Merlo.

Сорок пять лет назад поместье Монсол ещё не отливало холодным блеском отполированного мрамора и не дышало торжественностью бастиона. Его стены пахли свежей стружкой и влажной штукатуркой, возведённые почти что собственными руками Хан Бонгиля. Он лелеял амбициозную мечту превратить этот скромный, приземистый особняк в тигель, где будут коваться звёзды будущей кулинарной галактики. Ради этой цели Бонгиль не жалел средств. И его сын, Хан Сыну, должен был стать краеугольным камнем в фундаменте этой мечты. Проблема была лишь в том, что сам Сыну не слышал зова в шуме кипящих бульонов и не видел откровения в идеально нарезанных овощах. К кулинарии он испытывал благоговейную отстранённость с какой несведущий человек взирает на сложный ритуал чужой веры. Короче говоря, Сыну уважал ремесло, но не чувствовал в нём призвания. Воля отца, однако, была непреклонна. И вот, двадцатилетний Сыну, с тихим вздохом покорившись судьбе, переступил порог академии с ещё тремя студентами: Чхве Хансолем, Кан Тэилем и Ким Шивоном. Хансоль и Тэиль были воплощением амбиций и дисциплины, но Шивон словно существовал в ином измерении. Для него кухня была не мастерской, а храмом, кухонный нож — не инструментом, а продолжением руки. Шивон не соревнуется ни с кем из нас, — размышлял временами Сыну. — Он ведёт отчаянный диалог с самой материей вкуса, с самим понятием совершенства. Каждое его блюдо — попытка превзойти себя вчерашнего. Сыну прилежно учился. Добросовестно, старательно, но без того священного огня, что горел в глазах Шивона. Может быть, именно поэтому Сыну тянулся к нему. И в будущем именно он, Ким Шивон, показал Сыну, что за техникой, за формулами и традициями, может скрываться не долг отца. Не бремя традиций. А настоящая, всепоглощающая страсть. Упрямство и настойчивость Шивона были сродни накату волны. Они обрушивались снова и снова, пока Сыну окончательно не сдался, и, сам того не замечая, стал внимательнее слушать советы Кима, задерживаться подольше на кухне, пробовать что-то новое. Причина же, подтолкнувшая Сыну к подобному рвению, была по-мальчишески забавна. Шивон как-то вечером, собрав их всех — Хансоля, Тэиля и Сыну — вдруг с гордостью объявил, что он влюбился. Подрабатывая летом поваром в небольшом кафе, Шивон и подумать не мог, что встретит там свою будущую жену. Но однажды, увидев привлекательную посетительницу, он лично вынес ей заказ. Девушка улыбнулась, попробовала блюдо и… оставила Шивону свой номер. — Я завоевал её сердце с помощью тушеной говядины! — уверял Ким. — Говорю тебе, Сыну, стоит лишь приготовить что-то вкусное, и девушки сами к тебе потянутся! Хансоль и Тэиль хохотали. — Ох, Шивон, — хмыкнул Тэиль, — не смеши нас. Дело вовсе не в твоей говядине. А в том, что ты выглядишь так, будто только что сошёл с обложки модного журнала! — Верно, — добавил Хансоль, мягко улыбаясь. — Любая девушка загляделась бы на тебя, даже если бы ты ей уголь на тарелке подал. Сыну был с ними солидарен: из всех четверых именно Шивон был бесспорным красавцем. Высокий, стройный, с обворожительной квадратной улыбкой, что умела растопить любое девичье сердце. Тэиль был харизматичен, уверен в себе, а Хансоль брал спокойствием, теплом и надёжностью. А вот Сыну никогда не слыл любимцем женщин. Его фигура была крупнее, чем у остальных, плечи массивнее, тело плотнее, местами мягче, отчего Сыну сильно комплексовал. Но Шивон всегда отрезал негативные мысли друга на корню. — Не смей так думать, — горячо убеждал он. — Поверь, Сыну, есть девушки, которым нравятся именно такие мужчины! Шивон говорил это с таким жаром, что на миг Сыну и сам начинал в это верить. Так постепенно его сердце повернулось к кухне. Если уж я не могу покорить красотой, как Шивон, или харизмой, как Тэиль, или мягкостью, как Хансоль, то, может быть, я смогу завоевать сердце девушки вкусной едой? — Путь к сердцу женщины лежит через желудок, — любил повторять Шивон. — Но ведь это пословица о мужчинах, — возражал Сыну, поправляя друга. — Какая разница? — смеялся Ким. — Главное, что это работает. Обнадеживающая улыбка Шивона в тот момент казалась Сыну ярче любого факела, освещающего дорогу вперёд.

