Merlo.

Следующие несколько дней Чимин живет в зыбком промежутке между надеждой и невыносимым ожиданием. Чтобы не сойти с ума от мыслей о предстоящей встрече с Намджуном, он всё чаще думает о финале. Джонмун уже объявил, что обязательным ингредиентом для седьмого этапа станет красное вино. Подчеркнув, что тренировочных приготовлений не будет. И вот Чимин часами гоняет в голове варианты блюд. Можно приготовить десерт. Рисовый пудинг с винной грушей, блестящей карамелью из мёда и специй, тёплый, сладкий, ласковый вкус которого мог бы укрыть любого, как мягкое одеяло. Или мясо? Говяжьи щёчки, томлёные в красном вине с розмарином и корневыми овощами. Более солидное, серьёзное блюдо. В финалах кулинарных конкурсов, что я смотрел по телевизору, всегда лучше смотрелось мясо, а не сладости.. После бесчисленных колебаний за день до финала Чимин всё-таки сделал выбор и отдал список ингредиентов Сонхве, который завтра на рассвете вместе с Енсо отправится в кладовую собирать необходимые продукты для участников. Чимин уже давно перестал верить в победу. Ни одно блюдо так и не вызвало у судьи похвалы, но странное облегчение давал тот простой факт, что все их мучения из-за Джонмуна завтра закончатся. Даже поражение было бы синонимом свободы. А пока... Чимин взглянул на настенные часы. 22:50. Чимин торопливо поправляет волосы и дёргает рукава розовой оверсайз-кофты, чтобы они сели ровнее. Ты справишься. Просто иди. Иди, Чимин. В коридое он замечает Мина, шедшего со стороны зимнего сада. От Юнги пахнет табаком, а в глазах нет ничего кроме тоски, словно он тоже несёт в себе некий груз. Чимину хочется спросить, не видел ли он Намджуна, но вовремя понимает, что Юнги явно не настроен на беседу. — Спокойной ночи, Юнги-щи. Мин бормочет в ответ что-то невнятное, поднимаясь к себе по лестнице. Чимин глубже вдыхает прохладный ночной воздух. Расправляет плечи и направляется в сад.

