Дьявольская трель. Том II.

      Полине было невыносимо. Было невыносимо сидеть в их квартире, ожидая, когда придет Катя. Ей было невыносимо это чувство зависимости от возлюбленной, будто она против своей воли вцепилась в неё с зубами, не отрываясь ни на миг, ни на секунду не давая ей отдохнуть. И она знала, что выдумывает. Знала, что все эти мысли — лишь плоды её сильнейшей тревоги, которая плодилась в виде переживаний словно паучиха, отложившая где-нибудь в шкафу тысячи яиц.       Но она всё равно ненавидела это. Ненавидела то, что все их мечты о совместном будущем, все их планы на десяток лет вперед, все их желания и сны, которые, вот-вот должны были стать реальностью, оборвались из-за неё. Она ненавидела. Ненавидела. Не-на-ви-де-ла. До скрежета зубов, которые стиснулись настолько сильно, что казалось, еще чуть-чуть и треснут, усыпая белой крошкой весь их красивый ковер. До стучащего в ушах пульса, который раздражающе постукивал ей в барабанные перепонки, словно оживленные человечки внутри её головы стабильно каждое утро выходили из её сознания, подходили к внутренней части уха, брали молоточек и стучали. Тук-тук. Тук-Тук. И так бесконечное количество раз.       А эти мысли… О господи. Когда она остается одна, то просто сходит с ума! Ей кажется, что в её мозг впился паразит, какой-нибудь червь, который эволюционировал до состояния рта, чтобы говорить ей всякие гадости. Внутренние внезапные реплики по типу «Возвращайся к нам, лисичка.» или «Хозяин взял с тебя слово.» стали уже привычной частью её дня, хотя каждый раз, когда искаженный голос Полины проговаривал эти слова в её голове, она вздрагивала, судорожно ища часы, дабы проверить, сколько времени осталось до прихода Кати, рядом с которой пропадают все эти мысли, все эти голоса, все эти ужасы и кошмары…       Но в последние дни даже рядом с Катей ей становится не так легко, как раньше. Стало уже по другому…       Нет. Не думай об этом.       Пока Полина не подойдет к злосчастному комоду и не выпьет лишнюю порцию таблеток, то голоса не утихнут, а силуэт зайца не перестанет преследовать её, прячась за каждым углом. Где бы она ни была, что бы ни делала, если она оставалась одна, значит, ужасы приходили к ней, да так ярко, что хоть хлеб с солью неси.       И вот сейчас она снова выпила на одну таблетку больше, чем нужно. Кате бы это не понравилось. Каждый раз, когда это крупная, отвратительная и горькая пилюля проходит через её глотку, словно комом, она чувствует, как с каждой секундой из головы пропадает всё. Все мысли, переживания, тревога, радость, счастье, грусть… Абсолютно всё. Она чувствует себя опустошенной. И она ненавидит это ощущение, будто становится выжатой, измученной. Но лучше так, чем с кошмарами в голове. Или нет.?       Это началось недавно. До этого ей хватало и одной таблетки на весь день. Но после того, как Катя стала уходить всё раньше и приходить всё позже, ей стало тяжелее. Будто единственный огонек, освещающий темную комнату её сознания, начал постепенно потухать. Ей было страшно. Очень страшно. Она не хотела думать об этом, не хотела позволять этим страшным мыслям проноситься в голове. Но она всё равно это делала. Всё равно позволяла. Почему?       Не было ведь никаких таблеток, никаких страхов и кошмаров. Не было никакого зайца. Так почему? Почему это происходило именно с ней? Именно с ними?

После поступления. Примерно шесть лет назад. (Через два года после окончания школы)

      «Привет, Полина… Это я, Катя. В последнее время ты часто будто бы сама не своя, и я… Беспокоюсь о тебе. Я хочу спросить об этом напрямую, но из-за того, что у меня сейчас шестидневка, могу позвать тебя только в воскресенье или в пятницу после пар, у меня как раз их будет всего две. Возможно, получится и завтра. Просто знай, что я рядом и что ты всегда можешь обсудить это со мной, хорошо? Просто хотя-бы ответь мне, я правда, правда очень беспокоюсь. Люблю тебя.»