***

Так минули ещё два года. За это время между Сыну, Шивоном, Хансолем и Тэилем успела завязаться крепкая дружба. Они смеялись, спорили, помогали друг другу ночами отрабатывать блюда. Сыну, следуя советам Шивона, и впрямь стал серьёзнее относиться к готовке. И хотя девушки так и не появились в его жизни, аромат пряностей, звон ножей о разделочную доску постепенно стали для него тем, что наполняло душу смыслом. В сердце даже зародилась робкая мечта: однажды открыть собственный ресторан, стать шефом, чьё имя будут уважать, к кому будут тянуться люди так же, как он сам когда-то тянулся к Шивону. Но судьба распорядилась иначе. После выпуска Хан Бонгиль внезапно перенёс обширный инфаркт. Человек, на плечах которого держалась вся академия, оказался прикован к постели. Так в двадцать три Хан Сыну стал директором. Иначе рухнуло бы всё то, что его отец строил десятилетиями. Поначалу было мучительно трудно. Сыну разрывался. Он переживал за здоровье отца. Он тосковал по друзьям, которые уже получали первые серьёзные приглашения работать в престижных ресторанах. Шивон звонил почти каждый день. Поддерживал, советовал, приезжал, когда мог, и часами сидел с Сыну на кухне или в кабинете, просто разговаривая обо всём. Тэиль и Хансоль тоже звонили, приезжали, подставляли плечо, когда Сыну казалось, что мир рушится. Хан был им бесконечно благодарен. Прошли месяцы. Бонгиль постепенно шёл на поправку, и тяжёлый груз, давивший на Сыну, слегка ослаб. Он начал привыкать к роли директора, учился управлять академией шаг за шагом. И вскоре, к его собственному удивлению, дела стали налаживаться. Тем временем его друзья тоже достигали высот. Хансоль, Тэиль и, конечно, Шивон — все трое стали известными шефами, их рестораны привлекали внимание, имена звучали всё громче. Но при этом они не забыли академию. Каждый из них, накопив опыт и деньги, вложился в Монсол, став его спонсором, чтобы поддержать Сыну. Жизнь наладилась.

