Merlo.

Чанхён слушал долго, почти не перебивая, только иногда слегка качал головой или щурил глаза. Но внутри него, как в шахматной партии, выстраивались ходы и выводы. Любопытно. Намджун начал свой путь с закона — инструмента разума. Потом перешел к психологии — инструменту души. Но остановился на еде, как на инструменте тела. Каждый его поворот — от юриспруденции к психологии, от психологии к еде — на самом деле поиск одного и того же. Правды. Они шли по узкой тропинке, пока детектив неторопливо обдумывал каждое слово Намджуна. Закон, психология, еда… Он всё время искал область, где можно соединить разум и чувства. И всякий раз находил посредника. В суде это были свидетели и подсудимые. В психологии — пациенты. А в кулинарии… Хан Джонмун. Детектив поднял взгляд на Намджуна, и глаза его блеснули аналитическим интересом. Намджун пришёл в мир гастрономической критики благодаря Джонмуну, но сразу же выбрал противоположный путь. Там, где Джонмун рушил, Намджун стремился понять и изучать. Это сопротивление подтверждает, что в душе Кима есть установка «не причинять вреда», даже ценой собственной репутации. Но при этом… Чанхён не мог не заметить, что каждый раз, когда в рассказе звучала фамилия Джонмуна, в лице Намджуна что-то едва заметно дёргалось: то уголок рта, то бровь. Словно тщательно подавляемая злость. Он презирает Джонмуна. Искренне. Возможно, сильнее, чем готов признать. Чанхён особенно зацепился за слова Хана: «Вы не настоящий критик». Для Намджуна эта фраза стала спусковым крючком, перевернувшим всё. Вроде бы зрелый, рациональный человек, умеющий анализировать и отделять эмоции от сути. Но одно уничижительное определение, и Намджун решает принять участие в конкурсе, чтобы доказать ему обратное. Почему? Потому что его ахиллесова пята — сомнение в подлинности? Он боится оказаться фальшивкой? Чанхён прищурился. Я вижу перед собой человека противоречивого. Он боится причинять боль, но в глубине копит раздражение. Он сторонится власти, но сам стремится к признанию. Если бы кто-то имел мотив убрать Хана, чтобы доказать свою правоту, — это был бы именно Намджун. Однако... Там, где Джонмун формировал в нём злость и боль, Чимин открыл противоположную дверь — восхищение и тягу к свету. Чанхён сразу отметил, что Намджун описывал Чимина не как человека, а как произведение искусства. Его речь полна метафор: нимб, скульптуры, Платон, античные боги. Это не просто язык влюблённого мужчины. Это язык философа, столкнувшегося с феноменом, который он не может объяснить. Он не говорит об обычных желаниях, он говорит о категориях Прекрасного. Чанхён заметил и то, что Намджун старательно обходит всё, что связано с телесностью. Его слова — это дымка философии, эстетики, духовных категорий. Но именно из-за этой дымки всё становится подозрительнее. Он называет Чимина воплощением гармонии. Но если нужно так отчаянно прикрывать речь возвышенностью, значит, глубже скрыто именно физическое влечение. Чем сильнее вытеснение, тем мощнее его обратная сила. Чанхён слушал и видел перед собой не просто мужчину, пересказывающего эпизоды из прошлого, а человека, у которого логика и чувства впервые столкнулись лоб в лоб — и проиграла логика. Для Намджуна Хан — символ разрушения. Пак — символ добра и красоты. Один