Merlo.

Пятый этап конкурса выдался самым жестоким. Глаза Джонмуна сияли, словно у демона, наконец-то добравшегося до чужих душ. В них не было ни капли любопытства, ни интереса к еде — только голод наблюдать, как кто-то ломается. Чимин чувствует в воздухе всеобщую ненависть к Джонмуну. Густую, осязаемую. Он видит её во взглядах других участников, в сжатых кулаках, в том, как те едва сдерживались, чтобы не сорваться. Сам он старается закрыться от этой ядовитой ауры, не думать о словах судьи, превращавшихся из критики в откровенные оскорбления. Пак гонит их прочь, как назойливых мух, и просто продолжает готовить. Поздним вечером все собираются в комнате Тэхёна. Тэхён, хитро улыбаясь, представляет им десерт в стиле молекулярной кухни: сферическую панна-котту с винным соусом, заключённую в прозрачную желейную оболочку. Маленький хрустальный шар дрожит на тарелке. Стоит коснуться его ложкой — оболочка трескается, выпуская сладкое облачко ванили, пропитанное вином. — Вот вам антидот от яда Джонмуна, — усмехнувшись, Ким подталкивает тарелки ближе к участникам. Чимин никогда не пробовал ничего подобного. И вино, и сливки, и лёгкая горечь, и медовая сладость — всё сливается в одну чудную гармонию, разливаясь на языке. Атмосфера вскоре меняется. Сокджин громко смеётся, Хосок молчит, уставившись в пустоту, а сам Чимин начинает сонно моргать, чувствуя странную лёгкость в теле. Ему смешно. Хорошо. Так легко, что он не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Он бормочёт об этом Намджуну, когда тот подхватив Пака за талию, несёт в его комнату. Намджун аккуратно укладывает Чимина на кровать. Остается просто встать и уйти, но пухлые пальчики Пака неожиданно хватаются за чужое запястье. — Куда это ты собрался? — требовательно бормочет Чимин. Намджун удивлённо моргает. — К себе? — Нет, — нахмурившись, Чимин приподнимается и удерживая его руку крепче, добавляет: — Не пойдёшь. В глазах Намджуна мелькает понимание. Перед ним сейчас — не тот трезвый, тихий, стеснительный Чимин, которого он привык видеть. А пьяный, капризный и властный Чимин. — Почему же? — с лёгкой улыбкой интересуется Ким, решив ему подыграть. Чимин морщит носик в попытке найти ответ. — Потому что я так сказал! Губы Намджуна расплываются в мягкой улыбке. — Что ж, это логично. Чимин, зачарованный этой улыбкой, рывком притягивает Намджуна ближе, усадив его на край кровати и пальчиками тянет за щёки, растягивая в ещё более широкую улыбку. — Ты похож на коалу, — серьёзно заявляет Пак. — Знаешь, кто такие коалы? — Знаю, — сдерживая смех, кивает Намджун. — Тогда немедленно расскажи всё, что знаешь о них! Усмехнувшись, Намджун послушно начинает рассказывать — о том, как коалы спят по двадцать часов в день, питаются эвкалиптом и двигаются так медленно, будто живут в другом измерении. Чимин слушает, сонно моргая, но