      Полина, сидящая на кровати, едва ли поняв половину из сказанного голосового сообщения, которое записала ей возлюбленная после сигнала автоответчика, начала нажимать на кнопочки в своей раскладушке, чтобы проверить следующее. Голова словно раскалывалась на две части, не давая сосредоточиться, а глаза налились кровью, едва ли видя что либо перед собой.       Последнюю неделю она не могла нормально спать. Вернее, она уже больше суток не смыкала глаз. А всё из-за того, что ей снились постоянные кошмары. Стоило ей только закрыть веки на одну секундочку, как тут же в слепой пустоте появлялось лицо полу-человека, полу-зайца. Она могла разглядеть каждую его ранку, каждый кусочек мяса, свисающий с его рта и зубов. Каждую частичку грязи в его шерсти, небрежно пришитой к коже лица. Каждый сантиметр. Каждый миллиметр. Каждый…       Полина встряхнула головой, включая следующее сообщение. Кнопочки телефона при нажатии били по ушам своим тихим пиканием, будто ударными тарелками.

      «Кстати, так и не уточнила про встречу… Я буду ждать тебя, все-таки, завтра возле парка, хорошо? Если не сможешь прийти, то пожалуйста, ответь мне. Если хочешь в другой день, просто позвони и скажи об этом, ну или же напиши на почту. Я прочитаю её, как только вернусь в общежитие. Просто дай хотя бы какую-то обратную связь, ладно? Я очень скучаю и волнуюсь за тебя. Мне очень… Мучительно жить дни, не зная, как ты.»

      Морозовой было стыдно. Стыдно за то, что она не отвечала ей, что выбирала бегство, выбирала запереться в комнате своего общежития, лишь бы не нагружать Катю своими проблемами. Она знала, что Смирнова любит её, что горы свернет ради неё, что готова, правда, сделать всё что угодно, лишь бы она не грустила, лишь бы не плакала. Но почему она боится? Потому что это другой случай. Это уже ненормально. Нет. Это абсолютно ненормально. Её видения, кошмары… Она может поклясться, что за ней каждый раз кто-то наблюдает, когда она что-то делает. Готовит или убирает, она всегда чувствует прожигающий взгляд на спине, но когда поворачивается, то никого не видит. А однажды ей даже привиделось, что черный силуэт зайца стоял за её шкафом, но тут же пропал, как только она моргнула. Это что, галлюцинации? Нет. Нет-нет-нет. Кате нельзя об этом знать. У неё итак куча проблем, а она еще ей на шею повесится. Нет и точка.       Но в груди так щемило от ощущения безысходности, что аж становилось тошно. Комок слез и горечи встал в горле, ожидая, пока уровень отчаяния станет достаточно сильным, чтобы выйти наружу.       И вот оно опять. Мелодия звонка стала играть из её телефона, заполняя тишину комнаты. Головная боль стала сильнее, словно по нажатию кнопочки она включила какую-то максимальную мощность, а уровень тревоги резко возрос, как только на маленьком экранчике высветилось знакомое, любимое имя: «Катя».       Что делать? Ответить? Нет. Она наверное, занята. Господи, как она может быть занята если сама ей звонит? Что за глупые вообще мысли? Может, всё-таки ответить? Назначить встречу, рассказать, что она чувствует, что испытывает, когда остается одна? Дать ей хоть какой-нибудь ответ, успокоить её бушующую душу? Да, да, наверное, надо ответить.       Дрожащие пальцы покрепче обхватили бедное устройство, а глаза с суженными зрачками глядели на экранчик, который переливался пикселями на свету. Внезапно, именно в этот момент, когда большой палец чуть ли не нажимал на кнопочку с зеленой трубкой, руки будто окаменели, не решаясь сделать хоть что-то. Не думая, Полина развернула телефон, открыла заднюю крышку и аккуратно, кончиком ноготка, поддела аккумулятор, вытаскивая его из корпуса. Вмиг мелодия прекратила звучать, наполняя комнату долгожданной, но тревожной тишиной.       Теплая, плоская батарейка лежала в руке, напоминая о том, что резало по сердцу острым ножом. Морозова еще несколько секунд смотрела на неё, словно завороженная, а после аккуратно положила под подушку вместе с устройством, скрывая с глаз. Сердце стучало так, будто она не просто сидела на кровати, а бежала тридцатый круг по стадиону.       