*

Зимний сад встречает его тишиной. Пак садится на скамейку. Ночь оказалась холоднее, чем он думал. Чимин прикрывает глаза, чтобы унять бешено бьющееся сердце. Он не заметил, как задремал. Проснулся Чимин от того, что на его плечи ложится чужая тёплая кофта. Пак открывает глаза и видит Намджуна. Ким стоит перед ним, укрывая его своей зелёной кофтой на замке. Сам — в брюках и бежевой футболке-поло. Он улыбается. Чимин улыбается в ответ. — Ты пришёл. — Да. А ты, похоже, пришёл пораньше, — мягко отвечает Намджун. Чимин не уверен, во сколько оказался здесь. Помнит только, что вышел из комнаты в 22:50. Намджун садится рядом. — Я много думал… — тёплые ладони обхватывают прохладную руку Чимина. — О нашем разговоре. О тебе. О нас. О том, что я чувствую к тебе. Чимин замирает. Намджун говорит медленно, взвешивая каждое слово. — Знаешь, Чимин… Ни разу, за всю жизнь, я не испытывал романтических чувств. Ни к кому. Для меня любовь была больше понятием, чем реальностью. Я читал исследования о привязанности, о гормонах, о том, как мозг реагирует на других людей: дофамин — награда, окситоцин — привязанность, кортизол — стресс. Можно составить карту реакций, взять показатели, измерить частоту сердцебиения, активность префронтальной коры… и, в теории, предсказать поведение человека. Намджун слабо улыбается. — Я облачал любовь в формулы. В моём представлении она всегда была цепью реакций: вспышки дофамина, следы серотонина, обманчивый свет эндорфинов. Я сводил её к набору формул, как если бы можно было однажды снять с неё вуаль и превратить в простую функцию. И чем тщательнее я это делал, тем холоднее и прозрачнее она становилась, словно звезда, которую разглядываешь сквозь телескоп: видишь её свет, но не ощущаешь тепла. Намджун опускает взгляд. — Но стоит мне подумать о тебе.. или услышать твой голос… и все формулы трещат по швам. Лёгкий ветер зашевелил листву, в её тихом шорохе Чимин вдруг различил гул собственного сердца. — Что ты хочешь сказать?.. — его вопрос больше напоминает вздох. Намджун поднимает глаза. В них отражался не расчёт, а бесконечная нежность. — Я могу объяснить многое: да, рядом с тобой у меня поднимается дофамин, и это легко предсказать. Да, окситоцин связывает нас нитями, как паутину тянет между звёздами привязанность. Но потом происходит то, что ускользает от формул: логика рассыпается в пыль, а факты замолкают. Рядом с тобой я перестаю быть исследователем. Я становлюсь странником, который стоит на границе вечности и смотрит в свет. Его пальцы крепче смыкаются вокруг ладони Чимина. В привычной рациональности Намджуна Чимин теперь видит, как распускается нечто хрупкое и прекрасное. В драконьих глазах мерцает мягкий блеск, румянец ложится на щеки, а слова, звучавшие так просто, ощущаются тяжелее любых теорий. Намджун робко улыбается и прижимает чужую руку к своим губам. — Чимин… Я люблю то, что невозможно измерить. Люблю твою душу, твою суть, всё, что делает тебя тобой. Ты такой светлый, добрый. В тебе есть наивность, но это не слабость, а чудо. Ты веришь в добро, веришь в лучшее в людях, даже когда сам страдаешь от их жестокости. Ты… словно неземное существо, чистое, неопороченное. И во мне просыпается желание оберегать тебя, прятать от всего мира. Когда я рядом, я думаю: если что-то в этом мире свято, то это — ты. Чимин видит, как слова Намджуна прожигают его самого. — Я люблю тебя не за талант, не за внешность — хотя всё это восхитительно. Я люблю то, что живёт в тебе глубже. Люблю, что ты способен сиять даже тогда, когда сам думаешь, что погас. — Но знаешь… Намджун бережно подносит его пальцы к губам. Его дыхание обжигает кожу, а каждое прикосновение становится признанием. — Я люблю твои красивые пальчики, — шепчет он, целуя их один за другим. — Такие нежные, но в то же время умелые. Они создают красоту и держат моё сердце в своих тисках крепче любой цепи. Губы скользят к запястью, оставляя тёплый поцелуй. Чимин не может сдержать дрожь, дыхание сбивается. Намджун медленно поднимается выше, его губы находят щеку Чимина. — Я люблю твои мягкие щёки, Чимин, — его голос срывается на шёпот. — Они розовеют, когда ты смущаешься. И я хочу быть единственным, кто подарит тебе этот румянец. Он целует его висок, затем лоб долгим, почти молитвенным прикосновением. — Я люблю твой ум, твоё сердце. Люблю то, как ты смотришь на мир, словно он всё ещё достоин доверия. Дыхание Чимина тяжелеет, грудь вздымается рывками. Между ними больше нет воздуха, только невыносимое напряжение. Намджун задерживает взгляд на его губах. — И… — он произносит почти беззвучно, — я люблю эти губы. Бархатные, нежные, о которых я думаю каждую ночь, сгорая от желания. Чимин почти не дышит. Из губ наконец срывается хриплый, дрожащий шёпот: — Тогда… поцелуй. Намджун целует нежно. Но стоит Чимину приоткрыть губы и прижаться крепче, как Ким тихо стонет вглубь поцелуя, и поцелуй становится глубже. Чимин чувствует, как от этого жара дрожь пробегает по телу. Намджун целует его так, будто всю жизнь ждал этой минуты. И Чимин, задыхаясь, отвечает ему, растворяясь в нём всё сильнее. В голове пусто — только бешеное биение сердца и вкус Намджуна, терпкий, нежный, бесконечный. — Я люблю тебя, — шепчет Намджун между поцелуями. — Ты моя формула, которая не поддаётся решению. Ты — моё чудо. И снова его губы накрывают чужие — смелее, настойчивее. Поцелуи постепенно становятся мягче — не