Merlo.

Шестой этап соревнования выдался одновременно самым предсказуемым и самым шокирующим. Намджун предвидел, что рано или поздно кто-то не выдержит и даст отпор Хан Джонмуну. Словесный или физический — не имело значения. Этот человек должен был появиться, и внутренний голос Намджуна всегда подсказывал, что им станет Тэхён. Взрывной характер, непримиримость, неумение молчать перед несправедливостью — всё это складывалось в одну линию. Но то, что пробрало Намджуна до дрожи в костях, — это причина. Не себя защищал Тэхён. А Чимина. — Снова игрушки. Опять сладкие погремушки, — Джонмун, как опытный палач, нашёл самую мягкую плоть, чтобы ударить точнее. — Вы когда-нибудь приготовите еду для взрослых? Или ваш мир навсегда останется песочницей? Жалкий имитатор. Жалкий! Слова, как осколки стекла, разлетелись по воздуху. Намджун увидел, как Чимин отвёл взгляд, беспомощно пытаясь спрятать слёзы. Но красный свет камер безжалостно вытянул их наружу, превратив в зрелище. Нет. Только не это. Огонь вспыхнул внутри так стремительно, что Намджун на мгновение испугался самого себя. Чистая, без примесей, холодная ярость затопила все мысли. Ему хотелось шагнуть вперёд. Присоединиться к Тэхёну. Схватить Джонмуна за ворот и вбить его самодовольное лицо в пол, чтобы он захлебнулся собственными словами, чтобы каждое унижение, брошенное в Чимина, вернулось к нему в десятикратном размере. Внутри всё кричало: ударь его. Сделай это. Но разум стальной хваткой подавил этот гнев. Намджун стиснул зубы. Челюсти свело от сдерживаемого напряжения. Он заставил себя отвести взгляд. На камеры. На объективы, жадно поглощающие чужую боль. На операторов, которые, вместо того чтобы остановить это безобразие, лишь переставляли штативы в поисках наилучшего ракурса. И на мерзкую, победную улыбку Джонмуна. Крик директора Сыну разрезал воздух, как хлыст: — Всё, хватит! Перерыв! Немедленно! Эту сцену вырежете. Полностью! Директор увёл Джонмуна в сторону. Тэхён ушёл в уборную, следом за ним — Чонгук. А Чимин продолжал вытирать слёзы рукавом. Намджун молча протянул свой платок Хосоку, указывая взглядом на Чимина. Хосок понял его жест без слов. Подошёл, приобнял Пака, протянул платок. А Намджун отвернулся. Снял очки. Протёр стёкла, хотя на них не было ни единого пятнышка. Хотел бы я сам утешить его. Обнять. Укрыть от всех. Сказать, что всё это не важно, что его слёзы — не слабость, а правда. Но будет ли Чимин рад этому? Как долго он собирается избегать меня?.. Ким выдохнул, спрятав эмоцию за маской рациональности. Я не могу утешить его словами. Но уберегу его от чужих глаз. Он направил внимание на то, что мог контролировать: камеры, запись, режиссёра. Удалят ли они запись, как и потребовал директор? Или в погоне за рейтингами оставят чужую боль в эфире? Чимин не хотел бы увидеть свои слёзы на экране. Если режиссёр не выполнит просьбу директора… Я заставлю его.

