Merlo.

Пятый этап конкурса оказался безжалостным. Джонмун вёл себя не как судья кулинарного конкурса, скорее как надзиратель в тюрьме, который хорошо знает цену чужой слабости и намеренно давит на неё. В его критике не было ни тени подлинного интереса к блюдам, ни профессиональной строгости. Там звучала лишь холодная, расчетливая жажда контроля. Хан выискивал в людях слабые места, как опытный следователь, и бил точно в них — короткими, хлесткими замечаниями. Намджун, слушая его, ощущал знакомое чувство дежавю. В памяти всплывали лица заключённых, с которыми ему приходилось работать раньше. С остекленевшим взглядом, внутри которых копилась ярость, они больше напоминали зверей, загнанных в угол, чем обычных преступников. И стоило дать малейший повод, вся система защиты срывалась, и тогда человек бросался в атаку. Джонмун ведёт себя так, будто участники — преступники, которым нужно доказать их ничтожность, — думал Намджун, наблюдая за судьей. — Но в отличие от тюрьмы, здесь нет решёток. Достаточно одной вспышки — и хищник кинется на своего укротителя. И в этом заключалась опасность. Джонмуну казалось, что он может сочиться ядом бесконечно, но на деле он неотвратимо расшатывал тончайшие психологические границы участников. Намджун видел, как дрожат их пальцы, как в их зрачках чернеет злость, как воздух сгущается от едва подавляемой ненависти. Укротитель думает, что контролирует зверей. Но он забывает, что зверь, доведённый до крайности, нападает не потому, что хочет, а потому, что иначе не может. Намджун вновь и вновь ловил себя на одной единственной мысли. В Хан Джонмуне нет ничего человеческого. Лишь пустота, питающаяся чужими срывами. Но пустота, как и вакуум, не вечна — рано или поздно она спровоцирует взрыв.