такие жадные и требовательные, как в первые минуты, а спокойные, словно Намджун хочет вдоволь насладиться каждым изгибом любимого лица. Его губы касаются губ Чимина, затем медленно спускаются к щекам, задерживаются на скуле, возвращаются вновь. Чимин едва сдерживает улыбку. — Я никогда не был счастливее, чем сейчас. Намджун приподнимает голову, и на губах его появляется теплая, почти детская улыбка. Он пристально смотрит в глаза Чимина — долго, не мигая, в надежде навсегда запомнить этот взгляд. — Я тоже. Но что-то всё же не даёт Чимину расслабиться полностью. Намджун, уловив тень сомнения, наклоняется ближе и спрашивает: — Тебя что-то тревожит? Чимин смущённо опускает глаза и, сжав его ладонь, едва слышно отвечает: — Я выбрал для финала мясное блюдо. Но… я не уверен, что сделал правильный выбор. Намджун, на миг задумавшись, хмыкает и вдруг опускается к его шее. Губы мягко касаются кожи. Чимин невольно выдыхает, всё внутри обрывается от этого прикосновения. — Хм, — шепчет Намджун, захватывая губами бархатную кожу. — А я думал, ты знаток в десертах… Губы скользят всё ниже, и Чимин теряет голову, судорожно цепляясь пальцами в его плечи. — Да-а… — бормочет он, задыхаясь. — Сладкое… это мой конёк… Намджун проводит языком по его шее, и Чимин тихо стонет, не в силах сдержаться. Мир рушится до одного этого ощущения — губ, жара, дыхания. — Тогда, — шепчет Намджун в его ушко, захватывая мочку губами, — стоит выбрать сладкое блюдо вместо мясного. — Думаешь…ах.. можно?.. — лепечет Чимин между стонами. — Уже поздно… Сонхва, наверное, уснул… Намджун нехотя отрывается от его шеи. — Ничего страшного, позвони. Попроси о замене ингредиентов. И, слегка нахмурившись, он вдруг тихонько бурчит: — И, пожалуйста… не говори о другом мужчине, когда я целую тебя. Чимин, тяжело дыша, всё же находит силы улыбнуться и провести ладонью по его щеке. — Разве ревновать не слишком нелогично для твоего систематизированного мира? Намджун хрипло смеётся. — Да. Но, как я и сказал… ты рушишь все мои системы. И все мои убеждения. Он не даёт Чимину ответить. Его губы накрывают любимые снова — на этот раз жадно, отчаянно, желанно. В поцелуе скрыта вся тоска прожитых лет и вся страсть, накопленная за время молчания. Чимин растворяется в этом огне, в этих руках, в этой невозможной, нелогичной, но такой настоящей любви. Он тает, как снег под солнцем, и не хочет быть ничем другим — только вечно частью Намджуна. И вдруг — сквозь их дыхание, сквозь тихий шелест листьев — доносятся чужие шаги. Неспешные, размеренные. И лёгкое, почти весёлое насвистывание какой-то мелодии. Чимин, всё ещё тяжело дыша, открывает глаза. Это Хосок, — проносится в голове. Он переводит взгляд на Намджуна и тут же видит, как Ким напрягся. Намджун только что признался, принял свои чувства, но выйти сейчас навстречу Хосоку с губами, распухшими от поцелуев... это уже слишком. Не раздумывая, Чимин наклоняется к его уху и горячо шепчет: — Я уведу его подальше. А ты возвращайся по тропинке. Их глаза встречаются. В взгляде Намджуна Чимин читает благодарность и лёгкую, почти мальчишескую растерянность. Намджун касается губ Чимина последним быстрым поцелуем. — До завтра, птенчик, — шепчет он с нежной хрипотцой. У Чимина мгновенно вспыхивают уши. Он готов провалиться сквозь землю, и первая мысль — ударить Намджуна в плечо. Тем более, когда он наблюдает на его лице хитрую ухмылку. Но, лишь грозно пригрозив ему пальчиком, Чимин резко разворачивается и идёт навстречу Хосоку. Его сердце колотится, как сумасшедшее, но он спокойно выходит прямо на Хосока, перехватывая его шаги прежде, чем тот свернёт в сторону скамеечки, где сейчас находится Намджун. Пак притворно удивленно улыбается Хосоку. — О, ты здесь? Хосок удивлённо останавливается. — А я и не знал, что ты уже вышел гулять! Почему не сказал? Мы могли бы вместе пройтись. Чимин виновато опускает взгляд. — Извини… Хосок мгновенно смягчается, махнув рукой. Они сворачивают на другую тропинку. Над ними переплетаются ветви, а тусклые фонари пробиваются сквозь листву редкими золотыми пятнами. — Знаешь, я всё думаю о завтрашнем финале, — говорит Хосок. — Я вроде уверен в себе, но всё равно… страшно. Чимин молча кивает, вслушиваясь в слова и в то, как в груди всё ещё отзывается тепло от недавних поцелуев. Он поддакивает, вставляет короткие: «Да», «Я понимаю», «Со мной то же самое». А потом Хосок, прищурившись, ехидно добавляет: — Но вот что странно, Чимин-а. Ты выглядишь… слишком счастливым и расслабленным перед финалом. Случилось что-то хорошее, да? Чимин чувствует, как предательски горят уши: — … возможно. — О? — глаза Хосока тут же загорелись любопытством. — И что же? Давай рассказывай! — Это… секрет, — мотнул головой Чимин. Хосок торжественно положил ладонь на сердце: — Обещаю, что никому не расскажу. Клянусь! Чимин, поколебавшись, наконец выдохнул: — Намджун… он поцеловал меня. И признался в чувствах. Хосок замер всего на секунду, а потом расплылся в широкой улыбке и крепко обнял его. — Я рад за тебя! Правда. Ты заслуживаешь счастья! И рад, что Намджун наконец решился. Чимин отстранился, ошеломлённо моргнув: — В смысле… «решился»? Хосок пожал плечами. — Ну а что. Со стороны-то виднее, знаешь ли. И добавил уже шутливо: — Все вы тут как пубертатные подростки, мечетесь туда-сюда. Один я благоразумный, взрослый и ответственный. Чимин смущённо рассмеялся, прикрывая рот рукой.

