Дьявольская трель. Том II.

Три месяца назад.

      — Полин?.. — Прохрипел сонный голос непонимающе. Катя приподнялась на кровати, опираясь на локти. Время было три часа ночи. Пришедшая с ванны Полина разбудила её. Если прислушаться, можно было услышать тихие всхлипы. От этого у Смирновой сердце облилось кровью. — Любимая…       Тишина. Дрожащие плечи в белой, домашней футболке и сгорбившаяся спина это всё, что она могла увидеть от Полины в темноте. В последнее время ей приходится совсем не сладко. Кошмары стали чаще, галлюцинации агрессивнее. С каждым днем бледность её лица становилась всё белее, а мешки под глазами всё синее. Её пальцы длинных рук обхватили собственные предплечья, стискивая, будто нарочно сильно.       — Опять кошмар? — Аккуратно спросила Катя, подползая ближе и садясь рядом, кладя теплую ладонь на прохладную спину, поглаживая. Капли слез, стекающие с бледных родных щек предательски блестели в темноте. Одна из капель дрожала на кончике носа, угрожая капнуть на худые колени. — Что случилось?       Снова тишина. Смирнова видела, как скрипачка стиснула зубы, пытаясь сдержать рыдания. Руки сжали края футболки в кулак, сминая итак помятую ткань. Лишь заглушаемые всхлипы заполнили их спальню, которая стала их местом безопасности. Единственным местом, где ты должен чувствовать себя в безопасности. И Кате было до скрежета в душе жаль, что Полина не могла испытать этого чувства.       Милицейская встала на колени, положила руки на Полинины щеки, большими пальцами вытерла с них горькие, соленые слезы. Тут же синий взгляд устремился на Катю. Красные, заплаканные глаза, опухшие веки и щеки. Брови, сведенные к переносице. Дрожащие губы. От этого вида у Кати по всему телу вонзились острые иголки, из каждой конечности отдавая болью в грудь. Что же ей сделать? Как помочь? Ощущение собственной беспомощности давило, не давая и шанса ни надежде, ни гордости.       — Кать, я не могу… Мне так страшно… — Начала Полина, сдерживаясь от того, чтобы не прикусить язык и остановиться, не говорить этих слов. От вида встревоженной Смирновой, которая тут же затихла, давая ей выговориться, душа сжалась в тиски. — Его лицо, оно… Будто преследует меня. Оно везде. Куда бы я не посмотрела, везде вижу его лицо. Понимаешь?       Катя убрала руки с щек и положила их в чужие ладони на её коленях, сжимая, поглаживая большим пальцем нежную кожу. Зеленые глаза смотрели в ответ, не перебивая, не отвлекаясь, просто ожидая, пока та скажет всё, что хотела. С каждой секундой Морозова сомневалась в своем решении поделиться своими самыми страшными мыслями.       — Его зубы… — Полина дернулась, вспоминая последний глюк в виде зайца-человека, который наблюдал за ней за шкафом сразу после того, как она проснулась пятнадцать минут назад. Сердце в груди застучало быстрее. Дышать стало тяжело. — Его глаза и уши…       Зрачки Смирновой с каждым сказанным словом сужались всё сильнее, а руки немного вспотели, угрожая выскользнуть из чужих ладоней. Дыхание остановилось. Страх сдавил глотку. Пожалуйста, любимая, прошу тебя, не страдай…       — Я не могу забыть ни малейшей детали того кошмара, который случился тогда. — Продолжала Скрипачка, выпуская дрожащий выдох, который чуть ли не перешел в очередной всхлип. Синие глаза смотрели умоляюще, будто обращались к Кате за помощью, хотя Полина знала, что Катя ничего не могла сделать. Никто не мог ничего сделать. Даже она сама. — Прости. Господи… — Всхлип. — Прости меня… — Резкий вдох. — Мне так жаль…       Морозова сжала родные ладони сильнее, подняла их к своей груди, прижала к своему сердцу, чувствуя кожей, как пальцы любимой едва заметно дрожат. Молчание стало их фоном, их передышкой. Полине было страшно, но она не могла врать любимой. Она никогда не сможет врать ей. Ложь в любви — предательство, которое она не простит.       — Я так люблю тебя, Катенька. О боже, я так сильно люблю тебя. Но… — Полина резко замолчала, будто вновь и вновь обдумывала свое решение, нужно ли ей действительно об этом говорить, или же можно умолчать, оттянуть? Но она знала, что нет. Знала, что чем раньше, тем лучше. Она вдохнула, опустила взгляд, и через несколько секунд снова подняла его, смотря уже с новыми слезами. — Но, иногда кажется, что для того, чтобы я навсегда забыла о том кошмаре и смогла спокойно спать…       Катя сжала ладонь возлюбленной сильнее.       — Мне нужно умереть. — Горько сказала Полина, последние слова прям выплевывая из себя, словно яд, который травил её много лет, но избавиться от него ей не хватало ни силы воли, ни смелости. — И мне так жаль, что для меня… Это является единственным спасением.       Тишина. Катя перестала дышать. Её зрачки словно стали точками, а губы застыли в немой молитве. Одна секунда. Две. Плечи светловолосой содрогнулись, и несколько всхлипов слетели с её рта. Полина поднесла руку к волосам девушки, но задержала у самой макушки, думая, уместно ли это после такого признания? Но уже в следующий миг она погладила любимую по голове, успокаивая, пока та в свою очередь не смогла сдержать рыдание, вжимаясь влажным, от слез, лицом в холодные колени Морозовой.       Смирновой казалось, её сердце разорвалось на части. По кусочку оторвали и кинули в огонь, а вкус от оставшегося пепла не сможет передать ту горечь, которая сейчас скрипит в её груди. Нет. Это неправда. Она сможет что-нибудь придумать. Она найдет выход.       И вот она подняла голову чтобы что-то сказать, посмотрела своими заплаканными глазами уже в высохшие глаза напротив, и не сдержала тихого секундного воя, хватая любимое лицо в свои ладони, придвигаясь ближе.       — Полина… Ты… — Смирнова даже не знала, что сказать. Что ей говорить? Как успокоить? Как убедить, что это не выход?       Но это был первый раз, когда она не знала, что делать. Что ей делать? Полина? Что мне делать? Что мне делать?! Что…       — Не вини себя. — Прошептала Морозова, губами прижавшись ко лбу напротив, устало продолжая. — Я люблю тебя.       

Настоящее время.

      Если бы Катя могла оценить свою усталость от одного до десяти, она бы не стала этого делать, так как нельзя было поставить число номер одиннадцать. Снова одна и та же возня с документами, одни и те же студенты из милицейского училища, одни и те же претензии от подполковника, который с какого-то перепугу возомнил себя её отцом, защищая от каждой мухи. Смирнова что, зря проходила физическую подготовку? Она как вспомнит экзамен по физкультуре, так тут же потом покрывается, прям как в первый раз. До сих пор помнит нормативы для сдачи, но… Это же уже неважно, верно? Важно то, что она отпросилась с работы пораньше и пошла прямиком в больницу, держа в кармане новую жвачку для девочки. Интересно, сколько дней ей еще надо отработать, чтобы купить машину? Наверное, она быстрее умрет.       Мысли Кати прервались. Милицейские машины, стоящие на больничной парковке привлекли её внимание, заселяя внутри плохое предчувствие. Шаг ускорился, в голове всплыли слова подполковника.       — Но только в том случае, если ты узнаешь всю нужную нам информацию до конца этого месяца.       Она ведь успевает. Буквально сегодня весь день оформляла отчет, заполняя миллион бумаг. Если бы не Некрасова, которая, несмотря на свой тупой юмор, всё равно вызвалась ей помочь, она бы просидела там целую бесконечность. Сегодня только двадцатые числа. Всё должно быть нормально. Должно быть.       Она зашла в больницу, быстро протопала мимо регистраторши, которая тут же попыталась её окликнуть, но махнула рукой, продолжая заниматься своими делами. Да и Катя всё равно бы не откликнулась. Ей было не до этого.       Оля.       