*

Поздним вечером все собрались в комнате Тэхёна. Ким приготовил для участников сферическую панна-котту в винном соусе, заключённую в прозрачную желейную оболочку. Маленький хрустальный шар дрожал на тарелке, уязвимый и совершенный. Стоило коснуться ложкой — оболочка трескалась, и наружу вырывалось облачко сладкой ванили, пропитанной вином. — Вот вам антидот от яда Джонмуна, — Тэхён пододвинул тарелки ближе. Намджун с интересом разглядывал десерт. Взгляд отмечал фактуру, баланс формы и содержания, алхимию вкуса и восприятия. Но за этим сухим анализом он вдруг уловил скрытый подтекст: десерт был не просто сладостью — он уводил в мягкое, обволакивающее опьянение. Неужели Тэхён сделал это намеренно, как дирижёр, управляющий чужими состояниями? И точно — атмосфера изменилась. Сокджин, обычно сдержанный, смеялся громко и заразительно, Хосок молчал, уставившись куда-то в пустоту, а Чимин… Чимин начал сонно моргать, словно в его глазах уже плавали лёгкие облака вина. Намджун поймал взгляд Тэхёна. Тот ухмыльнулся, нарочно наблюдая за его реакцией. И тут Юнги, бросив взгляд на смеющегося Сокджина, сухо заявил: — Я отнесу его. Мин подхватил Сокджина за плечи и исчез за дверью. А Тэхён, глядя на Намджуна, кивнул в сторону Чимина: — Отнесёте его в комнату, Намджун-щи? В тоне явно сквозила насмешка. Нарочно он это или нет? Но размышлять Намджун не стал. — Отнесу. Он подхватил Пака за талию. Тело Чимина оказалось неожиданно лёгким и тёплым, как будто само доверилось его рукам. Голова Пака скользнула на плечо, дыхание коснулось шеи, и в этом было нечто опасное. — Не хочу… — пробормотал Чимин, повиснув у него на шее. — Я не хочу, чтобы этот вечер кончался… В трезвом состоянии Чимин вряд ли позволил бы себе подобное признание, но вино ослабило его внутреннюю цензуру. Намджун чувствовал, как в нём поднимается странная, мучительная сладость. В комнате Чимина он аккуратно уложил его на кровать и уже собирался подняться, но пухлые пальчики цепко ухватили его за запястье. — Куда это ты собрался? — требовательно буркнул Чимин. Намджун удивлённо моргнул. Внезапное «ты» вместо почтительного «вы» резануло слух и одновременно согрело, как будто между ними рухнула невидимая перегородка. — К себе, — осторожно ответил он. — Нет, — нахмурившись, Чимин сжал его руку крепче. — Не пойдёшь. В состоянии опьянения человек утрачивает привычные защитные фильтры. Кто-то уходит в агрессию, кто-то — в плаксивость, кто-то, напротив, раскрывается. Именно поэтому пьяное поведение всегда было для Намджуна интересным индикатором личности. Чимин же оказался другим. Его застенчивая вежливость растворилась, уступив место ребёнку, требовательному и властному, но вместе с тем — трогательно открытому. И, к удивлению Кима, этот образ оказался не менее притягательным. — Почему же? — мягко спросил он, решив подыграть, чтобы узнать — что ответит Чимин, какие аргументы вытащит из подсознания. Тот наморщил носик, серьёзно обдумывая ответ, и выдал с комичной прямотой: — Потому что я так сказал! Намджун улыбнулся шире. Это было чистое проявление воли без прикрас, и оно вдруг обдало его теплом, почти как признание. — Что ж, это логично. Чимин, заворожённый этой улыбкой, рывком притянул его ближе, усадил на край кровати и неожиданно пальцами потянул за его щёки, растягивая их в ещё более широкую улыбку. — Ты похож на коалу. Знаешь, кто такие коалы? — Знаю, — сдерживая смех, кивнул Намджун. — Тогда немедленно расскажи всё, что знаешь о них! Намджун усмехнулся и покорно начал рассказывать, словно сказку на ночь. А Чимин слушал, сонно моргая, цепляясь за каждое слово, чтобы не провалиться в сон. И вдруг, тихо, почти шёпотом пробормотал: — Ты многое знаешь о коалах… Они тебе что, так нравятся? Намджун замер, взглянув на него. Внутри вспыхнула простая, жгучая мысль: Нет, Чимин. Не коалы. Мне нравишься ты. Ты