***

На следующий день Чимин проснулся рано. Он позавтракал наспех, почти не чувствуя вкуса еды, и сразу отправился на кухню — туда, где решалась его судьба. Впрочем, странное спокойствие, поселившееся в нём с прошлой ночи, не покидало его. После признания Намджуна, после того, как он услышал нежное «птенчик» на прощание, финал конкурса больше не казался страшным чудовищем, готовым раздавить его. Даже если Чимин проиграет — он уже обрёл что-то гораздо важнее.

*

Чимин снова наблюдает, как Джонмун безжалостно плещет ядом на блюдо каждого участника, никому не досталось милости. Наконец настала его очередь. Чимин преподнес рисовый пудинг с винной грушей и карамелью из мёда и специй. Никакой претенциозности — простое, тёплое, домашнее блюдо. «Приторно. Предсказуемо. Утомительно.» Слова ударили, словно хлыст. Да, неприятно, да, больно. Но… где-то глубоко внутри звучал тихий голос: Ты любим. Ты нужен. Даже если не выиграешь, ты не проиграл. Наконец настал момент истины. Зал стих. Все выпрямились, затаив дыхание. — Семь блюд. Семь жалких попыток. Ни одно из них не стоит победы. Разве что… И вдруг голос судьи оборвался. Джонмун рухнул на землю. — Врача! — закричал кто-то из толпы. В зале повисла гробовая тишина, затем началась паника. — Что случилось?! Джонмун! Эй! — Он мёртв. Мёртв?.. — Вы уверены?.. — кто-то охрипшим голосом попытался возразить. — Уверен. Пульса нет. Дыхания нет. — Что это значит?.. — Это значит, что в этом зале находится убийца. И, похоже, он предпочитает вино с послевкусием смерти. Чимин не может поверить в происходящее. Ему страшно смотреть на бездыханное тело Джонмуна — и ещё страшнее думать, что кто-то намеренно убил его. Убийца находится здесь, прямо среди... нас? Зал постепенно превратился в муравейник. Полицейские коротко переговариваются между собой, криминалисты щёлкают камерами, собирают посуду, склянки, пробуют на запах содержимое кастрюль и бокалов. В воздухе витает странный, липкий привкус — смесь сладковатого вина и тревоги. Чимину хочется подойти к Намджуну, что стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди, с непроницаемым лицом, но он не решается. Можно ли? Не будет ли это выглядеть подозрительно?.. Взгляды инспектора и детектива скользят по каждому из них, как луч фонаря по темноте — резкие, пронизывающие. Чимину становится не по себе. — На внутренней поверхности обнаружен цианид, — раздается отчётливый голос криминалиста. — Пробка из бутылки участника номер один. Ким Сокджин. Чимин шумно втягивает воздух и тут же забывает, как дышать. Сокджин?.. Нет. Это же… невозможно. Он не мог.. Инспектор медленно повернул голову. Его взгляд впился в Сокджина. — Значит, с него и начнём допрос. Два полицейских подошли к Сокджину, и он без сопротивления позволил увести себя. — Остальным участникам придётся подождать, — один из офицеров обратился к ним. — Вас тоже допросят, по одному. Хосок кивнул. Остальные промолчали. Тэхён сидел на стуле, хмуро уставившись в одну точку. Юнги смотрел вслед ушедшему Сокджину. Чонгук же не сводил взгляд с Тэхёна. Сам Чимин смотрел на то место, где совсем недавно лежало тело Джонмуна. Холод пробежал по позвоночнику, и он торопливо отвёл глаза. И тут Пак почувствовал на своей спине тёплую ладонь. Чимин медленно поднял взгляд. Намджун стоял рядом. В глазах его горело то же беспокойство, что и в сердце Чимина. Чимин благодарно улыбнулся. Намджун лишь чуть заметно кивнул, продолжая поглаживать по спине Чимина. Так они и стояли, пока Намджуна не вызвали на допрос. Он бросил на Чимина короткий ободряющий взгляд и пошёл за полицейским. Ладонь скользнула со спины Пака, оставив после себя пустоту и холод. Затем пришла очередь Чимина. Он провёл языком по сухим губам, глубоко вдохнул и шагнул вперёд. Я не убийца. Я ни в чём не виноват. Мне нечего бояться. Но когда дверь в комнату для допросов закрылась за его спиной, Чимин понял, что от былого спокойствия не осталось и следа.