***

Девушка у Сыну так и не появилась. Зато любовные драмы его лучшего друга косвенно стали и его заботами. Шивон говорил о Сохи с какой-то мальчишеской гордостью и нежностью, не свойственной его вечной целеустремлённости. И однажды упомянул, что у Сохи есть старший приёмный брат, которого она любит и уважает, как родного. И брат этот, Джонни, относился к парню своей любимой сестрёнки весьма враждебно. — Будто я уже успел в чём-то провиниться перед ним, — вздыхал Шивон. — Я серьёзен в своих чувствах к Сохи, готов жениться хоть завтра, а он смотрит на меня, как на врага народа. — Раз он её брат, тебе нужно найти с ним общий язык, точки соприкосновения, — отвечал Сыну. Совет оказался верным. Спустя несколько недель в глазах Шивона вновь пылал огонь. — Нашли мы общий язык, представляешь! — поделился он с Сыну. — Джонни ведь хочет писать ресторанную критику. Окончил журналистику, но ему следовало пройти профессиональные курсы кулинарии. Вот я и взял его под крыло, обучил основам. И знаешь что? Джонни схватывает быстро! Брат Сохи наконец перестал видеть в нём соперника, а затем и вовсе благословил. И тогда Шивон решился сделать Сохи предложение. Она согласилась. Хан был искренне рад. Хоть он и не смог поехать на свадьбу, Сыну отправил подарок и долго извинялся за своё отсутствие. Поэтому Шивон познакомил Сыну с Сохи лично. Хан наблюдал воочию, как девушка смотрит на Шивона так, будто в её мире существует только он. Брата Сохи он так и не застал. Зато о нём частенько рассказывал Шивон. — Джонни написал свою первую рецензию о Violet! Обо мне! — с гордостью поделился Шивон. — И назвал меня зарождающимся цветком Сеула, который однажды даст свои всходы! Сыну был счастлив, что всё в жизни Шивона складывается отлично: любимая жена, прекрасные отношения с её братом, успешная карьера. Шли годы, постепенно перетекая в десятилетия. Время оказалось искусным скульптором. Оно выточило из юношеской дерзости спокойствие, из амбиций — терпение, из тоски — привычку. Для Сыну Монсол стал больше чем просто делом. Она превратилась в его дом, его крепость, его единственное и настоящее наследие. Каждая плитка на кухне, каждая скамья в саду, каждая дощечка на лестнице знали его шаги, его дыхание, его голос. Он расширял поместье, пристроил новые корпуса. И с гордостью обучал уже не четверых, как когда-то, а пятнадцать учеников разом! Связь с друзьями оставалась прочной, как старый дуб, пустивший глубокие корни. Хансоль и Тэиль тоже не женились, словно троих из них связала одна судьба: посвятить себя кухне и делу, а не семейным узам. У Шивона же было всё: сын, красавица-жена и работа в роскошном ресторане с тремя звёздами Мишлен, который блистал на страницах журналов. Имя Шивона стало синонимом утончённости, смелости и вкуса. И всё же, когда они встречались вчетвером, сидели за столом и говорили часами, Сыну ощущал, что в глубине они всё те же мальчишки. Он, Хансоль, Тэиль, Шивон. Всё та же четвёрка, которая когда-то жила на кухнях академии, спорила, смеялась и мечтала. Только теперь за плечами у них были годы, а за спиной — тени прожитой жизни.