***

— Я знаю, — начал Намджун, без лишних предисловий, — что директор Сыну сказал вам удалить запись шестого этапа. Но вы этого не сделали. Верно? Режиссёр оторвался от экранов, где мелькали замерзшие кадры монтажа. — Мы уже закончили черновой монтаж. Вырезать всё невозможно. Есть договор, где участники дают согласие на использование любых отснятых материалов. Любых, господин Ким. Вы сами подписывали его. Намджун кивнул. — Да, но вы не дочитали до конца. «Любых материалов, не нарушающих закон и не причиняющих прямого ущерба репутации участника». Это базовое условие. Режиссёр сдвинул брови. — Формулировка размытая, — парировал он. — Суд примет во внимание, что это развлекательное шоу, а не политический эфир. И практика показывает, что участники редко выигрывают подобные дела. Намджун молча слушал, скрестив руки. Когда режиссёр замолчал, он отчётливо произнёс: — Практика показывает обратное. Дела 2019 года против студии «KBS» закончилось тем, что участникам выплатили компенсацию именно за моральный ущерб. А в 2021-м похожая жалоба дошла до Верховного суда. Прецедент есть. Режиссёр коротко засмеялся. — Даже если так, вам придётся доказать сам факт ущерба. И это займёт годы. Пока суд, пока апелляция, выпуск давно выйдет, рейтинги соберёт, а студия всё равно получит прибыль. — Ошибаетесь. — Намджун говорил, как на судебном заседании, с холодной педантичностью. — Достаточно заявления о возможном нарушении прав, и телеканал будет обязан приостановить выпуск до решения суда. На лице режиссёра мелькнула тень раздражения. — Вы хорошо играете словами. Но мы не в суде. Это бизнес. Тут выигрывают те, у кого выше рейтинги. Намджун спокойно поправил очки. — Снова ошибаетесь. В бизнесе выигрывают те, у кого меньше исков и скандалов. Режиссёр сузил глаза. — Контракт у нас на руках, юристы канала его согласовали. Вы ничего не добьётесь. Намджун устало вздохнул, рассматривая мужчину как очередного подсудимого в зале суда. — Контракт действительно у вас на руках. Но я изучил его лучше, чем ваши юристы. Пункт шестой, статья третья: «В случае нанесения морального вреда участнику компания обязана принять меры по исключению соответствующих материалов из финальной версии». Моральный вред очевиден. У вас на записи — слёзы участника, вызванные прямыми оскорблениями. — Это шоу, — режиссёр усмехнулся. — Публика такое любит. — А прокуратура — нет, — отрезал Намджун. — Я могу подать жалобу в Комиссию по стандартам вещания. И тогда вам придётся доказывать, что эти кадры не унизительны. Это не вопрос вкуса зрителей. Это вопрос чести и достоинства человека. Режиссёр поднялся со стула, пытаясь перехватить инициативу: — И что? Даже если подадите жалобу, пока она будет рассматриваться, будет уже поздно. Намджун чуть не закатил глаза. — Не поздно. Есть инструмент под названием «предварительный запрет». Ходатайство в суд, и выпуск замораживается. Никакой эфир, никакой монтаж, пока не будет решения. Знаете, что это значит? Потеря рекламных контрактов. Миллиардные убытки. Режиссёр замер. — Вы пугаете меня миллиардами, а сами прекрасно понимаете, что такие вещи редко доходят до суда. Обычно всё решается компромиссом. Намджун улыбнулся: — Я и предлагаю компромисс. Вы удаляете запись, и я не подаю на вас в суд. Если же вы решите оставить её ради рейтингов, я иду до конца. И поверьте, мне хорошо известно, как тянуть процесс так, чтобы студия утонула в исках и штрафах ещё до премьеры. Режиссёр шумно выдохнул, пытаясь сбросить нарастающее давление. Они смотрели друг на друга долго, как в шахматной партии, где решающим был следующий ход. И наконец режиссёр махнул монтажёрам: — Удаляйте. Всё подчистую. Те, ворча, начали удалять файлы. Намджун наблюдал за каждым движением курсора, за каждой удалённой дорожкой и резервной копией. Когда работа была завершена, режиссёр мрачно спросил: — Удовлетворены? — Вполне. Но учтите: если копия где-то останется… я найду её. И тогда в суде вы не будете стоять напротив участника. Вы будете стоять напротив меня. Режиссёр отвёл глаза. — Доброй ночи, — попрощался Намджун. И лишь выйдя из аппаратной, осознал, что его холодный голос, констатировавший сухие статьи закона был всего лишь ширмой. Сейчас с режиссёром говорил не только бывший юрист. Не только мужчина, который отстаивал абстрактное «достоинство участника». А влюбленный мужчина, яростно защищавший своего любимого.