становишься для меня существом, ради которого я готов рассказывать всё, что знаю. Ты моё эвкалиптовое дерево, моё опьянение, моя причина не спать. Но сказать это вслух было бы слишком прямолинейно, слишком опасно. Он мягко улыбнулся, скрыв за улыбкой своё откровение. — Я люблю животных. И природу. Я же говорил тебе, — мягко напомнил Намджун. — А вдруг ты мне соврал? — неожиданно спросил Чимин. Мы не так близки, но, может быть, именно сейчас эта дистанция сокращается. В самой интонации Чимина слышалось не обвинение, а скорее просьба: «Убеди меня, докажи, что ты честен со мной». — С чего мне это тебе врать? — улыбнулся Намджун, позволяя словам упасть мягко, словно листья в тихий осенний вечер. Чимин надув губы нахмурился: — Потому что мы не так близки! Эти слова кольнули Намджуна. Он ощутил их почти физически, будто Чимин обнажил перед ним невидимый барьер, до которого тот ещё не дотянулся. Не так близки… Но ведь близость измеряется не количеством прожитых лет и не количеством разговоров. Иногда достаточно одной искры — и ты узнаешь человека глубже, чем кого-либо, кто окружал тебя годами. — Ладно, если тебе так хочется знать… — Намджун слегка подался вперёд. — Я люблю маленькие и миленькие вещи. Вдруг захотелось выдать часть себя, но спрятать признание в метафоре. Чимин наклонил голову набок, и золотистые, чуть растрёпанные волосы упали на глаза. И всё же в этой небрежности было какое-то почти болезненное очарование. — Например? — спросил он, и Намджун поймал себя на том, что в этом «например» скрыт вызов. Например, ты. Намджун провёл по нему взглядом — медленно, почти мучительно. Как будто читал не тело, а текст, написанный самой судьбой. Пряди светлых волос. Пухлые губы, словно созданные для того, чтобы на них задерживалось дыхание чужого признания. Глаза, затуманенные сладким вином, в которых плещется честность, от которой невозможно укрыться. Намджун тяжело выдохнул. — Например, маленьких жаворонков. Знаешь, таких беспокойных птичек с золотистыми пёрышками, что по утрам поют раньше всех. Каждое слово — не о птицах. Каждое слово — о тебе. Беспокойный, золотистый, тянущийся к свету. Мой жаворонок. Мой птенчик. Трезвый Чимин наверняка перевёл бы тему, отшутился, спрятался в своей застенчивости. Но десерт Тэхёна снял с него привычные доспехи. В его голосе больше не было страха — только искренний, прямой вопрос: — Почему ты так смотришь на меня? Я похож на этого твоего жаворонка? Намджун рассмеялся. Ты не просто похож, ты и есть мой жаворонок. Ты моя утренняя песня, моё пробуждение, то, ради чего стоит вставать, несмотря на тяжесть ночей. — Не исключено. Губы Чимина обиженно вытянулись в бантик, и в этой невинной мимике было столько искренности, что сердце Намджуна болезненно сжалось от нежности. — Снова врёшь! — пробормотал Чимин. — Я не могу быть жаворонком. У меня нет перышков! Намджун наклонился ближе, так, что их дыхания переплелись в одном ритме. В его глазах играла мягкая усмешка, но внутри всё горело, гулко билось, требуя большего. — Как нет? — прядки мягко цепляются за подушечки пальцев. Намджун ощущает, что эта близость способна свести его с ума. — Вот же они, твои перышки. Не просто перышки.. А нити, на которых держится моё самообладание. Щёки Чимина наливаются алым, и это пламя румянца обжигает Намджуна сильнее любого огня. Как может румянец быть красивее тысячи слов? Почему этот простой оттенок красного кажется мне откровением? — Если я жаворонок, то… ты коала! — ладошки Чимина обхватывают чужое лицо ладонями. Пальчики неторопливо огладили скулы. Это прикосновение лишено умысла, но именно потому оно поразило в самое сердце. Кожа Намджуна горит под этими пальцами, и он понимает, что стоит им скользнуть чуть ниже, и он растеряет остатки самообладания. — Странно… — шепчет Чимин с серьёзностью исследователя, — не думал, что у коал такая