***

Мир Шивона, прежде ровный и солнечный, неожиданно свернул на чёрную полосу. Как яркий флаг, что трепетал на ветру, он внезапно сгорел в пламени болезни. Сохи — его свет, его любовь, его муза — заболела. Болезнь подкралась незаметно. Рак поджелудочной железы. Поздняя стадия. — Она ведь только вчера смеялась… — беспомощно бормотал Шивон. — А сегодня врачи говорят, что осталось всего несколько месяцев. Как такое возможно? Сохи умерла, когда их сыну, Лиёну, исполнилось восемнадцать. Порог взросления для него совпал с самым страшным порогом семьи — утратой матери. И в тот момент, когда Шивон как никогда нуждался в поддержке близких, Джонни разгневался на него. Брат Сохи винил в её смерти не болезнь, не судьбу, а Шивона. — Ты её не уберёг! Своими блюдами ты погубил Сохи! Ты кормил её жиром и соусами, сладким и жареным, ты отравлял её медленно и теперь её больше нет!! Сыну знал, что это обвинение несправедливо. Врачи говорили, что рак поджелудочной не имеет конкретной причины. Генетика, хронические болезни, образ жизни, питание. Но Джонни зацепился именно за последний пункт. Может, потому что для него было проще видеть врага в чём-то осязаемом, чем признать хаос судьбы, — считал Сыну. Трагическая ирония заключалась в том, что именно Шивон, с его безмерной любовью к жене, всегда готовил для неё сам. В его понимании это было высшее проявление заботы. И теперь оно превратилось в обвинение. После похорон брат Сохи разорвал все связи с Шивоном. Сыну делал всё возможное, чтобы поддержать друга. Он не видел его таким сломленным никогда. Человек, который всегда горел идеями, жил кухней, умел смеяться и заражать радостью теперь был пуст. Лиён замкнулся в своём горе, забываясь в гулянках, шумных компаниях, дешёвом алкоголе. Шивон не винил сына. Ведь сам он погряз в работе, лишь бы не думать, не слышать, не чувствовать боли, которая хлестала по нему каждый день, стоило только вспомнить Сохи. Иногда, в минуты слабости, Шивон звонил Сыну и плакал: — Скажи… неужели это правда, Сыну?.. Неужели Джонни прав?.. Неужели моя еда погубила её? Шивон продолжал рассказывать о Джонни. О том, что он ожесточился. О том, что его перо, прежде лёгкое и восторженное, стало ядовитым. — Когда-то его первая рецензия о Violet называлась «Зарождающийся цветок», где он писал, что моя кухня похожа на бутон, который со временем распустится в великолепие, —всхлипывал Шивон в трубку. — Тогда в его словах был романтизм, вера, восторг. Теперь же в каждом тексте хлещет яд. В каждом поваре он видит эгоиста, играющего жизнями ради славы. Еда перестала быть для Джонни искусством, став символом смерти Сохи. Той пустоты, что осталась после неё.. — Нет. Нет, Шивон. Это не так. Это не твоя вина! — отвечал Сыну, а про себя чертыхался и ругал этого Джонни всеми матершинными словами, какие только приходили на ум. Как можно быть таким жестоким? Как можно вбить гвоздь в сердце того, кто и так разваливается? Будто этой трагедии было мало, жизнь нанесла Шивону новый удар. Через несколько лет в автокатастрофе погибли Лиён и его жена. Шивон потерял сына. Остался только маленький внук. Тэхён. Казалось бы, этого человека судьба должна была окончательно добить. Но Шивон, наоборот, ожил. Он ухватился за внука, как утопающий хватается за обломок мачты в бурном море. Мальчик стал для него лучиком света. — Я живу ради Тэхёна, — говорил Шивон. — Ради него и ради памяти Сохи с Лиёном. Вот бы только Джонни… перестал меня избегать. Сыну каждый раз вскипал при упоминании брата Сохи. Его злило, что Ким продолжал надеяться на примирение и тянуться к нему, словно к некой мифической фигуре, которая никогда не простит. Хватит, Шивон, он тебя не услышит. Он тебя не простит. И тебе не нужно его прощение! — хотел бы сказать Сыну, но он молчал. Впрочем Ким вскоре сам перестал упоминать Джонни. Теперь в разговорах с Сыну мелькал только Тэхён. Шивон мог часами рассказывать о внуке, о его проделках и маленьких успехах. А Сыну радовался вместе с ним. Даже когда спустя годы Тэхён заявил, что хочет уехать во Францию, чтобы изучать молекулярную кухню, Шивон, поколебавшись, согласился. — Позволь ему самому решать, как жить, — сказал тогда Сыну. — Если ему это нравится, пускай едет!

***

Прошло ещё два года. Академия Монсол стояла крепко, как древний дуб, корнями вросший в эту землю. Под пристальным оком Сыну она процветала. Кабинеты были полны учеников, в коридорах звенели голоса, кухня гудела, как улей, наполненный шумом, запахами и смехом. Дела шли хорошо, Хан Бонгиль больше не нуждался в постоянном присмотре, а имя Хан Сыну постепенно начало звучать за пределами академии. И вот, словно в награду за все эти годы тревог и стараний, пришло предложение, от которого у него перехватило дыхание. Кулинарный конкурс в стенах Монсола. Настоящее событие с телекамерами, со зрителями! Академия впервые выйдет на такую широкую сцену, и Сыну видел в этом не только шанс показать миру силу Монсола, но и признание своего пути. Он собирался первым делом поделиться этой новостью с Шивоном. В голосе уже звенела радость, пальцы сами потянулись к телефону. Но на звонок никто не ответил. В груди закралось беспокойство. И тут телефон зазвонил сам. — Ты читал газету? — взволнованно бросил Хансоль в трубку. — Прочти. Немедленно. Там… рецензия про ресторан Шивона! Сыну замер. Газету он купил по привычке утром, но времени развернуть так и не нашёл. И вот теперь, торопливо разрывая плотные страницы, он нашёл нужную колонку про кулинарию. Его глаза скользнули по первой строке. Сердце рухнуло вниз. «Когда-то имя Ким Шивона произносили с уважением и трепетом…» Чем дальше он читал, тем сильнее холод обволакивал его изнутри. «Мясо — жёсткое, гарнир — безжизненный, соус — плоский…» «Кухня — это сцена, и публика безжалостна. Если артист не справляется, занавес должен опуститься.» «Ресторан Violet больше не достоин трёх звёзд… даже две — слишком щедрое признание.» Газета выскользнула из рук.Сыну поднял её снова, прочёл имя автора, и сердце его ёкнуло. Ресторанный критик. Хан Джонмун. Холодок пробежал по спине. Именно он должен приехать сюда, в Монсол, судить конкурс. Сыну закрыл глаза. Его гордость за академию, его тихое счастье только что раскололось, как хрупкая фарфоровая чашка, упавшая на каменный пол. Радость перемешалась со страхом. Он представлял, как эти строки, опубликованные в газете, прочёл Шивон. И слышал его голос, полный боли: «Сыну, неужели это правда?..»