*

Шагая обратно по тропинке, Намджун заметил, как небо окончательно выплеснуло остатки дня, и теперь над садом висела вязкая синяя тьма. Он замедлил шаг. Пожалуй, покурю перед сном. Идти далеко не пришлось: привычная скамеечка в глубине сада ждала его так же молчаливо, как всегда. Сейчас здесь никого не было, и эта пустота, обычно приятная, сегодня показалась слишком острой. Он сел. Поджёг сигару. Первый вдох получился особенно глубоким, как будто дым помогал удержать внутри всё то, что иначе расплескалось бы наружу. В голове возник образ Чимина, его глаза, полные слёз, пронзившие сердце куда сильнее любого яда Джонмуна. Намджун снова затянулся. Как он сейчас? Лежит ли в своей комнате, пытаясь заснуть? Или всё ещё пережёвывает каждое оскорбление Джонмуна? Мысли роились в голове беспокойным роем. Хочу пойти к нему. Постучаться. Спросить. Убедиться, что он в порядке. Но рациональная часть тут же возводила стену. Нельзя. Он избегает меня. Он не готов. Я только усугублю ситуацию. Ему нужно время. Нужно терпеливо ждать. В груди жгло желание прижать Чимина к своей груди, вытереть его слёзы, укрыть собой от всего этого шоу, камер, Джонмуна, от любого постороннего взгляда. Но он лишь снова затянулся, выпуская в воздух тёрпкий дым. Сколько ещё ждать?.. Именно в этот момент Намджун услышал чьи-то мягкие шаги. Весь его внутренний монолог оборвался, как обрубленная нить, когда взгляд вынырнул из дыма и встретил знакомый силуэт напротив. Свет фонаря, прорезающийся сквозь листву, падал на лицо Чимина пятнами, выделяя скулы и глаза, в которых отражалась тень нерешительности. Сигара в руке Намджуна догорала слишком быстро, но он даже не заметил. Он просто замер. Ведь все доводы, вся рациональная броня — всё это рушится в одно мгновение, когда напротив стоит именно он. Чимин делает шаг вперёд. Потом ещё. И вот он опускается рядом. Намджун гасит сигарету, и в полумраке зимнего сада ещё долго висит в воздухе её запах — терпкий, горько-сладкий, почти как мысли, что застряли в его горле. Чимин набирает воздух, будто готовится нырнуть. — Я гей. Понял это ещё в старшей школе… И дальше следует поток воспоминаний. Юношеская наивность. Первая влюблённость. Предательство, обернувшееся приговором. Намджун безмолвно слушает, пока внутри всё сжимается от боли. «Жалкий. Отвратительный. Никому не нужный». Такие слова разрушают личность, калечат глубже любого физического удара. Намджуну кажется, что он просто не может вынести того, что сердце Чимина столько лет было вынуждено биться в одиночестве. — Я пытался исправить себя… пытался полюбить девушек… но не вышло… Намджун моргает, чтобы скрыть влажный блеск в глазах. Исправить? Мир, наоборот, обязан исправиться, чтобы стать безопасным для него. Холодный ночной воздух пронизывает пальцы, но сердце у Намджуна горит, словно тлеющий уголь под кожей. — …и я думал, что так будет всегда. Пока не приехал сюда. Пока не встретил тебя. И в этот миг у Кима перехватывает дыхание. Что-то внутри с грохотом рушится — стены, которыми он ограждал себя, правила, которыми жил, маски, что надевал для спокойствия. Всё трещит и осыпается. — Я влюбился в тебя с того первого твоего «прошу прощения» в автобусе, с той закладки, упавшей между сиденьями… — голос Чимина дрожит, но вместе с ним дрожит и сердце Намджуна. — Я люблю твои мысли, твоё мышление, твои слова, твою внимательность, то, как ты смотришь на вещи и на меня. В ту ночь после пятого этапа я был пьян, но, кажется, честнее, чем