в какой-то момент восхищенно бормочет: — Ты многое знаешь о коалах… Они тебе что, так нравятся? — Я люблю животных. И природу. Я же говорил тебе, — напоминает Намджун. Чимин невольно отмечает, как естественно Ким перешёл на «ты». Сердце сладко кольнуло. — А вдруг ты мне соврал? — С чего мне это тебе врать? Чимин, надув губы, хмурится. — Потому что мы не так близки! Слова звучат как обвинение, будто вина лежит на самом Намджуне. — Ладно, если тебе так хочется знать… — Намджун смотрит на него внимательно, не моргая. — Я люблю маленькие и миленькие вещи. Чимин наклоняет голову набок, отчего его растрёпанные светлые волосы падают на глаза. — Например? Намджун задумчиво обводит взглядом Чимина с головы до ног, задерживается на пухлых губах, на растрепанных светлых прядях, и гулко выдыхает: — Например, маленьких жаворонков. Знаешь, таких беспокойных птичек с золотистыми пёрышками, что по утрам поют раньше всех. Взгляд Намджуна — слишком пристальный, слишком внимательный. Трезвый Чимин предпочел бы промолчать, перевести тему, однако смущение и неуверенность растаяли вместе с опьяняющей сладостью десерта Тэхёна. — Почему ты так смотришь на меня? — прямо спрашивает Чимин. — Я похож на этого твоего жаворонка? Намджун снова рассмеялся. — Не исключено. Губы Чимина обиженно вытягиваются в бантик. — Снова врёшь! Я не могу быть жаворонком. У меня нет перышков! Намджун наклоняется ближе. — Как нет? — пальцы нежно скользят по растрёпанным прядям светлых волос Чимина. — Вот же они, твои перышки. Щеки Пака предательски краснеют. — Если я жаворонок, то.. ты коала! — Чимин, не раздумывая, обхватывает ладошками щёки Намджуна. И с неожиданной серьёзностью выдает: — Странно… не думал, что у коал такая мягкая кожа. Она же должна быть жёсткой, — пальчики медленно проводят по скулам. Намджун сглатывает. А Чимин, позабыв всё на свете, касается кончиками пальцев его губ. Осторожно, как ребёнок, проверяющий реальность сна. — А какие у коал губы?.. Намджун задерживает дыхание. — Не знаю, наверно, тёплые… мягкие… — А как… как коалы реагируют, если к ним подойти слишком близко? — дыхание Чимина смешивается с чужим, тёплым и учащённым, а губы замирают всего в нескольких сантиметрах. Намджун не смеет отвести взгляд. — Коалы… они… нападают. Если приблизиться слишком близко, они могут вцепиться зубами… и укусить. Губы Чимина растягиваются в игривой ухмылке. — Правда?.. Значит, мне сейчас стоит бояться? Их разделяет одно неверное движение. Намджун уже собирается что-то ответить, но Чимин опережает его, прижав палец к чужим губам. — Нет, — шепчет Пак. — Не хочу целовать тебя пьяным. Слова срываются с уст так же неуклюже, как и он сам на свою кровать, раскинув руки в стороны. На миг в его глазах мелькает озорство. — Жаворонку пора спать, чтобы утром рано встать. Всё, иди отсюда, коала… и дверь закрой.

