Merlo.

Он довольно подробно описывает детали… запахи, вкусы.. Так рассказывают только о том, что действительно любишь. Здесь нет наигранности. Чанхён невольно прищурился, изучая Чимина. Как детектив он цеплялся за каждую деталь. Порядок изложения, точность описаний, где Чимин говорит легко, а где запинается. Пак помнит запахи, фактуру света, даже влажность в зимнем саду… Такие детали не придумаешь на ходу. Значит, врёт он вряд ли. Однако он всё подаёт сквозь призму своей ранимости. Давит на жалость? Как психолог Чанхён видел другое. За словами Чимина просвечивает мягкая, слишком доверчивая душа. Он словно всё время просит мир: «Заметьте меня, не причиняйте боль». Детектив уловил некую закономерность: влияние Джонмуна простирается через судьбы практически всех участников. Он оставляет после себя осколки, раны, которые не заживают годами. Чанхён заметил и странное внутреннее противоречие Чимина. С одной стороны — жалость к Джонмуну, с другой — убеждённость, что «он сам виноват, сам вырыл себе могилу». В Чимине живут две личности: ребёнок, который хочет верить в добро, и взрослый, понимающий жестокость реальности. Особое внимание Чанхёна зацепило то, как Чимин с помощью выпечки и чая сумел создать пространство, где люди перестали быть врагами. Он лечит себя через заботу о других. Удивительно… Он словно инстинктивно знает, что людям нужна не только еда, но и пространство, где можно быть уязвимыми без страха. И сам признал, что для него добро — это жертвенность. Добро как самопожертвование редко приводит к счастью. Чаще — к разрушению. Но, возможно, именно эта хрупкость и делает его свет таким ярким для остальных. В особенности для Намджуна. Чем больше я слушаю рассказы участников, тем сильнее убеждаюсь, что в поведении Джонмуна преобладала не профессиональная строгость, а садистский паттерн. Вот почему он вызывает у всех такую ярость. У Тэхёна. Он готов решить проблему кулаком, и это сразу бросается в глаза. Но для убийства нужен не всплеск эмоции, а хладнокровный план. Способен ли Тэхён на подобное? Неизвестно. Его «я хочу побыть один» после разговора с Чимином звучит как борьба с собственным гневом, который он боится выплеснуть на Пака. Чанхён бросил быстрый взгляд на Чимина. Приблизительно с 23:00 до полуночи Чимин и Намджун фактически составляют взаимные алиби в зимнем саду. Поведение Намджуна в ту ночь сменилось от когнитивного контроля к аффективной регрессии в нежность. Эти их поцелуи, ревнивая оговорка «не говори о другом мужчине, когда я целую тебя» говорят сами за себя. Чанхён скрестил руки, словно оберегая себя от чужих эмоций, но внутренне уже не мог отгородиться. Это дело не сводится только к уликaм и допросам. Здесь целый пласт человеческих судеб, сплетённых слишком тесно.. — Вы упомянули зелёную панаму. Скажите, Чимин-щи, — детектив склонил голову, стараясь уловить тончайшие колебания в ответе, — когда вы видели её в последний раз? — Последний раз… я видел её за день до пятого этапа. Мы сидели в зимнем саду. Я задремал на плече Намджуна, а он снял панаму и накрыл ею мою голову. Чтобы солнце не светило мне в глаза. Он часто так делал. Когда я проснулся, вернул ему панаму. И мы вернулись в свои комнаты. После этого я её больше не видел… потому что перестал выходить по утрам. Последняя фраза сорвалась тихо, с оттенком сожаления. Чанхён задумчиво кивнул. Временной промежуток ясен. С этого момента панама либо исчезла сразу, либо позже, уже без участия Чимина. Чанхён остановился, глядя на Пака. — Спасибо за ваш рассказ. За честность. За смелость говорить о прошлом, которое, уверен, было нелегко вспомнить. Это требует куда большего мужества, чем многие думают. Чимин смущённо улыбнулся. — Спасибо вам… — затем колеблясь, опустил глаза. — Только… вы могли бы… э-э… сохранить этот разговор между нами? Чтобы… другие не знали о том, что я и Намджун… Он не договорил. Значит, либо он, либо Намджун ещё не готовы открыто демонстрировать свои чувства. И в его рассказе не было ни слова о статусе их отношений… — отметил Чанхён. Но уточнять не стал. Это детали человеческие, а не следственные. Чанхён как раз собрался ответить на просьбу Пака, когда за спиной послышались уверенные шаги. Детектив с Чимином одновременно обернулись. — Намджун-щи? Однако взгляд Намджуна был направлен вовсе не на Чанхёна. Он упал на Чимина, и мгновенно смягчился. Чанхён это подметил сразу. — Нет нужды скрывать. Если ты сам не возражаешь, я не против, чтобы происходящее между нами перестало быть секретом. Щеки Чимина залились румянцем и, запинаясь, он прошептал: — Я… я не против. Чанхён вдруг почувствовал на себе цепкий взгляд Кима. Ревнует что ли? Детектив мысленно усмехнулся и даже испытал лёгкое умиление. — Намджун-щи, я бы хотел задать вам парочку вопросов. Чимин оставил их, бросив на прощание благодарную улыбку. Намджун проводил его взглядом, а затем, чуть приподняв брови, перевёл внимание на детектива: — Я уже всё рассказал на допросе. О чём ещё вы хотите поговорить? — Тот допрос касался непосредственно дела и хронологии ваших передвижений в день убийства, — спокойно ответил Чанхён. — А я хочу поговорить с вами о другом. О человеческой природе. Точнее, о вашей. О ваших чувствах к Чимину. О том, как вы ради него добились удаления записи пятого этапа у режиссёра. О том, что вы знаете о Хан Джонмуне. Словом… я хочу знать всё. Намджун испытующе всмотрелся в лицо детектива. Наконец он тяжело вздохнул. — Что ж… Это будет долгий разговор. Достав из внутреннего кармана сигару, Ким протянул вторую Чанхёну. — Благодарю, я воздержусь. — А я… — пробормотал Намджун, — с вашего разрешения закурю. Огниво щёлкнуло, тонкое пламя лизнуло кончик сигары. Намджун сделал первую затяжку, выпуская густой дым, который растёкся в воздухе серебряным облаком. — Ну что ж, начнём с самого начала.