*

— Он пришёл, Сыну… — прошептал Шивон. — Представляешь? Джонни пришёл.. Сел за стол, заказал блюдо от шефа. Съел всего пару ложек и ушёл. Я даже не успел увидеть его. Сыну застыл. Шивон продолжал, захлёбываясь воспоминаниями и слезами: — Помнишь его первую рецензию? Он писал про Violet: «этот цветок даст всходы». Тогда он верил в меня. А теперь… он хоронит меня своими словами. «Даже самые яркие цветы увядают». Ты понимаешь? Это не просто о ресторане. Это о ней. О Сохи. О том, что её нет. О том, что, по его мнению, это я её погубил. Шивон закашлялся, и Сыну почти физически ощутил, как у Кима сжимается грудь. — А финал… «занавес должен опуститься»… — голос его сорвался. — Это он мне адресовал, Сыну. Что моё время закончилось. Что я должен уйти. Сыну сидел в тишине, не веря в услышанное. Слова Шивона обрушились на него ледяным душем. Хан Джонмун, знаменитый критик, гроза ресторанов… это и есть Джонни. Приёмный брат Сохи. — Шивон.. Мне нужно рассказать тебе кое-что. В Монсоле… — Сыну сглотнул ком, вставший в горле. — Через пару недель пройдёт кулинарный конкурс. «Вершины вкуса». Судьей… будет Хан Джонмун. Тишина в ответ была оглушительной. — Тэхён.. Он сказал, что примет участие в кулинарном конкурсе.. Сыну, он хочет отомстить за ту рецензию. За всё, что случилось с Violet. Его ярость… она ослепляет его. Сыну, друг мой… — в голосе Шивона послышалась мольба, чистая и беззащитная. — Пожалуйста, присмотри за ним. Не дай ему совершить непоправимое! — Я присмотрю за ним, Шивон, обещаю.

***

Частный автобус мягко остановился перед парадным крыльцом. Широкие окна отражали сияние заката, и на секунду всё выглядело так, словно сама академия Монсол приветствовала новых гостей. Сыну поправил лацканы своего пиджака, и улыбка сама собой застыла на его лице. Ради учеников, ради участников, ради того будущего, что им предстояло здесь творить, он обязан был подавить собственный гнев. Однако, когда его взгляд упал на Тэхёна, сердце дрогнуло. Внук Шивона был копией друга в юности. На миг Сыну перенёсся в прошлое, когда они вчетвером — он сам, Шивон, Хансоль и Тэиль — шагали по этим же коридорам, когда мир был чистым. Когда не было Джонмуна. Когда не было всех этих шрамов. Ностальгия полоснула сердце болью.

*

Когда Сыну услышал, что подъехала машина Джонмуна, его дыхание сбилось. Даже язык на секунду отказался повиноваться. — Это… должно быть, критик Хан Джонмун, — тихо пробормотал он. Он вдруг почувствовал себя растерянным мальчишкой, а не хозяином Монсола. Его взгляд метнулся к участникам. Неловкая тишина повисла в воздухе, и только Тэхён, словно не чувствуя гнетущей тяжести, рассёк её лёгкой фразой: — Чего же мы ждём, директор? Давайте поприветствуем нашего будущего судью! Сыну невольно залюбовался этим мужеством и в то же время почувствовал, как Тэхён мастерски скрывает собственные эмоции. Копия Шивона. До последней черты. — Ах, да… конечно, — выдавил он. — Идёмте, господа! Дверь машины распахнулась. Вот он. Тот, кто вонзил яд в сердце моего друга, когда оно и без того было изранено. Ненависть вспыхнула, горячая, как расплавленный металл. Губы насильно растянулись в широчайшую улыбку, почти гротескную. — Господин Хан Джонмун! — громко, с подчеркнутым радушием произнёс Сыну. — Добро пожаловать в Монсол! А в глубине души, горел тихий ад.