толкал его в сторону ярости, другой — в сторону света. Но оба оказались равносильными факторами, определяющими его поступки. Если в этой истории и есть ключ к убийству, то он лежит здесь: между ядом Джонмуна и светом Чимина. Между ненавистью и любовью. Между разрушением и восхищением. Детектив замечал, как при упоминании Чимина лицо Намджуна становилось мягче, а губы сами собой растягивались в улыбке. Это наглядный пример того, что психологи называют трансформационной любовью. В обычной жизни люди скорее адаптируются друг к другу, чем меняются. Но есть редкие случаи, когда встреча с одним человеком перестраивает не только привычки, но и саму структуру восприятия. Чанхён словно слушал не просто рассказ о прошлом, а зарождение нового Намджуна, у которого в центре внутреннего мира больше не сухая логика, а человек — конкретный, живой, хрупкий. Когда речь зашла о панаме, детектив насторожился. Потеря, казалось бы, случайная. Но... Чанхён задал уточняющий вопрос: — Намджун-ши, вы отправились на поиски панамы на следующий день после того дня? — Да, утром специально прошёлся по тому месту, — кивнул Ким. — Но не нашёл. — А к кому-нибудь обращались? Спросили, может, кто видел или случайно забрал? — Обращался, — ответил Намджун. — К директору поместья. Спросил нет ли камер в саду. Думал, вдруг… можно будет проверить, кто был там ночью. — И что он сказал? — Что на этих участках камеры не работают. Чанхён нахмурился. Он сразу вспомнил слова Юнги. «Я видел кого-то в зелёной панаме в зимнем саду. Той ночью. И он шёл в сторону северного флигеля. Панама принадлежит Намджуну…» Довольно подозрительное совпадение. Пропажа панамы → появление неизвестного в этой панаме → его путь к кухне и винному погребу → финал, где Джонмун падает замертво. Это не просто потеря вещи. Это чей-то умысел. Кто-то хотел, чтобы подозрение падало на Намджуна. А ведь он самый подходящий кандидат на роль подозреваемого. Есть и связь с Джонмуном, и мотив убить его из-за того, что Хан довел Пака до слёз. Но всё ли так просто? Чанхён снова прошелся по деталям. Панама исчезла. Камер в саду нет. Юнги видел «Намджуна», хотя это мог быть кто угодно в панаме. Этот кто угодно шел именно к северному флигелю, где хранится вино. И яд оказался именно в вине. Кто-то понимал, что убийство будет выглядеть так, словно именно Намджуна станут подозревать. Это не импульсивное убийство, а сценарий. Чанхён перевёл взгляд на собеседника. Ким рассказывал о разговоре с режиссёром, о борьбе за то, чтобы защитить честь Чимина. Слова звучали юридически выверенными, но за ними проступал настоящий мотив — любовь. Вот и ответ. Этот человек может защищать до конца. Но убить?.. Неизвестно. В его голосе нет ни капли тени желания смерти Джонмуна. Есть раздражение, гнев, но не ненависть. В отличие от Тэхёна, он умеет держать себя в руках. Чанхён почти видел перед глазами эту схему: убийца кладёт на весы чужую панику, чужую влюблённость, чужую силу. И всё внимание падает на Намджуна. И когда в рассказе наступил момент смерти Джонмуна, Чанхён уже знал, что увидит в глазах Кима. Не страх, не отчаяние, а холодное, сухое осознание: «из-за панамы меня сделают подозреваемым.» Чанхён вдруг подумал, как парадоксально устроена жизнь. Как точно подметил Намджун, даже мёртвым