рядом с вами, — признался он, и сам удивился своей откровенности. И вдруг Намджун снял с себя панаму и без всяких колебаний надел на Чимина. Чимин удивлённо взглянул на него, но Намджун просто вернулся к чтению книги. — В таком случае.. вам стоит подремать. Обопритесь на моё плечо. Я ещё не скоро вернусь в комнату. Слова прозвучали так естественно, что Чимин не успел как следует смутиться. Он колебался всего миг, а затем склонил голову к плечу Намджуна. Панама успешно скрыла румянец на щеках. Шорох страниц, переворачиваемых рукой Намджуна вкупе с мягким дуновением ветра убаюкивающе смешались с теплом солнечного света, и Чимин вскоре заснул.

***

Третий и четвёртый этапы пронеслись, оставив за собой горький осадок. Чимину казалось, что Джонмун наслаждался собственной властью: каждое блюдо судья обрушивал в пропасть критики, каждое слово звучало, как удар. Его язвительные замечания становились всё жёстче, всё глубже врезаясь в кожу. Казалось, он искал не вкус, а слабости самих поваров — и бил по ним с особым наслаждением. Чимин чувствовал, как атмосфера вокруг накаляется: взгляды участников становились всё мрачнее, напряжение кипело в воздухе, а ненависть к Джонмуну была подобно дыму, отравляющему дыхание. Каждая уничижительная реплика судьи о блюде отзывалась в Чимине, словно оскорбление в собственный адрес. Но он не позволял себе погрузиться в злость — наоборот, искал в людях вокруг свет, за который можно уцепиться, чтобы не утонуть в этом море яда. И он находил их. В вечерних прогулках с Хосоком по саду, где они смеялись над мелочами и обсуждали безобидные вещи, забывая от тяжести дня. В разговорах с Сокджином на кухне — о том, как лучше сбалансировать вкус, или какими специями можно заменить привычные. В обмене кулинарным опытом с Тэхёном: Ким увлечённо рассказывал про молекулярную кухню, а взамен просил Чимина снова испечь шоколадные пирожные, которые Тэхён полюбил почти до одержимости. Но главным утешением для Чимина стали утренние встречи с Намджуном в зимнем саду. Ким, как оказалось, привёз с собой целую стопку книг, и в следующий раз у него в руках была уже другая. — Сегодня у вас новая книга? — спросил Чимин, присаживаясь рядом. Намджун приподнял обложку. — Да. О психологии мышления. О том, как формируется детское сознание и как оно меняется по мере взросления. Ким пролистнул страницы, и, отыскав нужный абзац, прочитал вслух: — «Ребёнок мыслит образами, его мир — это не строгие логические конструкции, а метафоры и ассоциации. Именно поэтому ребёнок способен воспринимать мир целостнее, чем взрослый». Чимин улыбнулся. — Это правда. У меня в садике дети часто объясняют вкус блюда так, как ни один взрослый не смог бы. Например, однажды один мальчик попробовал мою рисовую кашу и сказал, что она «похожа на утро, когда мама ещё спит». А взрослый назвал бы её просто сладкой или солёной. — Вы хотите сказать, что в детском восприятии нет разделения? Что для них вкус и эмоция — одно и то же? — Да. Они не боятся соединять то, что у нас давно разделилось. У нас вкус — это вкус, запах — это запах, а у ребёнка вкус может быть «зелёным» или «теплым», запах — «улыбающимся». Это невероятно. Задумчиво кивнув, Намджун пролистнул дальше. — «Взросление есть процесс утраты иллюзий, когда детские метафоры заменяются социальными правилами и логикой. Но вместе с этим человек теряет часть способности к целостному взгляду на мир». Чимин нахмурился. — Вот с этим я не до конца согласен. Да, взрослые учатся правилам, но… если они позволят себе слушать детей — или хотя бы иногда — они смогут вернуть часть этой целостности. Я много раз видел, как взрослые пробуют мои десерты. И если сначала они анализируют — сладко, приторно или нет, — то в какой-то момент они вдруг улыбаются, и я понимаю: десерт добрался до того детского в них, что всё ещё живо глубоко внутри. Намджун молчал какое-то время, а затем тихо рассмеялся: — Вы сейчас опровергли целый абзац этой книги одним примером. Чимин улыбнулся в ответ: — Наверное, потому что я живу среди детей каждый день. Их простота учит меня большему, чем книги. Намджун не стал спорить. Наоборот, его взгляд потеплел, и в голосе прозвучала лёгкая усмешка: — Знаете, иногда мне кажется, что ваши объяснения куда мудрее, чем страницы, которые я читаю. Чимин смутился. Намджун закрыл книгу, сложив её на коленях. — А вам… нравится такая жизнь? Работать в садике, жить так, как вы живёте? Это вас устраивает? Чимин задумался. — Моя жизнь, наверное, не такая разносторонняя, как у других. Она довольно проста. Но в этой простоте есть что-то… настоящее. Я каждое утро прихожу на кухню раньше всех. Там ещё темно, тихо, только стук ножа о доску да запах свежих овощей. Он слегка улыбнулся, мысленно заново проживая свой обычный день. — Я люблю наблюдать за детьми, когда они едят мои блюда. Как они дуют на ложки, как морщат носы, если кисель слишком густой, или