мягкая кожа. Она же должна быть жёсткой. Намджун сглатывает, слишком остро ощущая его прикосновения. А затем Чимин касается его губ кончиками пальцев. Невыносимо нежно, будто боясь разрушить сон. Но для Намджуна этот сон уже стал реальностью. Он чувствует каждый миллиметр, каждую дрожь воздуха между ними. Ещё миг, и я сорвусь. — А какие у коал губы?.. — дыхание Чимина касается его губ, смешиваясь с его собственным. Намджун слышит, как предательски быстро стучит чертово сердце. Всё в нём взывает к осторожности, но сердце требует ответа другого рода. — Не знаю… наверное, тёплые… мягкие… Чимин смотрит прямо в глаза, и между ними уже нет ничего, кроме напряжения и жара. Вопрос прозвучал так близко к его собственному запретному желанию, что Ким замер: — А как… как коалы реагируют, если к ним подойти слишком близко? Намджун чувствует, что это — край. Всё внутри него вопит, толкает вперёд. Он видит его губы в нескольких сантиметрах, слышит дыхание, ощущает вкус этого мгновения ещё до того, как оно наступило. — Коалы… — он едва дышит. — Они нападают. Если приблизиться слишком близко, они могут вцепиться зубами… и укусить. В уголках губ Чимина рождается ухмылка. Опасная, игривая, пьянящая. — Правда?.. Значит, мне сейчас стоит бояться? Намджун готов сорваться, готов доказать ему, что бояться стоит не укуса, а того, что в этот миг рушатся все границы, что он сам уже не в силах отступить. Палец неожиданно лёг на его губы — нежный, упрямый запрет. Лёгкое касание обрывает желание в полёте. — Нет, — шепчет Чимин. — Не хочу целовать тебя пьяным. Разум, переполненный страстью, наткнулся на эту тонкую, трезвую грань. Даже в хмельной лёгкости, ты сохраняешь искру ясности. И всё же внутри Намджуна горит: Он хотел. Он почти позволил. Мы были в полушаге от того, чтобы переступить точку невозврата. И тут же, чтобы облегчить тягость сказанного, Чимин, уже сползая в сон, бормочет с озорным блеском в глазах: — Жаворонку пора спать, чтобы утром рано встать. Всё, иди отсюда, коала… и дверь закрой. Он откинулся на подушки, раскинув руки, словно сдавался сражению, и очень скоро его дыхание выровнялось. Он засопел так тихо, будто ничего не произошло, будто это была лишь игра, сон, шутка. Но для Намджуна это было слишком реально. Кажется, будто он выходит из комнаты, оставив за спиной лишь спящего Пака. Но на самом деле он оставляет там половину себя. Дверь за его спиной тихо закрылась, но сердце его билось так громко, что казалось — этот звук эхом разносится по всему дому. Я хотел его поцеловать. Больше — я хотел его целовать снова и снова, пока он не растворится во мне. Он почти стремглав сбежал вверх по лестнице, пытаясь унять дрожь. Я хотел его так сильно, как не хотел ничего за всю свою жизнь. В этом уже нет сомнений. Мой рационализм, моя логика, все годы привычки к холодному анализу рассыпались пылью от одного его прикосновения. Я философ, критик, аналитик, но перед ним… я превращаюсь в мужчину, которому нужен только он. Его губы. Его дыхание. Его близость. Его смех, его тепло. Его всё. И впервые в жизни Намджун понял, что он не боится того, что потеряет контроль. Его страшит другое — что без Чимина этот контроль больше и не нужен. В этот миг послышался скрип двери. Из комнаты Сокджина выскочил Юнги. Волосы его были растрёпаны, а из губ — покусанных и опухших — вырывалось неровное, тяжёлое дыхание. Всё в облике Мина говорило само за себя. Намджун застыл у своей двери. Сокджин и Юнги поцеловались? И, быть может, не только это.. Любопытство на мгновение толкнуло его ближе, но он тут же заставил себя отступить. Нет. Это не моё дело. — Спокойной ночи, Юнги-щи, — Намджун уже потянулся к ручке двери, собираясь исчезнуть в своей буре мыслей, но голос Юнги остановил его. — Подождите! Ким обернулся. Потупив взгляд, Мин с заметным смущением пробормотал: — Давайте… кхм… поговорим.