Правильно ли она поступила? Нет. Абсолютно нет.       Она сразу поставила себя на место Кати. Что бы она испытывала, если бы звонила несколько дней своей любимой, зеленоглазой, девочке, а в ответ получала лишь оглушающий звук бесконечных гудков? Не знала бы, как дела у неё, как та себя чувствует, чем занимается или в какой день свободна, чтобы выйти на прогулку? Если бы Катя, её любимая Катя, не отвечала на звонки несколько дней, смогла бы она выдержать?       И это лишь усилило чувство стыда и совести. Катя всегда старалась для неё, всегда находила время позвонить или погулять даже несмотря на свой забитый график. И это Полина так её благодарит? За всю ту ласку и любовь, которую получила. Разве так обращаются с теми, кого любят?       И в этот же миг Морозова достала телефон из-под подушки, на скорости пытаясь запихнуть в него вытащенный аккумулятор. Из-за не соображающей головы, которая была забита лишь сожалением и внутренней репетицией извинений перед Катей, она нечаянно вставила батарейку не так, как нужно, из-за чего та будто клеем приклеилась к корпусу от неправильного положения. Внутренние часики Полины капали на мозг своим тиканьем, напоминая, что чем дольше она будет держать Катю в неведении, тем больше её замучает совесть. Но будто ей назло, та не поддавалась, как ни пытайся вытащить из устройства.       Ну только этого ей не хватало! Девушка раздраженно встала с кровати, метая свой взгляд в поиске хоть чего-нибудь, чем можно поддеть аккумулятор. Увидев почти выжатый металлический тюбик мази, она тут же схватила его, острым кончиком поддевая край батарейки. Было сразу понятно, что это плохая затея, но Полина, почему-то, не задумалась об этом, делая всё на остром желании скорее перезвонить своей девушке. Она ковырнула один раз, потом второй, и на третий раз, когда она уже закусила губу от нетерпения, то смогла вытащить аккумулятор, приложив немного силы. Правда, из-за этого на нем появилась царапина, из которой тут же вытекла жидкость, неприятно обжигая кожу пальцев.       Прошипев сквозь зубы от несильной, но неприятной боли, Морозова подсознательно выронила батарейку, дабы осмотреть пальцы левой руки, на некоторых из которых появились маленькие красные пятнышки, говорящие о химическом ожоге.       Девушка не знала, что думать. От всей абсурдности ситуации, которая только что произошла, она неискренне улыбнулась, смотря на телефон без аккумулятора, лежащий на кровати рядом. Кажется, впервые за долгое время она оказывается в такой безвыходной ситуации. Или же она всегда находится в безвыходных ситуациях, из которых её вытаскивает уже Катя?       Вот настолько Полина может всё портить, да?       И эта мысль добила окончательно. Слезы, как огнем, одна за другой обожгли кожу покрасневших, от обиды, щек. Она, искренне желая поступить правильно, как обычно, неосознанно сделала только хуже. Обоженные пальцы сжали ткань пижамных штанов, пытаясь поймать хоть каплю успокоения благодаря касанию с мягкой одеждой. Уже час дня, а она всё еще в пижаме, в принципе, это так типично для неё, да? Быть той самой девочкой, которая поступила в колледж только ради того, чтобы получить одобрение общества, да? А сколько дней она вообще не выходила из комнаты? Когда в последний раз ходила на пары? Одинокий чехол от скрипки лежал в углу комнаты, возле шкафа, ожидая, пока хозяйка возьмет его и пойдет на пару исполнительской практики.       Но ей так не хотелось… Как только она думала о том, что ей придется играть перед лицами педагогов, смотрящих на неё свысока своими морщинами, и без того болящая голова начинала болеть еще больше. Была бы тут рядом Катя, точно бы смогла её успокоить и сказать ей нужные, мотивирующие слова. Стоило ей вспомнить о Кате, как тут же следом она вспомнила про поврежденную батарейку от своего телефона, который без аккумулятора стал обычным, не работающим кирпичиком. Слезы обиды новой волной заполнили итак красные, от недосыпа, глаза, которые неприятно щипали и болели, словно кто-то давил на них изнутри.       