когда-либо. И не знаю, как сейчас у меня хватает духу говорить всё это, глядя тебе в лицо. Думаю, я просто не в состоянии больше молчать, когда все мои мысли, сердце, и лёгкие переполнены тобой. Намджун пытается дышать, но лёгкие наполняются не воздухом, а Чимином. Его голосом, его признанием. Его «я люблю твои мысли». Он слушает, и каждый слог падает в него, как капля расплавленного металла, обжигает, но оставляет сияющий след. Радость, счастье, шок, неверие — всё сталкивается и закручивается в бешеный вихрь. Чимин влюблён в меня? С самого начала?! Мир вокруг исчезает. Нет ни зимнего сада, ни темноты, ни запаха увядших листьев. Остаётся только невозможное осознание: я любим. Намджун чувствует, как тело отзывается горячей дрожью, как хочется шагнуть ближе, коснуться, прижать, целовать, пока не исчезнет вся эта невыносимая тоска по близости. Но вместе с этим — волнение и неверие: Как? Почему я? Чем я заслужил его сердце? — Если я противен тебе… — голос Чимина ломается. — Скажи. Я приму. Слёзы катятся по его щекам. И тут Намджун уже не выдерживает. Его губы сами находят эти мокрые дорожки и целуют их, смывая чужую горечь своей теплотой. — Нет, — голос дрожит. — Ты не противен мне. Пальцы нежно касаются уголков глаз Чимина, стирая остатки слёз. — Я много размышлял о твоём «не хочу целовать тебя пьяным». Предполагал, что ты мог сказать это просто под воздействием алкоголя. А теперь… я растерян, — его взгляд падает на губы Чимина, и сердце начинает биться так сильно, что Намджун уверен, что оно слышно снаружи. — Поэтому… дай мне время. Чтобы разобраться в себе. В том, что я чувствую к тебе. Любовь — не только признание, не только слова. Это ответственность. Это не вспышка эмоции, не поцелуй на мокрых щеках, а выбор, который меняет всё. Я не имею права бросать в него словами, которые могут обернуться для него раной. Чимин только что раскрыл мне свою самую хрупкую тайну, протянул её в ладонях, словно стеклянный шар. Он доверился мне. Впервые, может быть, за долгие годы. А я? Я не могу позволить себе ответить необдуманно, под властью этого вихря, что рвёт меня изнутри. Я хочу, чтобы когда я скажу ему «я люблю тебя», он не усомнился ни на миг. Чтобы за этими словами стояла не только моя страсть, но и моя решимость, моя готовность быть рядом, что бы ни случилось. Пока же во мне слишком много хаоса. Слишком много недосказанности. Я ощущаю его прикосновения и дрожу, я ловлю его взгляд и теряюсь. Это прекрасный хаос, сладкий, мучительный, но ещё слишком шаткий, чтобы строить на нём будущее. Да, я люблю его. Но я хочу, чтобы признание стало не бурей, а опорой. Чтобы оно не прозвучало на слезах, не родилось из боли. Чтобы оно было даром, а не слабостью. — Хорошо… — выдыхает Чимин. Намджун медлит, ощущая, как внутри бурлит целое море. Потом опускает взгляд на запястье — серебро часов холодно мерцает, как якорь, возвращающий его к рациональности. — Тогда… встретимся здесь через два дня. В двадцать три ноль-ноль. Чимин кивает, и сердце Намджуна разрывается от нежности. — Спасибо, — Ким вновь касается его щеки губами. Он поднимается, поправляя ладонью складку на брюках. Взгляд на секунду скользит по Чимину, и в нём — всё то, чего он не произнёс словами: радость, потрясение, счастье. — Насчёт сегодняшнего инцидента с Джонмуном, Тэхёном и тобой… Этот фрагмент не выйдет в эфир. Обещаю. Намджун растворяется в темноте сада, но внутри мерцает свет, что освещает ему дорогу лучше любых фонарей.