***

— Назовите ваше полное имя и расскажите немного о себе. Как давно вы готовите? — Пак Чимин. Уже три года я работаю поваром в детском саду. Дети… они удивительные. Их радость такая настоящая. Я всегда мечтал готовить еду, которая согревает душу. И они стали моим вдохновением. Они — моё оправдание. Моё доказательство того, что я нужен миру. — Поэтому вы решили участвовать в конкурсе? Чимин кивнул. — Да. Я хочу открыть кондитерскую, чтобы туда могли приходить дети с родителями. Чтобы смеялись, делились счастьем… и пробовали что-то новое. — Ранее вы знали критика Джонмуна? — прозвучал следующий вопрос. Чимин отвёл взгляд в сторону, перебирая в уме правильные слова. — Нет. Я увидел его впервые на конкурсе. Он был очень прямолинейным. Первое, что он сказал обо мне, это то, что повар в детском саду — слишком ничтожная работа, чтобы называться настоящим поваром. В груди кольнуло. Воспоминание до сих пор отзывалось унижением. — Сильно задело? — спросил детектив. — Да. Но… никто не имеет права лишать жизни другого. Это слишком жестоко. Слова прозвучали твёрже, чем он сам ожидал. И всё же сердце билось так сильно, что Чимин чувствовал его в висках. — Даже если этот человек был несправедлив к вам? — Даже тогда. Никто не заслуживает смерти. — В ходе расследования мы выяснили, что яд был в бутылке вина, связанной с блюдом Сокджина. Что вы думаете об этом? Чимин поднял взгляд. В глазах его мелькнула боль, но не возмущение, а тихое сожаление. — Это… ужасно. Мне жаль Хан Джонмуна. Слова сорвались с губ почти автоматически. Так правильно. Так должен ответить любой нормальный человек. И всё же в груди, глубже уровня дыхания, шевельнулась иная мысль. Джонмун жил, наслаждаясь тем, что ломает других. Унижая, обесценивая, он не замечал, что каждое слово оставляет рану. Может... Джонмун заслужил такой конец? Чимин прикусил язык, не позволяя этим мыслям подняться на поверхность. Стало стыдно.Он внезапно почувствовал себя чудовищем за то, что внутри отзывается не только жалость, но и что-то вроде… закономерности. Нет, нет, я не должен так думать. Никто не заслуживает смерти. — Думаете ли вы, что бывают случаи, когда убийство можно оправдать? Чимин опустил взгляд. Плечи его опали. — Мне кажется… нет. Иногда человек сам становится причиной своей гибели, — вдруг шепнул внутренний голос. Чимин тут же оттолкнул эту мысль, испугавшись самого себя. — А вы сами способны на убийство? Он покачал головой. — Нет. Даже думать об этом страшно. — Один из допрошенных нами людей произнес одну интересную фразу: у каждого есть своя грань, переступив которую, человек будет способен даже на убийство. А где находится ваша грань? Что должно произойти, чтобы вы решились на убийство? Грань… у меня её нет. Не должна быть. Но в глубине сознания мелькнула чужая, пугающая мысль: А если кто-то причинит боль тем, кого я люблю? От этой вспышки воображения вдруг стало страшно — страшно от самого факта, что такие картины могут возникнуть в голове. — У меня нет этой грани, — твёрдо, почти упрямо произнёс Чимин, как будто хотел этим ответом стереть собственные мысли. — Лишить кого-то жизни я не смогу никогда. — Вы можете идти. На сегодня это всё. Чимин поднялся. — Я… надеюсь, вы найдёте того, кто сделал это. — Мы работаем над этим. Чимин покинул кабинет. Руки дрожали. Я сказал правду. Я ничего не скрывал… правда же? — спрашивал он сам себя. Но где-то глубоко внутри зудело чувство, что он только что вышел не из допросной, а из комнаты, где заглянул в самого себя намного глубже, чем он когда-либо хотел.

