Merlo.

Стеклянные стены лаборатории сияют стерильной чистотой, отражая холодные лампы, под которыми рождается чудо. На блестящем столе стоят маленькие колбы, прозрачные шприцы, шейкеры с азотом. В воздухе витает запах цитрусов, едва уловимый аромат свежего базилика и какой-то едкой химии, которая обжигает ноздри, но обещает превращение. Мастер — высокий француз в белоснежном кителе — выдавливает из пипетки прозрачную каплю ярко-красного сока в ванну с альгинатом, и прямо на глазах Тэхёна рождается чудо: капля застывает и превращается в сферу, похожую на идеальную икринку. — Sphère de tomate avec basilic, — произносит наставник, глядя на студентов. — Томатная эссенция в оболочке из альгината. Вкус рвётся наружу только тогда, когда вы решаете его освободить. Красная сфера переливается на ложке, как рубин. Наставник прокусывает оболочку, и описывает взрыв вкуса — томат, соль, капля оливкового масла, тонкая тень базилика. Всё это растекается в воображении Тэхёна, словно он сам проглотил эту каплю. Как странно устроена жизнь, — размышляет Ким. — Всего несколько граммов жидкости, немного химии, и мир меняется. Точно так же и в моей судьбе: одно решение — и я здесь, во Франции, среди людей, для которых кухня — не просто работа, а алхимия. Институт молекулярной кухни в Париже действительно представлял собой скорее лабораторию, чем кухню в привычном смысле. Здесь говорят на языке биохимии, измеряют миллиграммы там, где кто-то другой добавил бы щепотку на глаз. Лабораторные таблички, стеклянные пипетки, крошечные дозаторы — всё служит одной цели: сделать вкус предсказуемым, управляемым, математически точным. День Тэхёна в институте проходит в трёх ритмах. Утро отведено теории и изучению свойств белков, взаимодействия липидов и ароматов, того, как температура меняет структуру молекул. Днём он проводит лабораторные эксперименты, занимается отработкой сферации, желатинизации, учится создавать воздушную пену. Вечером проводится дегустация и обсуждение блюд с наставниками. По вечерам, когда институт пустеет и лампы в аудиториях гаснут, Тэхён возвращается в свою небольшую квартирку с тяжёлой сумкой, в которой неизменно шуршат купленные специи и изящно помеченные пробирки с эссенциями. Квартиру дедушка купил для Тэхёна, упрямо встряхнув кошелёк и пригрозив расплакаться, если внук откажется от подарка. Суровый снаружи и сентиментальный в душе, Ким Шивон не мог вынести мысль, что единственный, горячо любимый внук будет жить в чужой стране в какой-то лачуге, без удобств. А поскольку Тэхён не мог вынести слёз любимого дедушки, подарок в виде квартиры пришлось принять. Однако Тэхён сразу обозначил, что ни под каким предлогом не позволит присылать ему деньги, а иначе он тоже расплачется, ведь повышенной стипендии ему вполне хватало на жизнь. В итоге в квартиру Тэхён заселился, денежные переводы от дедушки так и не поступили — и оба притворились, что победили. Вечерами Тэхён превращал квартиру в место мелких ритуалов. На плите он готовил простую еду — рис, омлет с зеленью, тушёные овощи, но делал это как художник, тщательно, с почтением к материалу. А иногда он клёпал «домашние» версии молекулярных упражнений: агар-капли из фруктового пюре вместо десертов, эмульсии на маленьком блендере, пенки из корицы. Бывали дни, когда усталость съедала всё. Сегодня настал как раз один из таких дней. После двадцати часов в лаборатории руки дрожали, пар вышибал из ноздрей запах эфиров и эфирных масел, а голова стала плотной от чисел и формул. Тэхён лёг на кровать, открыл окно и просто начал размышлять. О доме. О Сеуле. О дедушке. Ким Шивон был не просто дедушкой Тэхёна, но и шеф-поваром ресторана Violet в центре Сеула. Он был для Тэхёна всем: единственным родителем, первым наставником, и тем человеком, без