***

Утро Чимин встречает с пульсирующей головной болью. Он стонет, уткнувшись лицом в подушку. И тут, словно сквозь туман, начинают всплывать картинки прошлого вечера. …улыбка Намджуна. …его собственный голос — капризный, детский, обращающийся на «ты». …пальцы, растягивающие щёки Намджуна. …шёпот: «Не хочу целовать тебя пьяным». Чимин резко открывает глаза. ЧТО?! — О, нет, — бормочет он в подушку. — Только не это… Пак вспоминает, как гладил чужие щёки, как трогал его губы… Что он теперь обо мне подумает?! В голове закружились варианты один хуже другого. Наверное, решил, что я наглый пьяница… Или хуже — что я использую алкоголь, чтобы приставать к нему… Чимин закрывает лицо ладонями. — Господи, Чимин, пьяная ты скотина, что ты наделал?!

*

Следующие три дня Чимин делает всё возможное, лишь бы не сталкиваться с Намджуном. Если Ким находится на кухне, Пак задерживается в комнате. Если слышит его шаги в коридоре, замирает, прижимаясь к двери и ждёт, пока звук стихнет. Чимин чувствует себя трусом, но иначе не может. Каждый раз, как он представляет, что встретится с ним взглядом, сердце колотится так сильно, что готово выпрыгнуть из груди. Пак был абсолютно уверен в том, что Намджун всё понял. Как ещё можно было истолковать моё поведение той ночью? Мои слова?.. Но если Ким и понял, то ведёт себя абсолютно невозмутимо. Намджун не подходит, не заговаривает первым, не задаёт вопросы. Но эта тишина сводит Чимина с ума ещё больше. Чимин больше не выходит гулять. Он изнуряет себя готовкой: снова и снова оттачивает соусы, пробует новые сочетания. Но чем сильнее он сосредотачивается на соревновании, тем отчётливее в мыслях проступает лицо Намджуна: серьёзное, задумчивое, иногда смеющееся. И каждый раз Чимин бросает нож на доску, задыхаясь от собственной беспомощности. Вечером, накануне шестого этапа, он ложится спать раньше обычного. В груди неприятно ноет оттого, что они с Намджуном так и не обсудили произошедшее той ночью. Может, он ждёт, что я заговорю первым? Но как? Что я скажу?.. Чимин жмурится, уткнувшись в подушку. А если он уже всё понял? И просто молчит, потому что ему неловко? С этой мыслью он незаметно проваливается в сон. Во сне ему снова пятнадцать. Он снова в старшей школе, а перед ним тот самый одноклассник — его первая любовь, от которой когда-то трепетало сердце. И снова руки дрожат, а с губ срываются то самое «нравишься». Лицо одноклассника меняется. Глаза расширяются, искажаясь гримасой ужаса. Губы кривятся в отвращении. И рот открывается, чтобы произнести те самые слова, которые когда-то прожгли сердце Чимина насквозь. Он слышит их снова. Чувствует, как они падают на него холодными камнями. И боль возвращается так же ярко, будто всё это происходит прямо сейчас. Чимин резко просыпается, вскакивая на постели. Сердце гулко бьется под ребрами. За окном уже светает. Первые лучи рассвета пробиваются сквозь стекло. Чимин проводит ладонью по лицу и горько выдыхает. Опять этот сон… Прошлое снова догнало его.

*