***

Зимний сад в назначенный час дышит ночной прохладой и запахом сырой зелени. Намджун шагает по знакомой тропинке, а сердце бьётся с такой силой, будто оно само хочет вырваться вперёд. Эти трое суток, проведённые в раздумьях, не утихомирили его, а только разожгли сильнее. Он репетировал признание сотни раз, и каждый раз слова рушились в пыль, как только он представлял Чимина. И вот Намджун снова видит свою любовь. Чимин спит на скамейке, свернувшись в клубочек, как котёнок, в нежно-розовой кофте, не рассчитавший прохладу ночи. Свет фонаря падает на золотистые пряди, и это зрелище настолько хрупкое и прекрасное, что у Намджуна перехватывает дыхание. Боже… как же он красив. Нет, не просто красив, а свят. Как нечто, что должно быть оберегаемо всем миром. Намджун снимает с себя зелёную кофту и осторожно накрывает ею Чимина. Пак тут же просыпается, одаряя Кима сонной, тёплой, обезоруживающей улыбкой. — Ты пришёл. — Да. А ты, похоже, пришёл пораньше, — Намджун садится рядом, чтобы осторожно взять прохладную руку Чимина в свои ладони и согреть её своим теплом. — Я много думал… Много думал о тебе каждую секунду. Ты не покидал мои мысли ни днём, ни ночью. Я влюблялся в тебя ещё больше с каждым вдохом. Чимин затаил дыхание. Намджун продолжил, тщательно подбирая слова: — Знаешь, Чимин… Ни разу за всю жизнь я не испытывал романтических чувств. Для меня любовь была понятием. Формулой. Теорией. Я читал о гормонах, о привязанностях. Я думал, что могу её просчитать, как уравнение. Он слабо улыбнулся, вспоминая себя — прежнего, самоуверенного, холодного. — Но стоит мне подумать о тебе… или услышать твой голос… и все формулы трещат по швам. Я рушусь, Чимин. Сгораю. Но в этой гибели я нахожу новую жизнь. Тебя. — Что ты хочешь сказать?.. — звучит шепот Чимина. Намджун поднимает глаза, полные бездонной нежности к нему. — Я могу объяснить многое. Но рядом с тобой всё выходит за пределы объяснений. Рядом с тобой я перестаю быть исследователем. Я становлюсь человеком. Мужчиной, который любит. Он крепче сжимает ладонь Чимина и подносит её к губам. — Чимин… Я люблю то, что невозможно измерить. Люблю твою душу. Твою суть. Всё, что делает тебя тобой. Я люблю тебя отчаянно. Без права на отступление. — Ты такой светлый, такой добрый. Ты веришь в добро, даже когда сам страдаешь от чужой жестокости. Ты… словно чудо. И я клянусь: когда я рядом, я хочу быть тем, кто оберегает это чудо. Слова прожигают Намджуна изнутри, но он не может остановиться. — Я люблю тебя не за внешность и не за талант — хотя они тоже восхитительны. Я люблю то, что в тебе глубже. Люблю, что ты сияешь, даже когда сам думаешь, что погас. Я люблю в тебе всё, Чимин. До безумия. До боли. До конца. Он бережно целует пальцы Чимина, один за другим, дрожащими губами. — Я люблю твои красивые пальчики, — шепчет Намджун, пока голос дрожит от чувств. — Они держат моё сердце крепче любой цепи. Губы опускаются к запястью. Дыхание Чимина тяжелеет. Намджун слышит этот рваный ритм. Он сам дышит так же. Губы поднимаются выше, к щекам. — Я люблю твои мягкие щёки, Чимин… — почти молитвенно выдыхает Намджун. — Они розовеют, когда ты смущаешься. И я хочу быть единственным, кто подарит тебе этот румянец. Он целует висок, затем лоб долгим поцелуем. — Я люблю твой ум. Твоё сердце. То, как ты смотришь на мир, будто он всё ещё достоин доверия. Глаза Чимина блестят от слёз и света. Намджун задерживает взгляд на губах. — И… Я люблю эти губы. Бархатные, нежные… о которых я думаю каждую ночь, сгорая от желания. Я больше не хочу ждать. Я хочу утонуть в тебе. Я хочу дышать только тобой. — Тогда… поцелуй. Намджун не даёт себе времени на сомнения. Его губы накрывают чужие мягко, почти робко. Но стоит Чимину прижаться крепче, и Намджун тихо стонет прямо в