Она выставила перед собой свои ладони, на которые тут же упало пару слезинок, а затем по старой, ужасной привычке, потянула одну из рук к своему рубцу на другой руке, который был красным, свежим, недавно окончательно заживленным. Этот уродский шрам было единственным, что она не сможет принять в себе, даже если Катя сто и один раз скажет о том, что он — особенный символ её силы, выдержки и упорства, показывающий, насколько трагические события Полина готова пережить.       Но она не хотела переживать эти трагические события. Она не хотела быть сильной и упорствующей. Она не хотела всего этого. Всё, чего она хотела, так это прожить обычную жизнь семнадцатилетней девочки, ходящей в школу, занимающейся скрипкой после уроков. Всё, чего она хотела, хочет и будет хотеть — жить обычную жизнь, не переживая ни о чем.       Смотря на шрам, который когда-то ей сделали ужасные зверо-люди в лесу, пытаясь пришить лисий мех, она медленно наполнялась ненавистью. Ненавистью к тем дням, которые она провела в лесу, к тем монстрам, которые мучали её и лишили спокойной жизни. Она ненавидела этого зайца, следящего за ней по пятам, словно она стала какой-то чокнутой или сумасшедшей. Она ненавидела бессонные ночи, проведенные в слезах от кошмаров. Она ненавидела свою беспомощность, свою возможную зависимость от Кати. Она ненавидела нагружать Катю. Она ненавидела… Себя.       И осознание этого ударило по разуму так сильно, словно облили ледяной водой. Ногти дрожащих, от отчаяния, пальцев, впились в шрам на руке, желая выдернуть его, выкинуть, сжечь, уничтожить… Да что угодно! Лишь бы она не переживала последствия тех дней, лишь бы не чувствовала себя сумасшедшей, слетевшей с катушек девушкой! Она сжала кожу на рубце так сильно, что казалось, она вот-вот разорвется, давая исполнить все свои желания. Казалось, Морозова мельком даже услышала звук рвущейся плоти. Но вместо этого пальцы соскользнули от руки из-за выступившей крови на следах от ногтей, которые красными полумесяцами, горели огнем боли на её коже. На пол, вслед за каплями слез, стали капать капли крови, смешиваясь в одно противное, мерзкое пятно под названием «Отчаяние».       Ненависть и ярость ушла на второй план, давая место чему-то другому, более опустошающему чувству. С каждой секундой рука болела всё сильнее, но Полине показалось, что эта боль принесла ей небольшое облегчение. Будто привела в сознание, расставила все мысли на свои места, отрезвив измучившийся разум. Это было плохо или хорошо?       Она не знает, сколько просидела в этой позе, смотря на красные капли на полу, которые постепенно засохли также, как и кровь на её руке, покрывая кожу неприятной, выщипывающей волоски, корочкой. Она не заметила, когда легла на кровать, пересчитывая узоры на пожелтевшем потолке. Боль постепенно проходила, а глаза предательски стали закрываться, как бы она не пыталась ухватиться ими за очередную неровность потрескавшейся краски на стенах.       Её почти дремлющий мозг разбудил стук в дверь. Сначала она подумала, что ей показалось, но после, когда в дверь снова постучали, она устало встала, чувствуя босыми ногами холодный пол, и подошла к ней, чтобы открыть. Полина слишком измотана, чтобы думать о крови и своем домашнем виде перед гостем. Ей, как будто, стало временно всё равно на все переживания.       Запыхавшаяся, быстро дышащая Катя в студенческой, милицейской форме на пороге её комнаты, заставила Морозову застыть на месте, раскрыв рот в немом то ли вопросе, то ли оправдании. Взгляд зеленых глаз сначала смотрел на припухшее, от недавнего плача, лицо Полины, а затем спустился к её испачканной, в красный, одежде. Зрачки сузились при виде руки, покрытой засохшей кровью.       Они так и застыли друг перед другом. Все смешанные чувства Кати будто смешались еще сильнее, но первое, что выпуталось из этого тугого комка эмоций, оказалось беспокойством.       — Полина, что случилось? Что… Что с твоей рукой? — Смирнова, подняв свои светлые брови, сделала шаг навстречу Морозовой, уже протягивая руки к её руке, дабы осмотреть раны, но та тут же отступила на шаг назад, со страхом смотря на возлюбленную. Что-то внутри Кати рухнуло при виде отступающей возлюбленной, впиваясь осколками в уставшие, от бега, легкие, но она старалась держать себя в руках. — Что происходит?       Полина молчала, пытаясь ладонью прикрыть свою руку. Стены комнаты будто стали сдвигаться с двух сторон, угрожая расплющить её тело в пласт, забрызгивая всё вокруг кровью. Непонимание реакции своего тела на приход Кати лишь усилило это чувство. Казалось, вот она, любимая девушка, которую она так ждала. Она единственный человек, способный выслушать, поддержать, пожалеть в любой ситуации. Но точно ли она поймет её? Примет ли её глюки? Галлюцинации или что это вообще было…       — Полина… Почему? — Смирнова снова сделала небольшой шаг вперед, и когда Полина вновь отступила, то не смогла больше держать себя в руках. Глаза стали влажными, а силуэт любимой размылся, превращаясь в разноцветное пятно. Голос стал дрожать, продолжая с горькими нотками. — Я звоню тебе уже второй день, не получаю ответа… Я очень волновалась за тебя…       Молчание. Полина немного сжала раненую руку.       — Я места не могла себе найти, я… — Катя, понимая, что сдерживать слезы уже бессмысленно, позволила нескольким увлажнить её красные, от бега, щеки, шмыгая носом. Светлые бровки свелись к середине. Голос всё также надломленно продолжил. — Я что-то не так сделала?       Молчание. Полина сжала руку чуть сильнее, позволяя только покрывшимся корочкой ранками вновь стать свежими, пуская несколько капель крови. Чувство вины давило, словно наковальня, но чувство страха было, почему-то, намного сильнее. Хотелось обнять, сказать, что всё хорошо и что дело не в Кате, а в ней, рассказать про кошмары и силуэты, наблюдавшие за ней день и ночь.       Но к её ногам будто гири привязали, не давая сделать и шагу.       — Я всегда буду за тебя в любой ситуации, Полин. Я всегда буду рядом. Пожалуйста, просто… Расскажи мне. — Катя продолжила, но уже не делала шаг вперед, боясь, что вновь получит отторжение. Сердце у Полины кровью обливалось от вида плачущей Кати, слезы которой она видела не так уж и часто. — Неужели ты… и я…       О нет. Нет-нет-нет. Ни в коем случае. Никогда. Господи, никогда.       — Нет, Катя, я… Я просто… — Полина впервые заговорила, пытаясь подобрать слова, чтобы успокоить любимую. Сердце бешено стучало в груди, медленно переходя шершавым пульсом в барабанные перепонки, но страх, что сейчас огромным комом сидел в её груди, никогда не станет сильнее того чувства, в искренности которого она никогда не будет сомневаться. Чувства любви. Она была сильнее всего, что только могла испытать Морозова. И она не позволит Кате усомниться в своей любви. — Мне страшно и… Я боюсь, что со мной происходит… Что-то страшное.       И она рассказала ей. Рассказала про кошмары, про силуэты, про монстра-зайца, который преследует её, когда она не видит. Про страх, что она сумасшедшая, что её не примут, что она ненормальная. Про страх перед Катей, который душил её до последнего, но уступил.       И Смирнова выслушала её. Проглотила всё до последней капли, впитала все сказанное в себя, словно губка. Её глаза, только недавно плавающие горькими слезами сомнений, сейчас смотрели лишь с твердым чувством уверенности и любви.       — Мы справимся вместе, Полин. Ты слышишь меня? — Катя прижала Полину к себе, целуя в темную макушку. Внутри было немного страшно, но она не давала этому страху одолеть себя, своим объятием будто закрывая Полину от всех тех трудностей, которые будут в будущем. И она будет к ним готова. — Всё будет хорошо, пока мы вместе.       Пока мы вместе, всё будет хорошо. И Полина хотела в это верить. Ведь Катя верит в это, а значит, и она должна.       Но почему ей так тяжело?