*

Получив разрешение вернуться к себе, Чимин шагал по пустынному коридору и почти машинально вышел на улицу. Свежий воздух немного остудил его разгорячённые мысли, но сердце всё ещё отбивало тревожный ритм. Он собирался свернуть к лестнице, как вдруг заметил знакомую фигуру. Намджун неспешно брёл по тропинке, ведущей к зимнему саду. Чимин направился к нему. Намджун заметил его сразу. — Как ты? — спросил он мягко. Чимин глубоко вздохнул, прикрыв глаза. — Не знаю… Вид мёртвого Джонмуна меня сильно подкосил.. А ты? — Чимин поднял глаза, пытаясь уловить ответ в его чертах. — Всё-таки… вы были коллегами. Намджун поджал губы. — Полагаю, у меня отсутствует эмпатия к нему, — произнёс он медленно. — Но.. мне кажется, что это… рок судьбы. Яд, который он годами выплёскивал на окружающих, в конце концов стал его концом. — Буквально, — пробормотал Чимин. Повисла пауза. Ветер прошелестел в ветвях, подчеркивая тяжесть их мыслей. — Инспектор сказал, что мы никуда не уедем, пока расследование не завершится, — тихо добавил Пак. — Пока они не найдут убийцу, — кивнул Намджун. Чимин некоторое время молчал, затем почти шёпотом спросил: — Думаешь… это Сокджин? Намджун нахмурился, бросив задумчивый взгляд в сторону южного флигеля. — Думаю, нет. — А кто же тогда?.. Намджун не ответил. Его молчание было красноречивее слов: он, как и Чимин, не хотел бросаться обвинениями, не хотел превращать подозрения в яд. Оглянувшись и убедившись, что рядом никого нет, Чимин шагнул ближе и осторожно обнял Намджуна. Ким на миг замер, а потом крепко заключил его в объятия. — Мой птенчик замёрз? Чимин смущённо фыркнул. — Нет… Просто… соскучился по тебе. Вместо словесного ответа, Намджун схватил Чимина за руку и повёл в сторону — туда, где фонари не доставали своим светом. В тени он, резко остановившись, наклонился и властно припал к желанным губам. Одна ладонь обхватила щёку Чимина, другая крепко легла на талию, притягивая к себе. Чимин ответил с той же тоскующей нежностью, за которой пряталась вся его усталость, вся тревога последних часов. И лишь когда дыхания переплелись в жарком, сбивчивом ритме, Намджун хрипло прошептал, всё ещё не отпуская его: — Я тоже скучал по тебе. Чимин, глядя на него затуманенным взглядом, вновь увлек Кима в сладкий поцелуй.