поцелуй, теряя контроль. Боже… это действительно происходит. Поцелуй становится глубже. Чимин дрожит от жара, а Намджун сгорает изнутри. Его сердце бьётся, вырывается наружу, и в груди клокочет одна единственная мысль: ещё. Больше. Я хочу всё. Намджун целует его так, будто прожил века в ожидании этой минуты. Чимин задыхается, но отвечает ему, растворяясь всё сильнее в его губах. Вкус Намджуна наполняет его до краёв, а сам Намджун теряется в этом вкусе — терпком, нежном, бесконечном. — Я люблю тебя, — вырывается у него между поцелуями. — Ты моя формула, которая не поддаётся решению. Ты моё чудо. И я хочу тебя. Всего. Сейчас. Чтобы твои стоны были только для меня. Он снова накрывает губы Чимина — смелее, настойчивее. Поцелуи сначала жадные, требовательные, постепенно становятся мягче, размереннее. Чимин едва сдерживает улыбку сквозь поцелуи. — Я никогда не был счастливее, чем сейчас, — выдыхает он. Намджун поднимает голову. Он смотрит в глаза Чимина так, будто впечатывает этот миг в душу. — Я тоже. И я счастлив, и я обезумел. Я тону в тебе. Однако Чимин вдруг мнётся. Намджун сразу улавливает эту перемену в поведении Пака. — Тебя что-то тревожит? Чимин смущённо опускает глаза, сжимая его ладонь: — Я выбрал для финала мясное блюдо. Но… я не уверен, что сделал правильный выбор. Намджун замирает на миг. Его губы опускаются к шее Чимина. Пак резко выдыхает. Тело предательски отзывается дрожью, а Намджун едва не теряет голову от этого звука. — Хм, — шепчет он, скользя губами по бархатной коже. — А я думал, ты знаток в десертах… Ким ощущает, как Чимин буквально тает под его прикосновениями, и желание в нём вспыхивает сильнее. — Да-а… — Чимин задыхается, судорожно цепляясь в плечи Намджуна. — Сладкое… это мой конёк… Намджун проводит языком по шее, и Чимин тихо стонет. Звук бьёт Намджуна в самое нутро и сводит с ума. Ещё… ещё раз, хочу услышать ещё раз. — Тогда, — горячо шепчет он в ухо, захватывая мочку губами, — стоит выбрать сладкое блюдо вместо мясного. — Думаешь… ах… можно?.. — стонет Чимин, теряя связь с реальностью. — Уже поздно… Сонхва, наверное, уснул… Намджун нехотя отрывается от шеи, в его взгляде пылает нетерпение. — Ничего страшного. Позвони. Попроси о замене ингредиентов. И, пожалуйста… не говори о другом мужчине, когда я целую тебя. Чимин, тяжело дыша, всё же улыбается и касается его щеки ладонью. — Разве ревновать не слишком нелогично для твоего систематизированного мира? Намджун хрипло смеётся, чувствуя, как всё его «систематизированное» разрушается прямо в этой улыбке. — Да. Но, как я и сказал… ты рушишь все мои системы. И все мои убеждения. Ты рушишь меня. И я хочу, чтобы ты рушил дальше, пока от меня не останется ничего, кроме желания быть с тобой. Он не даёт Чимину договорить. Губы жадно накрывают чужие снова. В этом поцелуе звучит вся тоска прожитых лет, вся страсть, накопленная за время молчания. Чимин растворяется в этом огне, в этих руках, в этой безумной, нелогичной, но такой настоящей любви. Он тает, а Намджун готов сгореть вместе с ним, лишь бы никогда не отпускать. Внезапно сквозь горячее дыхание доносится посторонний звук. Чьи-то шаги. И насвистывание какой-то простой мелодии. Намджун почти уверен, что это Хосок. У Чимина глаза распахиваются от резкого возвращения в реальность. В груди Намджуна словно взрывается тревожный сигнал. Сердце всё ещё бешено колотится, а губы саднят от недавних поцелуев. Чимин тянется к его уху и горячо шепчет: — Я уведу его подальше. А ты возвращайся по тропинке. Их взгляды встречаются в полумраке. Намджун ловит в этих глазах решимость, заботу и готовность прикрыть. И сам на миг теряется: как он может быть таким нежным, даже в такой момент? Намджун тянется к его губам коротким, нежным поцелуем. — До завтра, птенчик.