***

Четыре недели превратились для Сыну в изматывающий марафон на грани нервного срыва. Из-за каждого замечания, каждой едкой усмешки судьи лица работников и участников постепенно мрачнели, улыбки превращались в кривые гримасы, а глаза — в озёра раздражения и скрытой злобы. Эта ярость витала в паре над плитами, звенела в лязге ножей, застывала в напряженных плечах помощников, разносивших ингредиенты. Сыну разделял это чувство. Глухая, тлеющая злоба разъедала его изнутри, и с каждым днем ему становилось все труднее скрывать ее под маской радушного хозяина. Может, поэтому он стал чаще заглядывать в записи камер видеонаблюдения. Каждый вечер, когда Монсол погружался в тревожную тишину, директор запирался в своем кабинете. Холодный синий свет монитора, разбитого на десятки квадратов, был единственным источником освещения, отбрасывая призрачные тени на его бледное лицо. Несколько лет назад, благодаря щедрости верных спонсоров, Сыну опутал поместье паутиной камер. Изначально это была мера безопасности и способ присмотра за неуемными учениками, которые имели привычку сбегать с занятий или тайком курить в закоулках зимнего сада. Он наблюдал за ними тогда с отеческой, снисходительной улыбкой. Теперь же его наблюдение обрело иной, гораздо более мрачный оттенок. Он пролистывал записи, молясь, чтобы пути критика и участников не пересекались в тёмных коридорах. Пока, к его облегчению, Джонмун хранил ледяное отчуждение. Участники, напротив, находили утешение друг в друге. Сыну улыбался, глядя на то, как они ходят друг к другу в комнаты, или вместе прогуливаются в саду. В эти мгновения Монсол ощущался не тюрьмой, а домом, которое, несмотря ни на что, давало людям пристанище. Но иллюзия рухнула за день до шестого этапа. Вид рыдающей Енсо и поникших лиц остальных работников был довольно красноречив. Терпение, годами выстраиваемое, рассыпалось в прах. Сыну ворвался в комнату критика, словно ураган. Он опрокинул со стола бумаги, ударил кулаком в стену так, что посыпалась пыль, и кричал, до хрипоты, до боли в горле: — Да как вы смеете доводить до слёз моих людей?! В моём доме!! Что вы за чудовище, Хан Джонмун?! — Я добьюсь закрытия вашей академии, — прошипел в ответ Джонмун. — Ваша жалкая империя рухнет, как карточный домик. Ещё шаг, и я схвачу этого человека за горло. Ещё вдох, и ненависть захлестнёт меня полностью. Сыну ушёл, хлопнув дверью. Как оказалось, на грани был не только он. На следующий день, во время шестого этапа, сорвался Тэхён, намереваясь врезать Джонмуну прямо на глазах у всех. Крикнув режиссёру, чтобы он удалил запись, Сыну схватил Джонмуна за руку и увёл прочь. — Вы мне отвратительны! — его голос дрожал, но уже не от ярости, а от леденящего отвращения. — Как вас земля носит?! Вам не тошно от самого себя?! Джонмун выпрямился, отряхивая пиджак с таким видом, будто на него попала грязь. — В ваших интересах было бы задобрить меня, — произнёс он без единой эмоции. — Хотя это уже неважно. Я разрушу не только репутацию этой фабрики бездарей. Но и добьюсь её закрытия. А на этом конкурсе… — его губы искривились в подобие улыбки, — я выставлю вас всех на всеобщее посмешище. Ждите с нетерпением моего вердикта в финале.