которого Тэхён не представлял своего будущего. Память о родителях так и осталась смутным детским сном, где смех смешался с фарами и тенью аварии. В итоге у Тэхёна остался только дедушка. И ресторан, который заменил ему дом. Там, среди запаха хлеба, чеснока и тушёной телятины, его воспитывали не няни, а повара. Су-шеф учил его солить, кондитерша готовила для него маленькие пирожные и прятала под белой салфеткой. Все любили этого мальчика с блестящими глазами и привычкой хватать в руки ножи, которые были длиннее его предплечья. К восемнадцати годам Тэхён знал кухню Violet так, как дети знают таблицу умножения. Он умел всё — от нарезки до сложнейших соусов. Временами Тэхён думал о том, что выбрал странный путь: дед хотел, чтобы внук проучился в кулинарной академии, получил диплом, устроился в Violet и готовил рядом с ним, плечом к плечу. А Тэхён взял и уехал в Париж, чтобы доказать деду, что молекулярная кухня — не замена, а расширение языка, которым можно говорить о том же самом: о памяти, о глубине, о времени, которое вкус сохраняет в себе. Чтобы Violet однажды засиял новыми красками. Чтобы твои звёзды Мишлен никогда не погасли, дедушка. В этом заключалось скромное героическое стремление Тэхёна. Часы на прикроватной тумбочке медленно перевалили за полночь. Тэхён перевернулся на бок, сжав в ладони телефон. В Сеуле сейчас семь утра. Дедушка наверняка уже в ресторане. Тэхён нажал на кнопку вызова. — Алло? — Дедушка! — Тэхён сразу засиял, услышав родной голос. — Доброе утро! — А тебе доброй ночи, — проворчал Шивон. — Ты вообще в курсе, что у тебя сейчас полночь? Спать надо! Или я ошибаюсь, и мой внук сейчас прогуливается по Монмартру? — Эй, — буркнул Тэхён, нарочито надувшись. — Я просто хотел позвонить любимому дедуле перед сном… а он меня ругает. В трубке повисла пауза. Затем голос Шивона смягчился, и в нем проступила та редкая нежность, которую Тэхён слышал только в особые минуты: — Я тоже скучаю, Тэхён-и. Парень улыбнулся, прижав телефон крепче к уху. — Я сегодня кое-что освоил! Слышал про сферический десерт из зелёного чая матча? Я сделал его! Представь: маленькая полупрозрачная сфера, а внутри — нежная, бархатная горечь матча, и как только оболочка лопается… вкус разливается по всему рту! Дедушка, ты потеряешь дар речи, когда попробуешь. На другом конце трубки послышался громкий смех. — Посмотрим, негодник. Может, и включу твою зелёную бомбу в меню, если и правда так волшебно, как ты мне тут заливаешь. — Поверь, дедуль, — голос Тэхёна звенел от искренней уверенности, — как только я вернусь, сделаю так, чтобы имя Violet звучало на устах у всех! — Верю-верю. Только учись как следует. А? Да, доброе утро, проходи туда, можешь переодеться там. — С кем ты там говоришь? — Да тут Сехун привёл нового повара. После того как Хару уволилась, пришлось срочно искать замену. Вот и пришёл сегодня… Тэхён глянул на часы. — В семь утра? Что за сумасшедший приходит на работу в такую рань? — А я-то тут что делаю? — в голосе Шивона прозвучала шутливая обида. Тэхён хмыкнул: — Так ты уже старый, вот и встаёшь с петухами. Старики ведь такие. — Ах ты, негодник! — закашлялся дед от смеха. — Как ты смеешь так разговаривать со старшими?! Тэхён рассмеялся, а затем ласково протянул: — Прости-прости, дедушка. Я люблю тебя, ты же знаешь. На том конце прозвучал тяжелый вздох, полный скрытой нежности. Но уже через секунду голос вновь стал твёрдым: — Ладно. А тебе во сколько на учебу вставать? Полночь ведь! — К девяти, — ответил Тэхён. В трубке снова послышалось копошение. — Подожди, я сейчас, — Шивон снова к кому-то обратился. — Всё, Тэхён-и. Ложись спать. Не засиживайся! Меня тут уже заждались. — Хорошо, — улыбнулся Тэхён. — Пусть твой день будет лёгким и солнечным! — Спасибо, мальчик мой. Сладких снов.