тянутся за добавкой. А вечером я возвращаюсь к себе. Дом у меня маленький, но уютный. Летом там пахнет мятой, зимой — апельсиновыми корками, которые я вешаю в саду. Я живу один, и это чувство одиночества…. Оно стало привычным. Знаете, как старый пёс у соседей, который лает на каждого прохожего? Он всегда там, и без него улица казалась бы пустой. Так и у меня. Чимин вдруг мягко засмеялся. — А ещё поздними вечерами, а иногда и ночами.. я пеку сладости. Потом угощаю соседей. Они улыбаются и начинают сватать меня то с племянницей, то с дочкой подруги. А я только отвечаю: «Спасибо, но мне и так хорошо». Сказав это, Пак покраснел. А Намджун не перебивал, не поддакивал, а просто вбирал в себя каждое слово. — А почему вы никогда не соглашаетесь на предложения соседок? Или девушки там недостаточно красивы? — Нет-нет… — торопливо ответил Чимин, чувствуя, как резко пересохло во рту. — Дело не в этом. Наоборот, они чудесные. Добрые, красивые, искренние, но… .. но они не вы. Он замолчал, проглотив вязкую слюну. Сердце болезненно сжалось, не позволяя даже подумать о том, чтобы озвучить это вслух. Иначе будет так же, как в старшей школе. Воспоминания тех дней разом нахлынули, отчего глаза Чимина предательски защипало. — Простите, — виновато произнёс Намджун, заметив перемену в собеседнике. — Я сказал что-то лишнее? Чимин поспешно покачал головой. Смахнув слезинки тыльной стороной ладони, он заставил себя улыбнуться. — Нет, что вы. Всё в порядке. Отвечая на ваш вопрос… я просто не встретил там своего человека. — Пак сделал глубокий вдох. — А вы довольны своей жизнью? Во взгляде Намджуна промелькнуло секундное смятение. — Я не могу сказать, что доволен своей жизнью. Всё время я ищу… своё место в этом мире. Своё предназначение. Я пробовал себя в разных профессиях. Иногда казалось, вот оно. Но через время снова начинал чувствовать пустоту. Словно всё это не то. Чимин вслушивался в каждое слово. Так открыто о собственной растерянности способны говорить лишь единицы. — Наверное… вы были спортсменом? — предположил Чимин, вдруг вообразив Намджуна в спортивной форме. Ким неожиданно рассмеялся с лёгким оттенком самоиронии. — О, нет. Я слишком неуклюж для спорта. Чимин тут же смутился, а щеки предательски порозовели. — Простите, просто… у вас такое спортивное телосложение, я подумал… Намджун смущенно потёр шею. — Спасибо за комплимент. Это всего лишь утренняя пробежка и несколько отжиманий. На этом мои «спортивные подвиги» заканчиваются. Чимин улыбнулся, невольно любуясь этой лёгкостью, с которой Намджун обращает неловкость в тепло. — А что вы любите? Взор Намджуна устремился куда-то вдаль. — Я… я люблю природу во всех её проявлениях. Фауну, флору. Природу человека, психологию, его внутренние законы. И даже… природу еды. — Природу еды? Это как? — Пища — это не только вкус и красота. Это химия, биология, энергия, которая меняет человека. Мне интересно изучать, как всё это устроено. Чимин не знал, что ответить. Какая же у Намджуна пытливая, глубокая душа. Он словно был создан для того, чтобы задавать вопросы и искать ответы там, где другие даже не замечали загадок. — Получается… в этом конкурсе вы участвуете тоже из любопытства? Намджун отвёл взгляд. — Может быть. Честно говоря, я воспринимаю это как эксперимент. Я ведь ресторанный критик. Такой же, как Джонмун. Но чтобы судить честно, нужно хотя бы раз оказаться на месте того, кого критикуешь. Попробовать пройти через ту же боль. Сердце Чимина ёкнуло. — Нет… вы не как Джонмун. Намджун лукаво улыбнулся. — Вы ведь не читали моих рецензий. Откуда вам знать? Чимин пожал плечами. — У вас слишком тёплые глаза, чтобы источать яд. Он тут же прикусил губу и, краснея, пробормотал: — Простите. Это, наверное, прозвучало нелогично… и по-детски. — Видно, что вы действительно много времени проводите с детьми, — поддразнил его Намджун. Чимин надув губы хотел было возразить, но последующие слова Кима заставили его замолчать. — Может, поэтому ваша душа не изуродована людскими пороками. А сердце… такое чистое. Намджун произнёс это спокойно, как будто между делом, но для Чимина эти слова стали приговором — мягким, неумолимым, сокрушающим. Пак не ответил. Да и не мог. В горле застрял горячий ком, а мысли затрепетали, словно ослеплённые солнцем птицы. Ведь он только что получил ещё одно подтверждение своей догадки, что гложила его с самой первой их встречи. Да. Я влюблён. Влюблён так, как тонет человек, не заметивший глубины. Влюблён до дрожи в пальцах, до ломоты в груди, до той сладкой боли, от которой хочется одновременно плакать и смеяться. Влюблён в его ясный ум, в его заумные слова, в мягкий смех, в эти глаза, где отражается тепло, будто в них скрыта целая вселенная. Влюблён в его суть — неуловимую, непостижимую, но такую живую, что каждый жест, каждая улыбка кажется откровением. Абсолютно. Бесповоротно. Без права отступления. Я влюблён в Ким Намджуна.