— Снова игрушки. Опять сладкие погремушки. Вы когда-нибудь приготовите еду для взрослых? Или ваш мир навсегда останется песочницей? Вы жалкий имитатор, Чимин. Жалкий! «Жалкий». Это слово срывает засов в его памяти. В сознании всплывает голос — не Джонмуна. Другой. Чужой, но до боли знакомый. «Ты такой жалкий, Чимин. Если думаешь, что кто-то может полюбить такого мерзкого гомосека, как ты…» Перед глазами встает тот самый класс — белые стены, скрипящие парты, запах дешёвого мела. И он сам, пятнадцатилетний, наивный старшеклассник, только что признавшийся в своей симпатии к однокласснику. А перед ним — тот самый мальчик, полный брезгливости и отвращения. Он снова слышит те самые слова, после которых земля уходит из-под ног. «Жалкий… жалкий… жалкий…» Губы дрожат. И прежде чем Чимин успевает совладать с собой, слёзы бегут по щекам. Он отворачивается, надеясь спрятаться от камер, от людей, от прошлого, но всё тщетно. Красный свет объективов жадно ловит каждую крупинку его слабости. И Джонмун, как будто почувствовав эту рану, тычет в неё снова, с мерзкой ухмылкой, наслаждаясь чужой болью: — Посмотрите на него. Ни яиц, ни хребта. На кухне такие не выживают. Чимин не в состоянии кричать или оправдаться. Получается только плакать, прижимая ладонь к лицу и молясь, чтобы хоть кто-то не смотрел, как его ломает изнутри. — Хватит! Как долго ещё вы собираетесь унижать?! Тэхён вскакивает так резко, что стул с грохотом падает на пол. Камеры, участники, даже работники на фоне — всё застывает, словно само время решило задержать дыхание. Нет… нет, только не это. — Хочется унизить?! — орёт Тэхён, каждый его шаг отдается эхом внутри Чимина. — Унизь меня, моя очередь! Чонгук бросается к нему, вцепившись мёртвой хваткой, но Тэхён рвётся вперёд. — Тэхён! Не надо! Джонмун победно улыбается. — Вот оно, — тянет он с мерзкой усмешкой. — Вот эта ненависть. Видите? Только сейчас он настоящий. Всё остальное — жалкая маска. Чимина словно ударило током. Это из-за меня. Всё это из-за меня. Не раздумывая, он хватает Тэхёна за запястье. — Тэхён! — слёзы застилают глаза, Чимин едва видит перед собой Тэхёна. — Не из-за меня… прошу! Не превращай мою слабость в оружие против тебя! Он чувствует, как мышцы Тэхёна натягиваются, словно канаты, готовые разорваться. Ещё секунда и его просто снесёт этой яростью, растопчет вместе с Чонгуком, вместе с его отчаянными словами. Голоса других участников сливаются воедино, и внезапно воздух рвёт громогласный крик директора. — Всё, хватит! Перерыв! Немедленно! Эту сцену вырежете. Полностью! Директор уводит Джонмуна в сторону, а Тэхён, всё ещё пылающий злостью, уходит в уборную. Чонгук, недолго думая, идёт за ним. Чимин слышит, как шум в зале постепенно возвращается — тихий шёпот работников, треск камер, чей-то кашель. Все взгляды прикованы к нему. К его красным глазам, к дрожащим губам, к слезам, которые он так и не сумел спрятать. Они всё видят… абсолютно всё… Чимин грубо утирает рукавом слёзы, в попытке стереть вместе с ними боль и слабость. Хосок, не говоря ни слова, приобнимает его одной рукой и протягивает платок. — Спасибо… — выдавливает Чимин, принимая его. Платок — мягкий, дорогой на ощупь, и в уголке аккуратно вышита буква «Н». Чимин медленно поднимает взгляд на Хосока. Чон едва заметно мотнул головой в сторону. Туда, где чуть поодаль стоит Намджун. Ким как раз протирал свои очки салфеткой, не обращая внимания на других. Чимина сжимает платок обеими руками, чтобы не разрыдаться снова прямо на глазах у всех.