***

Жизнь в Париже тонула в утренних лекциях о биохимии вкуса, лабораторных экспериментах и вечерних дегустациях. Но по субботам и воскресеньям институт замолкал. И тогда в расписании Тэхёна появлялось то, что французы называли joie de vivre — радость жизни. Одногруппники, французы и англичане, словно сговорившись, тащили Тэхёна с собой в город. Они гуляли по набережным Сены, вели разговоры о кухне, о вине, о футболе и всяких глупостях. Затем неизменно направлялись в клубы, где свет фонарей ломался о зеркальные шары, а музыка вбивалась в грудь тяжёлым басом. Тэхён шел с ними, поскольку ему нравилась сама атмосфера шумных улиц, звона бокалов, шороха каблуков по мостовой, запаха кофе и дыма. Париж в такие вечера кипел и переливался, словно гигантский котёл, в котором варилась молодость. Однако ближе к поздней ночи наступал момент, когда компания распадалась. Французские одногруппники оказывались в объятиях девушек с алыми губами. Англичане находили себе спутниц с блестящими глазами и задорным смехом. Все они растворялись в сумраке клуба или исчезали на улицах, уводимые в сторону — в чужие квартиры, в короткие приключения, в мимолётные романы. А Тэхён продолжал сидел у стойки бара, заказывая очередной безалкогольный коктейль. Крепкий алкоголь его не притягивал: вкус спирта казался грубым, лишённым той тонкой игры, что он привык искать в еде. Да и в женщинах он видел лишь красивую оболочку. Их мелодичный смех, томные взгляды, сладкий запах духов — всё это скользило по нему, как вода по стеклу. Тэхён уже и не помнил точно, когда пришло осознание того, что женское внимание не вызывает в нём ни трепета, ни жара. Сердце просто отказывалось откликаться. И вот теперь, сидя в клубе под мерцающими огнями, он вновь ловил на себе взгляды молодых парижанок. Одна подмигнула ему, другая, с длинными пальцами пианистки, махнула рукой, приглашая к себе за столик. Тэхён, вежливо улыбнувшись, качнул головой. Он допил свой коктейль. Поставил бокал на стойку. Расплатился. И, не оглядываясь, вышел из клуба.

***

Квартира встретила Тэхёна тишиной. Лишь скрип половиц и гул далёкого города проникал в стены. Он наскоро стянул с ног обувь, бросив её у входа, и почти наощупь прошёл к окну. Ким приоткрыл створку, и ранний утренний воздух ворвался внутрь — влажный, слегка горьковатый, с ароматом мокрого камня и кофе, что уже начали варить первые булочные Парижа. Тэхён достал сигару. Щёлкнула зажигалка. Красное пламя скользнуло по лицу, высветив его резкие скулы, мягкий изгиб губ, усталость в глазах. Он затянулся, выпустил в окно дым и какое-то время просто смотрел, как белёсое облако рассеивается в холодном воздухе. Уже не первый раз, — подумал он. — Уже не первый вечер, когда я прихожу в шумные клубы, смеюсь, слушаю чужие разговоры, пробую раствориться в толпе… и всё равно возвращаюсь один. Он усмехнулся про себя. Париж ведь должен предрасполагать к романтике. Город огней, поцелуев на мостах, музыки и винных бокалов. Здесь даже воздух пропитан любовью. Но не для меня. Тэхён снова затянулся, глядя на своё отражение в окне. Густые волнистые волосы, глаза, обведённые лёгкой подводкой, рубашка с закатанными рукавами, подчеркивающая руки, льняные брюки, мягко облегающие длинные ноги — он прекрасно знает, что хорош собой. Знает, что мог бы позволить себе ту лёгкость, которой так жадно живёт Париж. Однако… Он взял телефон и набрал номер. Звучат три долгих гудка, и Тэхён слышит любимый хрипловатый тембр. — Алло? На фоне раздаются звуки кухни, звон сковород, чей-то громкий смех. — Дедушка? Ты что, в ресторане? На том конце послышался скрип двери, и шум стих. Видимо, Шивон вышел на террасу. — Да, пришлось, — проворчал он. — Этот гад Сонхва пригласил друзей, пришлось срочно стол организовывать. Благо новичок откликнулся. — А остальные? — спросил Тэхён, улыбнувшись. — Остальные не пришли. Не могу их винить, вчера мы все падали с ног. — Похоже, твой новичок либо трудоголик, либо мазохист, — хмыкнул Тэхён, стряхивая пепел в стеклянную баночку. — Ха, — фыркнул Шивон. — Он хороший парень. Хоть по нему и не скажешь. — Почему? — Молчун просто, — дедушка вздохнул. — И ходит так бесшумно, что я уже раз пять от него вздрагивал. Шугает меня мальчишка! Тэхён рассмеялся. — Звучит мило. Некоторое время в трубке воцарилась тишина. — Тэхён-и… У тебя всё в порядке? Тэхён посмотрел в окно. Париж ещё спал, но горизонт уже серел, готовясь к рассвету. Где-то там, в Сеуле, был глубокий вечер. Он сделал короткую затяжку. Выдохнув дым, Тэхён промолвил: — Да. Просто… немного одиноко. И он рассказал. Как гулял с одногруппниками по