Джонмун продолжает доставлять неприятности. — В ночь перед финалом Юнги-щи видел человека в вашей панаме, который направлялся к северному флигелю. А оттуда в винный погреб. Что вы об этом думаете? Намджун на секунду замолчал. — Думаю, кто-то намеренно хотел подставить меня. Чанхён внимательно следил за его мимикой: ни дрожи, ни всплеска эмоций. Холодная логика. — Ещё один вопрос, Намджун-щи. Вы упоминали Джонмуна как человека, чья критика разрушала жизни. У вас когда-нибудь возникало желание… чтобы он исчез? Ким медленно провёл рукой по виску. — Возникало. Но это не то же самое, что желать смерти. Я хотел, чтобы он исчез как критик. Чтобы перестал калечить людей. Но не так, чтобы... умер. Чанхён кивнул. Признание враждебного чувства есть, но оно оформлено рационально. Чанхён посмотрел на Кима долгим внимательным взглядом, собираясь с мыслями. — Как вы думаете, ваши чувства к Чимину изменили вас? Вопрос прозвучал мягко, но словно точный скальпель, вскрывающий слой за слоем. — Думаю… да. Изменили. Раньше я был человеком, который всё разложит по полочкам: факты, доводы, последствия. В юриспруденции это помогало — там каждый шаг должен быть подкреплён доказательством. В психологии я учился слушать и фиксировать, но всё равно оставался сторонним наблюдателем. Даже в кулинарии для меня главным было рациональное — процессы, химия, превращения. А Чимин разрушил эту систему. Впервые я столкнулся с чем-то, что нельзя измерить логикой. Намджун тепло улыбнулся. — Я начал чувствовать. Начал жить. — А кто-то ещё кроме Тэхёна и Хосока знал, как на вас влияет Чимин? — спросил Чанхён. — Думаю, нет. Я обычно умею контролировать свои эмоции. И… чувства. Ким сказал это тихо, поправляя очки, но в его тоне сквозила неуверенность, словно он сам осознавал, что именно с Чимином контроль даёт трещину. Чанхён невольно улыбнулся. Перед ним стоял не холодный аналитик, разбирающий людей на психологические механизмы, не юрист с цепкой логикой и не кулинар, говорящий о химии вкуса. А смущённый, растерянный влюблённый мужчина, впервые столкнувшийся с тем, что любовь может обескуражить его куда сильнее, чем любая критика Джонмуна. За свои шестьдесят пять лет я видел сотни судеб. Невиновных, виновных, свидетелей, убийц. Но эти ребята… я запомню их надолго. Их переплетения чувств и отношений. Сокджин и Юнги. Намджун и Чимин. Тэхён и Чонгук. К тому же.. не припомню дела, где фигурировали столько подозреваемых с нетрадиционной ориентацией. И что удивительно — я уже даже не удивляюсь, когда слышу их признания. Чанхён машинально поправил свой галстук и усмехнулся про себя: Может, дело действительно в этом дурацком галстуке? Раз они доверяют мне больше, чем Джису.. — Спасибо, Намджун-щи. За то, что открылись и рассказали всё так подробно. И за то, что… не побоялись раскрыть свои чувства. Надеюсь, после завершения расследования вы сможете предложить Чимину то, что хотели. Глаза Намджуна блеснули лукавым светом. — При условии, что это не я убил Джонмуна? Чанхён улыбнулся в ответ. — Именно. — Поверьте, господин детектив, — уже серьёзнее произнёс Намджун, — если бы я хотел убить Джонмуна, я бы не стал подставлять кого-то ещё. И уж точно не допустил бы, чтобы за решётку отправился невиновный. Это... мучило бы меня всю жизнь.