***

Слова Джонмуна о «вердикте в финале» впились в сознание Сыну, как раскалённые гвозди. Они жгли изнутри, отравляя каждый час, каждую минуту, нашептывая о неминуемом крахе всего, чему он посвятил жизнь. Ночь перед финалом выдалась беспокойной. Сыну ворочался в постели, как в клетке. Ему снились картины прошлого, глаза Шивона, полные слёз, звонкий смех друзей юности, что обрывался сухими строками рецензии Джонмуна. Хан рывком сел на кровати. Часы показывали три ночи. Скоро всё закончится, — попытался успокоить себя Сыну, но это была ложь. Конец одной пытки означал начало другой. Он брел по тёмным коридорам в кабинет, и каждый скрип половиц отдавался в нём эхом собственной тревоги. Рука сама потянулась к панели с камерами. Чужая фигура между половиной одиннадцатого и одиннадцатью скользнула в винный погреб, затем покинула его через служебный ход. Сыну окаменел. Кто? Зачем? Сердце застучало быстрее. Он поднялся. Его шаги эхом отдавались по пустым коридорам, пока он не оказался в прохладной сырости винного погреба. Всё было на месте. Ряды бутылок молчали, поблескивая в тусклом свете. Но тревога не отпускала. Сыну пошёл дальше по служебному ходу. … и замер. В углу лежал пакет. А внутри — шприц для молекулярной кухни, явно принадлежащий Тэхёну. Панама, о пропаже которой три дня назад говорил Намджун. И… флакон. Кое-кто хотел убить Джонмуна? Скорее всего. Ввести яд в бутылку, дождаться дегустации и всё. Повара пробуют блюдо на кончике ложки, а судья съедает полную ложку. Но почему тот, кто решился на убийство… отказался в последний миг? Струсил? Передумал? В нём проснулась совесть? Сыну не знал. Страх внезапно отступил. Нервозность исчезла. Рука сама потянулась к флакону. Сыну вернулся в погреб. Рука не дрогнула, когда он набирал яд в шприц. Директор видел своё отражение в тёмном стекле бутылки — осунувшееся лицо, глаза, полные решимости и ужаса от самого себя. Он ввёл яд. Затем тщательно вытер флакон и шприц, оставив их в тёмном углу того же служебного хода вместе с панамой Намджуна. Удалив фрагмент записи, где его фигура мелькнула на камерах, он вернулся к себе. Рассвет застал Сыну в кресле, смотрящим в одну точку. Сна не было. Был только тяжёлый, неподъёмный груз совершённого.

***

Когда тело Джонмуна рухнуло на землю, Сыну почувствовал не триумф, а оглушительную тишину внутри. Сердце гулко ударило в груди. Это произошло. Он действительно... — Что случилось?! Джонмун! Эй! — Сыну ринулся вперёд, нависая над ним грузным телом, чтобы ловко выдернуть записную книжку из внутреннего кармана критика и спрятать в рукав. Рядом опустился Чанхён, проверяя пульс. Его голос прозвучал, как приговор: — Он мёртв. Сыну схватился за край стола. В висках застучала кровь. Мёртв. По-настоящему мёртв. — Что это значит?.. — глухо прошептал он, хотя ответ был очевиден. Чанхён поднял взгляд. — Это значит, что в этом зале — убийца. И он предпочитает вино… с послевкусием смерти. Сыну закрыл глаза, и волна чувств, которую он сдерживал, накрыла его с головой. Облегчение. Давящая тень, нависавшая над Монсолом и участниками, исчезла. Страх. Теперь он убийца. Он переступил черту, за которой нет возврата. Вина. Она жгла его изнутри, острее любого яда. Он посмел взять на себя право вершить суд. Кто-то хотел убить его, но не смог. А я… я смог. Джонмун заслужил это. Он уничтожал жизни, он пришёл сюда, чтобы добить Шивона через его внука, чтобы разрушить мой дом… Он заслужил свою смерть. Не так ли? Внутри него бушевала война. Облегчение сражалось с отвращением к самому себе. Справедливость — с ужасом от содеянного. Эта война никогда не закончится. Я спас Монсол, но навсегда потерял часть собственной души. И в этой тихой агонии никогда не будет победителей.