Три года спустя.

      Полина верила, что после окончания музыкального колледжа она сможет погрузиться в работу и забыть окончательно все те ужасы, которые произошли в её жизни уже пять лет назад. Пять лет назад. Эта цифра была пугающей, будто большой, но в то же время маленькой. Она думала, что в двадцать два года она будет уже состоявшейся девушкой, чьи страхи будут оставлены в прошлом, а единственная забота — поскорее доделать оставшуюся работу и вернуться домой к Кате.       Но вот она здесь. Стоит перед наполовину полным классом детей, которым было около двенадцати лет. В их частной школе с упором на музыку учились только прилежные, хорошие дети, чьи семьи были способны обеспечить траты на улучшенное обучение. Десятки внимательных глазок следили за каждым движением молодой учительницы музыки, преподающей уже полгода с начала учебного года.       Она не знала, нравится ли ей эта работа, или нет. Но стоило ей увидеть сумму зарплаты и рабочий график, который подстраивался под её желание, Полина не смогла отказать. В этой школе только и ждали молодых учителей, которые знают свое дело. И особенно если это была девушка с длинными тёмными волосами, в светлом строгом костюме, со скрипкой в чёрном футляре, на которой она играла различные ноты и мелодии ученикам.       Дети смотрели на неё с восторгом в глазах, как только та исполняла Вивальди, наполняя стены кабинета поистине прекрасной мелодией. Особенно внимательно на неё смотрела одна девочка, изучая каждое движение, каждый звук, издаваемый тщательно натянутыми струнами. В этом классе были дети, играющие на разных инструментах, начиная от баяна и заканчивая тромбоном. Но на скрипке играл только один ученик. И этим учеником была эта самая девочка.       — И вы, шестой класс, все сможете исполнить любую композицию, без разницы, играете ли вы на флейте или тубе. — Сказала Полина, закончив игру. Класс, по традиции, каждый раз хлопал после какого-либо исполнения, и этот раз не стал исключением. Аплодисменты детских ладошек наполнили помещение сразу после игры на скрипке, из-за которой у Морозовой немного зудели подушечки пальцев.       Урок окончен. Это был последний на сегодня. Дети с, еще не прошедшим, восторгом поднимали стулья и обсуждали, кто какую песню сегодня будет исполнять на своем инструменте, придя домой. Полина облегченно выдохнула, как только ребята, один за другим, стали удаляться из класса, поэтому она позволила себе сесть за стол, чтобы закончить проверку некоторых контрольных работ. Краем глаза она уловила силуэт подошедшей к ней девочки и тихое, но уверенное:       — Полина Михайловна, можно вас попросить?       Морозова вопросительно посмотрела на ученицу, кладя ручку на тетрадь.       — Конечно, Ангелина. Что такое?       Девочка как-то беспокойно сжала ручку своего футляра от скрипки двумя руками, пытаясь не показывать своего волнения, которое сочилось через край, а затем продолжила.       — Вы не могли бы… Научить меня играть одно произведение?       Полина улыбнулась, будто поняла, что девочка не попросит ничего серьезного или грустного. Девушка откинулась на спинку стула, в ожидании, пока девочка продолжит. Но поняв, что та сама стоит в ожидании, перебирая худыми ножками и пытаясь удержать футляр вспотевшими ладонями, то все-таки подвела её к ответу.       — Какое именно ты хочешь научиться играть?       Полина встала со стула, подходя к окну, разворачивая спиной к девочке. За окном весеннее солнце жгло черный асфальт, вынуждая снег растаять и раствориться в глубоких лужах. Желтые листья, гниющие еще с осени, только сейчас выглянули из-под растаявших сугробов, а одинокие ласточки пролетели в небе, напоминая ей о свободе, которую она так хотела заполучить всю свою жизнь.       — Дьявольскую трель. — Сказал вдохновленный детский голосок.       Молчание. Сердце пропустило удар, будто что-то ограничило отток крови к нему на несколько секунд. Лицо Полины побледнело на пару тонов, а взгляд будто стал смотреть куда-то сквозь небо.       — Ты уверена? Это очень сложное произведение. — Попыталась спасти ситуацию Морозова, всё еще не поворачиваясь к девочке.       — Да, Полина Михайловна. Я хочу… Хотя бы попробовать.       Полина повернулась и попыталась улыбнуться, что у неё отлично получилось для убеждения девочки, но не для убеждения самой себя.       — Ну, раз только попробовать, то хорошо.       Полина подошла к полке с нотами, перебирая пальцами папки, расставленные по алфавиту. Дойдя до буквы «Д», она зацепилась за знакомое, до боли в груди, название, поддела и вытащила. Ту самую папку, над содержанием которой она кривилась почти три года.       Морозова подошла к девочке, которая уже вытащила свою скрипку, и захватила с собой пюпитр, на который она разместила ноты. Отрегулировав его ножку под рост девочки так, чтобы раскрытая книжка была прямо перед её глазами, девушка подошла к парте, оперевшись на неё бедрами. Внутри было странное, заедающее чувство.       — Можешь попробовать сыграть первую октаву.       Девочка зажала струны, сосредоточенно смотря на ноты, провела смычком по струнам. Вышел очень кривой, совсем не похожий на правильный, звук. Обычно Полина спокойно реагирует на неудачи или ошибки в игре. Но почему-то сейчас в её груди поднялась язвительная волна раздражения. Пытаясь держать себя в руках и не выдавать того, что чувствует, она криво улыбнулась, подходя к Ангелине.       — Держи локоть выше, вот так. — Морозова подправила руку девочки со смычком, направляя в нужную сторону, производя не такой уж идеальный, но больше похожий на правильный, звук. — попробуй сыграть первую строку.       Девочка попробовала сыграть первый набор нот, но почти на каждой звук был то кривым, то искаженным. Уши Полины чуть ли не свернулись в трубочку, а ладони неосознанно сжались в кулаки, наливаясь кровью.       — Нет-нет, Ангелина. Попробуй выше.       Девочка снова сыграла ту же строку, чуть выше, чем прежде, но не достаточно высоко. От этого у Полины чуть ли не зажмурились глаза, а руки не закрыли уши. Она не могла дать объяснение чувствам, накрывшим её, но она и не сосредотачивалась на этом. Дыхание ускорилось. Взгляд стал смотреть куда-то сквозь девочку. Голос дрогнул, но улыбка держалась на лице из последних сил.       — Выше, Ангелина.       Девочка, казалось, сыграла абсолютно также, как и прежде.       Полина неосознанно схватилась за шрам на руке. В комнате будто стали витать знакомые нотки табака. Взгляд опустился на идеальное, белоснежное запястье девочки, которая старалась изо всех. Оно было идеальным.       Она почувствовала взгляд на своей спине. Знакомый темный силуэт, следивший за ней, не исчез, как только она посмотрела на него прямо, как обычно. Вместо этого тень продолжала стоять там же, где и была, в углу их класса, выдавая себя лишь торчащими заячьими ушами из-за шкафа. Из головы вылетело абсолютно всё.       — Выше. — Сказала учитель, повернув голову обратно.       Зубы крепко стиснулись между собой, когда она услышала звук, выше нужного. Теперь его нужно сделать ниже. Морозова неосознанно зацепилась взглядом за линейку, лежащую на столе. Через несколько секунд она взяла её, сжимая меж пальцев, направляясь ближе к девочке.       — Теперь ниже.       — Полина Михайловна, я…       Звук треска наполнил кабинет. Это было резко. Неожиданно.       Девочка шокированно посмотрела на учительницу, пытаясь вымолвить хоть слово.       Полина застыла на месте, будто сама удивившись, а после посмотрела на свою ладонь. Деревянная линейка с треском разлетелась в щепки, оставив несколько заноз на руке. О господи… Что это было?       Боль в очередной раз отрезвила её. Перед ней стояла напуганная девочка, всё еще держа смычок в своей дрожащей, от страха, руке. Детские глазки моргнули пару раз, будто не понимая, что произошло.       Полина отвернулась, смотря на пульсирующую, от боли, ладонь, а после сказала:       — Иди домой, Ангелин. Завтра продолжим.