*

Тропинка в зимний сад уходила в темноту. Щебёнка похрустывала под ногами, фонари оставляли золотые островки света, и в этом зыбком свете оба мужчины выглядели так, будто вышли из собственных тайн. — То, что вы видели… — неловко начал Юнги. Намджун посмотрел на него испытующе, пристально, но без осуждения. — Я никому не расскажу. Юнги резко поднял глаза. В них плескался страх — не быть пойманным, а быть отверженным. Увидеть в чужом взгляде презрение, жалость или, что хуже всего, холодное безразличие. Намджун достал из кармана сигару. — Будете? Мин кивнул. Пламя зажигалки высветило их лица. Они курили молча. Горечь табака обжигала, дым распарывал горло, но странным образом это упорядочивало мысли, вытягивая лишнее и оставляя внутри только усталость и правду. — Не беспокойтесь, Юнги-щи. Я правда никому не расскажу, — повторил Намджун. Мин затянулся глубже. — Вы совсем не удивлены. Почему? Намджун не торопился отвечать. Он задумался. Почему действительно? Может быть, потому что я давно понял, что в людях нет ничего такого, что можно свести к простой формуле? Наверное, потому что я никогда не делил любовь на «нормальную» и «не такую»? Любовь — это не вопрос пола, возраста или правил, придуманных обществом. Любовь — это пространство между двумя людьми, которое они заполняют собой. Я работал юристом. Я видел заключённых, преступников, тех, кто лишал других жизней. Там — за решёткой — тоже были поцелуи. Улыбки. Стремление держаться за руку. Даже в самых безнадежных людях я видел искру. И если уж любовь пробивается даже сквозь бетонные стены и стальные двери, то что странного в том, что она нашла дорогу и сюда? Он выпустил струю дыма. Внутри его жгло иное — не поцелуй Юнги с Сокджином, а произошедшее в комнате Чимина. Точнее.. То, что так и не проиозошло. Улыбка Чимина, его дыхание у моей шеи, его пальцы на моих губах… Я не чувствую смущения от того, что он мужчина. Если бы он был девушкой, ничего не изменилось бы. Всё равно я бы тянулся к нему. Потому что дело не в поле, а в том, что он особенный. В том, как он меняет воздух вокруг, как он одним взглядом перестраивает мой внутренний мир. Поэтому.. я не удивлён, — хотел бы ответить Намджун, глядя в ночь. — Потому что это естественно. У каждого из нас есть право искать тепло. И если вы нашли его друг в друге — то что здесь может быть странного? Они шли обратно, когда Намджун неожиданно вытянул руку, преградив Юнги путь. — Посмотрите туда. Мин проследил за его взглядом. На лестнице второго этажа, ведущей к комнатам участников, в тусклом свете фонаря медленно поднимался Чонгук. Его волосы были взъерошены, шаги неторопливы. Внизу, у дверей, Тэхён молча провожал его взглядом. Юнги резко обернулся. Намджун, сдерживая лёгкую иронию, произнёс: — Не вы одни… проводите время наедине. Румянец вспыхнул на скулах Юнги, хоть он и пытался скрыть его под маской каменной невозмутимости. Намджун выпустил струю дыма в небо и тихо добавил: — У каждого из нас здесь больше секретов, чем кажется на первый взгляд. Юнги промолчал. А Намджун вновь ушёл в себя. Его мысли унеслись туда, где остался Чимин. Там, в комнате, в полумраке, среди шёпота и прикосновений, что почти перетекли в поцелуй. Он был так близко… его пальцы касались моих губ. Кого я обманываю? Всё во мне рвалось вперёд, готовое сорваться, целовать, сжигать нас обоих. Я уже не в силах остановить этот поток чувств. Он завладел мной. Чимин стал моей стихией, моим хаосом, моей правдой. Намджун глубоко затянулся, пытаясь приглушить дрожь, желание, боль и сладость одновременно. Но сигара больше не могла заглушить огонь, что уже разгорелся внутри.

***

Утро наступило влажное и прозрачное, как стекло, но для Намджуна оно преломилось под другим углом — не таким, каким он привык его видеть. Он взял книгу по привычке — та была словно анклав порядка в его дне — и направился в зимний сад; место, где слова на страницах всегда казались серьёзнее, потому что их слушала тишина зелени. Но сегодня привычный ритуал дал сбой: скамеечка осталась пустой. Чимин так и не пришел. Разум, верный слуга, тут же начертал ряд возможных объяснений. Возможно, у него болела голова после вина. Возможно, он стыдится своих слов. Возможно, просто проспал. Возможно… избегает меня. Намджун перелистал эти варианты в уме. Но внутри всё зацепилось именно за последнее: он избегает. Что если это было всего лишь пьяное наваждение, и теперь его смущение разрослось до сожаления? Тут же другая мысль вмешалась в цепочку беспокойных размышлений, мягкая и спасительная: «Не хочу целовать тебя пьяным». Фраза, произнесённая Чимином среди шаткой мягкости вина, звучала, как тонкая ниточка спасения. Это не отказ, а именно условие. Намёк на то, что всё ещё может быть иначе, если.. Намджун закрыл книгу. Паника нелогична, — сказал он сам себе. — Чимин ничего ещё не сказал, зачем превращать тишину в приговор? Он вернулся в свою комнату.