*

Намджун быстрым шагом идёт обратно в сторону южного флигеля, и каждый шаг даётся легко, будто ноги сами несут его вперёд. Мир будто изменился: звёзды светят ярче, воздух пахнет свежее, даже тьма вокруг ощущается теплее. Я самый счастливый человек на свете. Теперь у меня есть то, чего я и не мечтал обрести. Любовь. В голове всплывает завтрашний финал соревнования. Но эта мысль не пугает, наоборот, ощущается чем-то второстепенным. Джонмун, камеры, рейтинги, критика — всё это обратилось в пыль. Как только завтра всё закончится, и мы уедем отсюда — сделаю следующий шаг. Предложу Чимину встречаться. Не сумбурно, не украдкой. А так, как он того достоин — с цветами, с предрасполагающей атмосферой. Мысли об этом подхватывают его, словно крылья. Намджун почти летит в сторону своей комнаты, впервые за много лет не ощущая тяжести ни работы, ни обстоятельств. Но у самой двери он резко замирает. Из комнаты Чонгука, что на том же этаже, выходит Тэхён. Их взгляды встречаются. На лице Тэхёна появляется хитрая ухмылка. — Вижу, с Чимином вы помирились, Намджун-щи? Намджун замечает на коже Тэхёна, чуть ниже ключицы, тёмные метки. Засосы. Рубашка расстёгнута на пару пуговиц, и этого достаточно, чтобы картинка сложилась. — Можно и так сказать, — спокойно отвечает Намджун. Затем наклоняет голову, и добавляет с неприкрытой иронией: — Боюсь даже спросить, что вы делали в комнате Чонгука так поздно. Тэхён замечает его взгляд и, усмехаясь, медленно начинает застёгивать пуговицы. Но от этого не становится лучше — напротив, Намджун видит, что следов гораздо больше, они тянутся ниже, доходя до груди. И он поспешно отводит взгляд, понимая, что смотрит слишком пристально. Тэхён смеётся, без тени смущения: — Правильно. Лучше не спрашивайте. И уже отходя к лестнице, легко бросает: — Что ж… спокойной ночи, Намджун-щи.

***

Намджун снова наблюдает, как Джонмун раздаёт свои едкие, ядовитые комментарии. Он смакует каждое унижение, хлещет словом больнее ножа, и никто из участников не получает ни тени милости. Сам Намджун для финала подготовил яичный мусс с пеной из розмарина и мраморный хлеб с вином и чесноком. — Я хотел показать, как химические процессы трансформируют простое в сложное, — спокойно поясняет он. — Вино здесь — катализатор. Джонмун, с каменным лицом пробуя блюдо, вдруг приподнимает брови и, не моргнув, произносит: — Замечательно. Ваша еда заставила меня чувствовать себя подопытной крысой. Вы уверены, что не подмешали формалин? Внутри Намджуна на миг заскрежетали железные зубья гнева. Желваки на скулах предательски напряглись. Но… в следующую секунду он расслабился. Какая разница? Всё это скоро закончится. Я люблю Чимина, а он любит меня. Я уже выиграл больше, чем мог мечтать. Наконец настал момент истины. В зале наступила тишина. Камеры замерли, участники выпрямились, публика задержала дыхание. Все ждали приговора. — Семь блюд, — начал Джонмун. — Семь жалких попыток. Ни одно из них не стоит победы. Разве что… И вдруг его голос оборвался. Джонмун пошатнулся, словно нить, державшая его тело, внезапно лопнула. И рухнул на пол. — Врача! — закричал кто-то. Тишина сменилась хаосом. В толпе началась паника: крики, шёпот, стук каблуков по земле. — Что случилось?! Джонмун! Эй! — Он мёртв. Эти слова прозвучали, как удар колокола. — Уверен?.. — Уверен. Пульса нет. Дыхания нет. — Что это значит?.. — Это значит, что в этом зале находится убийца. И, похоже, он предпочитает вино с послевкусием смерти. Намджун застыл, глядя на бездыханное тело. Он должен был испытать шок, ужас, отвращение, однако.. ничего этого не было. Джонмун больше никого не унизит. И тут же Намджун ощутил стыд за подобные мысли. Как я могу думать так о мёртвом человеке? И вместе с этим осознанием пришла другая боль. Намджун понял, что теперь начнется расследование. Следствие, допросы, подозрения.. Похоже.. предложение Чимину откладывается. И в голову врезалась мысль, жёсткая и ледяная: Даже мёртвым, Джонмун, от тебя одни лишь неприятности.