*

Вечером Чимин стучится в дверь комнаты Тэхёна. — Заходи. Тэхён сидит на краю кровати, опустив голову и комкает что-то в руках. — Я хотел сказать спасибо, — говорит Чимин. — За то, что сегодня ты… заступился за меня. Тэхён хмыкнул, не поднимая глаз: — Не благодари. Я же так и не разукрасил ему морду. — И хорошо, что не разукрасил! — поспешно возражает Пак. — Если бы на камерах сняли драку… было бы только хуже. Тэхён поднимает голову. — Может, и так. Но, знаешь… всё равно стоило бы избить этого урода. Чтобы выбить из него всю эту гниль. Чимин молчит. — Если это всё… я хочу побыть один. — ... конечно.

*

В кармане всё ещё лежит тот самый платок — белый, с вышивкой «Н». Ткань приятно перекатывается меж пальцев, напоминая о хозяине. И именно это ощущение подталкивает Чимина к следующей мысли: надо поговорить с Намджуном. Шагая почти на автомате, он сворачивает к зимнему саду. На знакомой скамейке сидит Намджун, склонившись вперёд. Дым от сигареты тонкой лентой поднимается вверх и растворяется в мягком свете фонаря. На секунду его лицо застывает в ожидании, что Чимин снова убежит. Но Чимин делает шаг вперёд. Потом ещё. Наконец, он опускается рядом. Намджун медленно гасит сигарету, и в полумраке зимнего сада ещё долго тянется в воздухе её остывающий дух — терпкий, горьковато-сладкий. Чимин набирает в грудь побольше воздуха, что толкает его к грани, где страх и смелость переплетаются вместе. — Я гей. Понял это ещё в старшей школе. Впервые влюбился в одноклассника и был достаточно юн и глуп, чтобы вообразить, будто он чувствует то же. Я попросил его задержаться после уроков — соврал, что это поручение классрука. Надеялся… что в худшем случае останемся друзьями. Наивно, я знаю. Пока Чимин рассказывает, в голове разворачивается старая плёнка: пустой класс, пыль в солнечных полосах, медленный гул люминесцентной лампы, мальчишеская ладонь на кромке парты, глаза, которые в одно мгновение из мягких стали чужими. — Он сказал мне, что я жалкий. Отвратительный. Что меня такого никто не полюбит. Повезло хотя бы в одном: ему самому мои чувства показались настолько мерзкими, что он никому не рассказал обо мне. После выпуска он уехал в большой город, и я его больше никогда не видел. Чимину мерещится, что он вытаскивает осколки из груди и складывает их на ладонь Намджуна. Но Намджун молчит. А Чимин продолжает рассказ. — Я пытался исправить себя. Пытался полюбить девушек, они, наверное, куда бережнее и добрее отнеслись бы к моему сердцу, чем тот парень. Но не вышло. К девушкам не потянуло, а в мужчинах я разочаровался. Одиночество стало моим постоянным спутником. Ночной воздух холодит кожу прохладными пальцами. — …и я думал, что так будет всегда, пока не приехал сюда. Пока не встретил тебя. Чимин впервые за много дней смотрит на Намджуна прямо, без привычной застенчивости. — Я влюбился в тебя с того первого твоего «прошу прощения» в автобусе, с той закладки, упавшей между сиденьями, — Чимин улыбается, заново проживая этот светлый миг. — Я люблю твои мысли, твоё мышление, твои слова, твою внимательность, то, как ты смотришь на вещи и на меня. В ту ночь после пятого этапа я был пьян, но, кажется, честнее, чем когда-либо. И не знаю, как сейчас у меня хватает духу говорить всё это, глядя тебе в лицо. Думаю, я просто не в состоянии больше молчать, когда все мои мысли, сердце, и лёгкие переполнены тобой. Он замолкает. Тишина становится оглушающей. Каждая секунда молчания Намджуна царапает по живому. — Если я противен тебе… — губы его едва слушаются. — Скажи. Я приму. Ложь. Это разобьёт мне сердце. Горькие слёзы вновь стекают по щекам, оставляя влажные дорожки на коже. Но прежде чем он успевает утереть их, чужие губы бережно целуют его мокрые щеки. — Нет. В этом «нет» звучит настолько неподдельная нежность, что сердце Чимина замирает. — Ты не противен мне. Пальцы стирают остатки слёз с уголков глаз. — Я много размышлял о твоём «не хочу целовать тебя пьяным». Предполагал, что ты мог сказать это просто под воздействием алкоголя. А теперь... я растерян. Намджун задерживает взгляд на губах Чимина, и его голос, когда он произносит следующие слова, дрожит тёплой хрипотцой: — Поэтому… дай мне время. Чтобы разобраться в себе. В том, что я чувствую к тебе. В груди у Чимина что-то расплывается горячей, едкой волной — боль и надежда одновременно, странная смесь, от которой хочется и улыбнуться, и зажмуриться. Он мог отвергнуть меня сразу. Но не сделал этого. Значит ли это, что у меня есть шанс? — Хорошо… — шёпот срывается с губ. Намджун медлит всего мгновение, взвешивая его ответ, затем опускает взгляд на запястье. Серебряный обод часов вспыхивает холодным светом в темноте зимнего сада. — Тогда… встретимся здесь через два дня. В двадцать три ноль-ноль. Чимин кивает. Сердце стучит так, будто оно само пытается запомнить этот час. — Спасибо, — произносит Намджун, и прежде чем Чимин успевает выдохнуть, его губы вновь касаются щеки. Поцелуй лёгкий, неуверенный, но именно оттого — невыносимо настоящий. Ким поднимается и поправляет ладонью складку на брюках, собирая себя обратно из хаоса чувств. Взглядом на секунду скользит по Чимину, потом отводит глаза. — Насчёт сегодняшнего инцидента с Джонмуном, Тэхёном и тобой.. Этот фрагмент не выйдет в эфир. Обещаю. И, не дожидаясь ответа, он растворяется в зелёных тенях сада. Чимин закрывает глаза ладонями. А щека всё ещё горит от прикосновения алых губ.