***

На следующий день участников снова вызвали на допрос. — Расскажите, пожалуйста, как для вас начался день финала. Что вы делали утром? Кого видели, где находились? Чимин задумался. Обычное утро. Такое обычное, что даже стыдно говорить — вдруг покажется, будто я скрываю что-то важное? — Я… проснулся около семи. Позавтракал у себя и сразу пошёл на кухню... Вопросы текли один за другим: про готовку про вино, про отношение к участникам. Чимин отвечал честно, и всё время чувствовал, как между его словами встаёт тень Джонмуна. — А теперь расскажите.. что происходило вечером и ночью, до финала. — Ближе к одинадцати я вышел в сад. Воздух был холодный, но приятный. Я… люблю немного пройтись, чтобы успокоиться. Потом ближе к полуночи я встретил Хосока, мы вместе вернулись в свои комнаты. — Что вы делали с одинадцати до полуночи? — спросил детектив. Этот час принадлежал мне и Намджуну. Только нам двоим. — Простите… — Чимин опустил голову. — Я не могу сказать. Детектив настаивал, но Чимин всё ещё колебался. Сердце билось в горле. Наконец он выдохнул: — В зимнем саду… меня кое-кто поцеловал. — Это был мужчина. Мой мужчина. Мой Намджун. Когда его спросили о доверии и недоверии, Чимин чуть нахмурился. — Джонмуну я доверял меньше всего, это ясно. Но и… иногда Тэхён казался слишком спокойным. Его взгляды бывали тяжёлыми. Но это не значит… что он убийца. Просто в каждом из нас есть свои тени. Моя — страх. Его — гнев. Но это не одно и то же.

***

После допроса Чимин чувствовал себя так, будто его тело оставили в коридоре, а душу выжали досуха и выбросили за ненадобностью. Голова гудела, в висках пульсировали тугие удары, сердце то срывалось в безумный галоп, то проваливалось в ледяную пустоту. Но едва он успел вдохнуть вязкую тишину коридора, один из полицейских заговорил с ним — сухо, буднично, словно речь шла не о людях, а о вещах: — В ближайшее время будет проведён обыск ваших комнат. Просьба не мешать и оставаться рядом, пока мы не закончим. Чимин заметил, что остальные участники уже столпились возле своих дверей. Они выглядели словно тени: кто-то молчал, нахмурившись, кто-то растерянно переводил взгляд с полицейских на свои комнаты. Никто не возражал. Комната Пака быстро наполнилась шорохом, звоном молний, мягкими хлопками переворачиваемых вещей. Полицейские работали безэмоционально, с машинной точностью. Один из них протянул ему лист с перечнем: — Прочтите перечень обнаруженного. Всё ли на месте? Ничего не пропало? Чимин скользнул глазами по строчкам. — Всё на месте. И в этот миг в коридоре прорезались новые голоса. Знакомые, тревожные. Инспектор прибыл к южному флигелю, и к нему почти сразу подошли Тэхён и Намджун. Чимин невольно напряг слух. — У меня пропал кулинарный шприц, — пожаловался Тэхён. В его голосе Чимин уловил плохо скрываемый гнев. — А у меня… зелёная панама, — спокойно добавил Намджун, скрестив руки на груди. Чимин непроизвольно нахмурился. Сколько раз он видел её на голове Намджуна в утренние часы, когда сам ещё сонно клевал носом на скамейке в зимнем саду? Намджун, заметив это, всегда молча снимал панаму и накрывал ею его голову. А потом в памяти вспыхнула другая ночь — после пятого этапа, когда вино разливалось по венам огнём, а смятение и желание путали мысли. Тогда он едва не коснулся губами Намджуна… С того дня Чимин больше не решался приходить по утрам в зимний сад. А панаму… да, он с того времени больше её не видел. Значит, пропала тогда?.. Или позже? Чимин вышел в коридор, надеясь хоть немного стряхнуть с себя липкое смятение, что тянуло его вниз, словно трясина. Но едва он сделал несколько шагов, как перед ним, будто из тени, возник детектив. Он невольно поёжился. Но собрав остатки вежливости, склонил голову в поклоне. Детектив едва заметно кивнул в ответ. Затем его голос прозвучал твёрдо, обыденно и оттого пугающе: — Найдётся у вас минутка для разговора? Наедине. Чимин замер. На лице вспыхнуло удивление, которое он поспешно затушил вежливой улыбкой. — Конечно. А… о чём пойдёт речь? Детектив сузил глаза. — О вас. О той ночи. Накануне финала. И о том… с кем вы её провели. Сердце Чимина громко ударилось о рёбра.