***

Дни до шестого этапа растянулись вязкой патокой. Утра без Чимина потеряли краски: страницы книги казались плоскими, слова потускнели, растеряв всякий смысл. Он продолжал приходить в сад, упрямо занимая свою скамейку. Внутри теплилась детская надежда: вот сейчас появится знакомый силуэт, тихий голос спросит: «Что читаешь?» Но сад отвечал только тишиной. Иногда, скрыв лицо панамой, Намджун дремал прямо на скамье, и в этих снах Чимин всё же приходил, садился рядом — и это казалось куда реальнее страниц.

*

Наблюдая за Чимином, который успел чуть ли не поселиться на кухне, Намджун ощущал, что погружение в готовку было для Пака способом упрятать смущение за работой. Ким держался на расстоянии. И делал то, что умел лучше всего — наблюдал и анализировал.

***

Вечер накануне шестого этапа выдался ощутимо прохладным. Намджун напялил панаму глубже и набросил спортивку. Он вяло плелся по тропинкам, куда ведут привычки, не ожидая ничего, и вдруг заметил свет от маленького огонька сигары. Приблизившись, он различил силуэт Тэхёна. Тот стоял, задумчиво уставившись в переплетение ветвей. — Вечер добрый, Намджун-щи, — привычно усмехнулся Тэхён, заметив появление знакомого лица. — Добрый, — кивнул Намджун, закурив следом. Тэхён выдохнул и, обернувшись к собеседнику, прямо спросил: — Вы поссорились с Чимином? Намджун на мгновение застыл. — Что? Тэхён посмотрел на него с той самой обезоруживающей прямотой, которая отличала его от других. — Не включайте дурачка. Обычно Чимин всегда сияет, смеётся. А последние дни ходит как маленькое тучное облако. Сам не свой. Это прозвучало почти как обвинение, но в голосе Тэхёна сквозила забота. И уверенность — та, что не нуждается в доказательствах. — С чего вы взяли, что это из-за меня? Тэхён пожал плечами. — Как я вам однажды уже сказал, всё дело в интуиции, Намджун-щи. Я вижу, что вы ему дороги. Намджун молча затянулся. Горький вкус табака не перебивал слов Тэхёна, а наоборот — подчёркивал их. — Часто вы выходите курить по ночам? — спросил он спустя минуту. — В общем-то да. А что? — Просто… мне показалось, что в прошлый раз вас здесь кое-кто ждал. Тэхён нахмурился, собираясь ответить, но в этот миг резкий порыв ветра сорвал с головы Намджуна панаму. Зелёная ткань взмыла и исчезла в темноте. И сразу за этим послышался шорох в зарослях. Оба замерли. — Кто там? — громко спросил Тэхён. Ответа не последовало. Шорох повторился, ближе. — Давайте вернёмся, — пробормотал Ким, чувствуя странный холодок между лопаток. Намджун кивнул. Разум перебирал варианты, но сердце подбрасывало тревожные ощущения: возможность, что кто-то мог слышать их разговор, выворачивала наизнанку мысль о приватности. Он собирался снова вернуться с фонариком, чтобы найти панаму. Но вдруг сама мысль снова оказаться в этих тёмных зарослях одному показалась неправильной, почти опасной. Займусь поисками панамы завтра. Тэхён ушёл к себе. Намджун уже подходил к своей комнате, когда дверь распахнулась, и вышел Чонгук в спортивке и кроссовках. Готовый к пробежке. Намджун удивлённо замер. Если Чонгук ещё не вышел на пробежку, значит, в саду был кто-то другой. Шорохи в ветвях сразу же всплыли в памяти, слишком живые, слишком чёткие, чтобы быть иллюзией. Участник? Нет, любой из нас ответил бы на вопрос Тэхёна. Мысль обрушилась резким, холодным током: посторонний. И этот кто-то посторонний мог стоять всего в нескольких метрах, слушая наш разговор. Слушая про Чимина. Про Тэхёна. Про то, что должно было остаться спрятанным под крышкой общего молчания. От этой догадки внутри стало вязко и душно. Кто это был?.. И что он теперь будет делать с тем, что услышал?