*

Чанхён, попрощавшись с Намджуном, направился в административное крыло. И почти у самого входа столкнулся с директором Сыну. — О, Чанхён, — директор оживился. — Ты вовремя. Я как раз искал тебя. Он протянул пухлую папку. — Вот, держи. Планы этажей, схема подземных коридоров. Чанхён усмехнулся. — Чувствуется почерк старого друга: если уж копаться, то дотошно. — Ха! — директор самодовольно поправил жилет. — Ещё бы. Я работаю здесь директором уже тридцать с лишним лет. Знаю, где что скрипит, где дует, а где студенты любят курить и задымлять служебные ходы! — Вижу, ты до сих пор злишься на их выходки, — хмыкнул Чанхён, изучая схему. — А ходы-то интересные… — Здесь, — Сыну ткнул пальцем в северный флигель, — кухня, кладовая и погреб. Отсюда идёт служебный ход. Довольно узкий, но пройти может любой. Он разделяется на три коротких: один ведёт в южный флигель, второй в восточный, третий — прямо к административному. — А это значит, — подхватил Чанхён, — что выйти из винного погреба и оказаться хоть здесь, хоть здесь можно всего за пару минут. И никто не заметит. — Всё верно. — Похоже, ты знаешь все лазейки Монсола, — прищурился Чанхён, улыбнувшись. — Ну а как же! Монсол уже стал моим домом. Поверь, я могу найти дорогу в любом коридоре даже с закрытыми глазами. Чанхён кивнул, пропустив бахвальство друга мимо ушей. С таким количеством лазеек преступник мог раствориться в любой точке поместья. — Жаль, — произнёс он вслух, — что теперь учебный процесс может встать. Если расследование затянется… или, не дай бог, журналисты прознают, что в Монсоле случилось убийство. Улыбка с лица директора тут же исчезла. — Вот именно, — он вздохнул. — Как бы это не отразилось на финансировании. На статусе академии… Чанхён внимательно посмотрел на него. В голосе Сыну не звучала скорбь по умершему, лишь тревога за будущее. Однако осуждать он не стал. Хан Джонмун, — подумал детектив, — не тот человек, о котором скорбят. — К слову.. — осторожно заговорил Чанхён, перелистнув бумаги, — приходил ли к тебе Намджун насчёт своей панамы? Директор наморщил лоб. — Да… приходил. Дней пять-шесть назад. Спрашивал, работают ли камеры видеонаблюдения в районе зимнего сада. — И что ты ему ответил? Директор замялся. — Камеры старые, то включаются, то нет… Если честно, академии давно нужно обновить оборудование. Финансирования не хватает. Потому-то я и согласился на этот конкурс. Хотел подтянуть бюджет. Может, я слишком алчный? Может, жизнь меня за это и покарала? Чанхён положил ладонь ему на плечо. — Не глупи. Жизнь карает всех — рано или поздно. А ты всего лишь делаешь то, что должен: держишь академию на плаву. Директор молча кивнул. — А кто финансирует академию? — как будто между делом спросил детектив, глядя на карту флигелей. — После расследования… останутся ли гарантированные спонсоры, которые продолжат поддерживать Монсол? Директор печально улыбнулся. — Есть несколько. У Монсола много успешных выпускников. Многие из них теперь престижные шефы или даже владельцы ресторанов. Они поддерживают академию, чтобы отдать дань месту, где сами когда-то начали свой путь. — Это здорово, — кивнул Чанхён. Директор слегка оживился: — Да, с этими спонсорами я и сам частенько общаюсь. Вот, например, Чхве Хансоль — владелец сети бистро по всей Корее. Или Кан Тэиль — шеф-повар в ресторане Royal. И ещё… Ким Шивон. Шеф-повар ресторана в центре Сеула. Имеет аж три звезды Мишлен! Точнее… имел. — Имел? — переспросил Чанхён. Директор кивнул. — Меньше двух месяцев назад ресторан потерял одну звезду. Шивон после этого попал в больницу. Я отправлял ему цветы… сам не смог поехать, слишком много было забот с академией. — Ким Шивон, говоришь? А почему ресторан потерял звезду Мишлен? — Подробностей не знаю, — пожал плечами директор. — Но… Договорить он не успел. К ним подошел Тэхён. — Из-за рецензии гребаного Хан Джонмуна. Чанхён резко повернулся к нему. — Откуда вы знаете? В глазах Тэхёна отразилась неприкрытая боль. — Потому что Ким Шивон — мой дедушка. Сыну растерянно кашлянул и, извинившись, поспешил скрыться в своем кабинете, оставив их двоих в коридоре. Неожиданно, — подумал Чанхён. — Здесь, в Монсоле, любовь и ненависть ходят по одним коридорам. И вот теперь — внук поверженного критикой шефа стоит передо мной. Чанхён смотрел на Тэхёна секунду-другую, затем мягко произнес: — Не хотите об этом поговорить, Тэхён-щи?