ночному Парижу. Как в ночном клубе девушки, одна за другой, уводили его друзей. — А ты? — спросил Шивон. — Ты просто ушёл домой? — Да, — тихо ответил Тэхён. — И что же мешает тебе последовать их примеру? Если тебя гложет одиночество? Тэхён хотел ответить, но тут услышал шаги и шум на фоне. — Погоди, — бросил дедушка. — Я сейчас. Линия ожила дыханием, копошением, чьими-то голосами. Тэхён молча курил и ждал. Затем снова услышал отдаленный звук открывшейся двери. Вернулся. Тэхён поставил телефон на подоконник, включив громкую связь. Сделал ещё одну затяжку и, глядя на светлеющий рассвет, произнёс: — Наверное, я слишком старомоден для этого города. Для этой эпохи. Для этих людей вокруг меня. Они умеют жить легко, смеяться так, будто завтра не наступит, целоваться в подворотнях, бросаться в чужие объятия, как в тёплый бассейн. А я… я не умею так. Он замолчал на секунду, делая ещё одну затяжку. — Мне не нужны эти мимолётные романы на одну ночь. — голос стал тише. — Мне не нужны красивые, но пустые слова, сказанные только ради того, чтобы заманить в постель. Я вижу, как это работает: томные взгляды, лёгкий смех, ненавязчивое прикосновение пальцев, и люди исчезают в темноте клубов, в чужих квартирах, забывая друг друга к утру. Но я не хочу так. Для меня любовь — это не игра и не способ убить скуку. Я слишком дорожу этим чувством, чтобы позволить ему раствориться в сигаретном дыме и музыке из дешёвых колонок. Тэхён провёл рукой по лицу, чувствуя, как в уголках глаз собирается влага. — Я хочу чего-то настоящего. Чего-то, что держится не на страсти одной ночи, а на доверии и нежности. Я хочу, чтобы рядом был человек, с которым можно говорить до рассвета о чём угодно. С которым можно молчать, и это молчание будет громче любых слов. С которым можно прожить день без прикосновений и всё равно чувствовать его тепло. Он уставился в окно, где уже розовело утро. — Я хочу связи, нерушимой и глубокой. Не потому что мне страшно оставаться одному. Не потому что меня мучает одиночество. А потому что я хочу разделить с кем-то всё, что во мне есть: радость, усталость, мои успехи и мои провалы. Хочу, чтобы моя история любви была красивой. Чистой. Как первая капля дождя на раскалённой мостовой. Как хлеб, испечённый с душой. Как вино, которое ждали двадцать лет, чтобы открыть его и вкусить в нужный момент. Тэхён прикрыл глаза. — Я хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, как я смотрю на Парижские рассветы. С благоговением. С восхищением. И я готов ждать. Сколько угодно ждать. Но я не хочу торопиться и довольствоваться суррогатом. Не хочу, чтобы моя любовь начиналась с дешёвых комплиментов и лживых обещаний. Слеза всё-таки скатилась по щеке. Он стёр её пальцами, шмыгнув носом. — Наверное, я безнадёжный романтик. Может, я не от мира сего. Но если уж я полюблю… я хочу, чтобы это было единожды и навсегда. Тэхён затушил сигару, тяжело выдохнув. — Ладно, — добавил он, пытаясь вернуть лёгкость в голос. — Я что-то разнылся. На самом деле всё хорошо. Учёба идёт прекрасно, люди хорошие, жизнь кипит. Не волнуйся обо мне, дедушка. Эти мысли… они просто пройдут. Обязательно пройдут. Шивон молчал. — Дедушка? В трубке вновь прозвучало копошение, приглушённые голоса, смех. — Извини, Тэхён-а, — зазвучал наконец голос Шивона. — Сехун никак не хотел уходить со своими дружками. Пришлось выставлять этого пьянчугу из его же ресторана. Сейчас с новичком займёмся уборкой. О чём мы говорили? Тэхён сделал глубокий вдох. — Да так… ничего особенного. Я пойду спать, ладно? — Хорошо. Поговорим завтра, Тэхён-а? — Конечно, дедушка. Удачи с уборкой. Загоняй новичка до пота! Шивон хохотнул: — Он уже сам вызвался. Ладно, спокойной ночи, Тэхён-и. Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, дедушка. Тэхён завершил звонок. И потушил сигару. Небо, ещё недавно тёмное, стало акварельно-бледным, и первые золотые мазки рассвета ложились на крыши Парижа, подсвечивая дымоходы и балконы. Тэхён, вяло потянувшись, поднялся с подоконника. Скинув всю одежду, он прошёл в ванную комнату. Вода из душа стекала горячими струями, смывая с его кожи запах табака и клубного дыма, а вместе с ними и липкое чувство тоски, застрявшее где-то глубоко в груди. Тэхён стоял под водой дольше, чем обычно, позволяя теплу обволакивать его, словно это были крепкие объятия, которых ему сейчас не хватало. Вернувшись в комнату, он надел простую хлопковую футболку и свободные штаны. Затем лёг в постель. Завтра будет легче. Завтра всё станет лучше. Эти мысли об одиночестве… они тоже пройдут. Всё обязательно пройдёт. С этой мыслью Тэхён погрузился в сон.