***

      Полина вошла в их квартиру, снимая с себя туфли на невысоком каблуке. Катя, пришедшая в прихожую, только услышав звук закрытия двери, немного побледнела при виде любимой. Её лицо, такое расстроенное, а взгляд, чуть ли не плачущий, заставил Смирнову рвано подойти к любимой как раз к тому момент, когда та почти обессилено упала ей в руки, не сдерживая слез.       — Полиночка… Что случилось, любимая? — Катя прижала девушку к себе, успокаивающе поглаживая ту по голове. Она впервые видела, чтобы Морозова была так сильно расстроена, плача чуть ли не навзрыд.       — Господи, я… Я ужасна. Отвратительна. — Произнесла та сипло, хрипло. У Кати сердце кровью облилось, как только она увидела заплаканные, красные глаза Полины, смотрящие прямо в изумрудные. Её руки обхватили предплечья Смирновой, потряхивая, будто пытаясь убедить. — Я отвратительна.       — Любимая, что ты такое говоришь… — Катя смахнула слезы скрипачке с щек, но та лишь отмахнулась, не позволяя выполнить действие до конца. Футляр со скрипкой небрежно был брошен на пол возле полки для ног, издавая неприятный звук, будто что-то треснуло. Но милицейская не обращала на это внимание. Сейчас она была сосредоточена на другом. — Полина…       — Я не знаю! — Сказала Полина громче, чем обычно, взмахивая руками, будто сама не понимала, почему устроила всё это. Но в груди болело так, как и на руке пять лет назад. — Я хотела… Ударить её, Катя! Понимаешь? Я почти сделала это, даже взяла линейку! Господи… О господи… — Полина закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания.       Катя не сразу поняла, о чем речь, но как только осознала всё до конца, то тут же обняла девушку, уводя её в зал и усаживая на диван. Длинные пальцы пианистки обхватили запястья Полины, отстраняя их от её красного, напуганного лица.       — Спокойно, Полин. Ты сейчас дома, всё хорошо. — Смирнова успокаивающе прижала девушку к своей груди, гладя по спине, которая содрогалась от тихих всхлипов. — Ты ведь не ударила её, верно? — Кивок. — Значит всё хорошо. Придешь завтра в школу и…       — Я уволилась. — Резко сказала Полина, медленно поднимая голову, смотря на Катю, любимую, нежную Катю, которая всегда была рядом, чтобы помочь. — Мне нельзя быть там. Вдруг в следующий раз я не смогу себя контролировать? Нет. Ни в коем случае.       Светловолосая несколько секунд промолчала, а затем понимающе кивнула, беря лицо любимой в свои ладони, приглаживая щеки большими пальцами. Пара темных прядок прилипли к коже из-за слез, а ресницы слиплись. Но она все равно была самой красивой, самой любимой. И Катя примет её любой.       — Если тебе так будет легче, то я приму это.       Полина кивнула, закрывая глаза, позволяя этому нежному моменту заполнить её тело, отвлечь от тревожных, темных мыслей.       Но испуганный взгляд девочки всплывал перед глазами до самого утра. И ей самой было страшно, но теперь она не знала, от кого: от силуэта зайца, от кошмаров или... от самой себя

Настоящее время.

      Полина дернулась, вырываясь из воспоминаний, чувствуя, как горло обхватила знакомая тревога, сжимая её, словно желая задушить окончательно, прекратив страдания. Жалкие страдания.       Она посмотрела на баночку с таблетками, резко задумываясь. Всё же решившись, она достала еще одну пилюлю, запивая её собственной слюной.       Всё ведь будет хорошо, верно?