Она дошла до палаты и резко открыла дверь. Два рядом сидящих мужчины в милицейской форме тут же повернули свои головы, смотря так, словно их застали врасплох. Маленькая девочка вжалась в спинку кровати, боясь поднять глаз. Лишь зайка в её руках успокаивал её, хотя, судя по её выражению лица, та вот-вот заплачет.       — Что происходит? — Спросила строго Катя, посмотрев на погоны присутствующих, пользуясь своим званием. Стук ботинок об белую плитку заполнил помещение. Услышав знакомый голос, Оля тут же подняла глаза, в которых сверкнула надежда.        — Товарищ капитан. Был приказ от подполковника о проведении допроса. — Проговорил один из младших лейтенантов, подняв подбородок. — Мы…       — Уходите. — Перебила Смирнова, проходя к кровати. Её зеленые глаза помутнели от злости, которую она еле как держала в себе, не давая вырваться наружу. Венка едва выглянула на её виске. — Скажите, я дала приказ.       — Есть! — Всё, что могли ответить мужчины, поспешив удалиться. Как только дверь палаты закрылась, Оля подскочила с кровати и бросилась на Катю, крепко обнимая. Горькие слезы покатились по её маленьким щечкам.        — Они… Они… — Что-то пыталась сказать ей девочка, на что капитан лишь пригладила её по макушке, успокаивающе шипя и повторяя «Всё хорошо».             Катя была зла. О господи, она была невероятно зла. В голове уже прокручивала, как сейчас обратно поедет на работу, ворвется в кабинет начальства и устроит им полный хаос. Он дал слово! Сказал, что не будет допроса, если она достанет достаточно информации. И вот она сегодня весь рабочий день провозилась с этим ради того, чтобы увидеть, как маленькую девочку допрашивают? Она не оставит это. Не оставит.       Но сначала надо успокоить это белобрысое чудо, которое уже всё пальто Кати намочила своими слезами, которые всё никак не останавливались. Губы сжались в плотную линию, а дыхание сперло. Ужасно. Так ужасно, что она понимает, что испытывает эта девочка, и от этого ей становится тошно и противно. Твари. Просто твари. Этот ребенок ни в чем не виноват, так в чем проблема оставить его в покое? Почему всем поколениям всегда надо было мучить детей? Почему нельзя просто оставить всё на взрослых?       — Не уходи больше никогда, они… — Девочка всхлипнула, перебирая руками пальцы. Её сандалии стояли рядом с кроватью. Она даже не надела их, сразу побежала к ней босыми ножками. — Эти дяди страшные…       — Что они у тебя спрашивали? — Спросила Катя аккуратно, беря Олю за руку, отводя к кровати и сидя на неё. Эти больничные одеяла всегда были такими тонкими… Интересно, не мерзнет ли она здесь?       — Они спрашивали, где мой брат. — Ответила девочка, неосознанно отодвигаясь от Смирновой, словно защищаясь. — А я не знаю, я его давно не видела…       Катя стиснула кулаки, скрипя зубами. Голова кипела, мысли одна за другой кусали её терпение, как собаки, по кусочку отгрызая, унося и закапывая под землю. Она и представить не могла себе, что будет так злиться на подполковника.       — А вчера они спросили, где мои мама и папа, а я… — Девочка начала плакать еще сильнее, утыкаясь лицом в одеяло, отодвигаясь дальше. Катя потянула руку к Оле, надеясь успокоить её, дать чувство безопасности. Только ладонь легла на макушку Оли, как она тут же отпрянула. — Нет, не надо, он также всегда меня…       Вчера они тоже приходили. Ясно. Оставлять Олю одну, чтобы поехать в участок, она не хотела. Но ярость была настолько сильно, что казалось, её сейчас разорвет изнутри. А еще эта фраза про касание… Смирнова тут же хотела уточнить, кто также трепал её белую макушку, но не стала. Это неподходящий момент для такого вопроса. Не сейчас.             Она просто тихо сидела рядом. Сначала рыдающая Оля была забита в угол, потом немного придвинулась ближе, тихо всхлипывая, а сейчас, облокотившись на напряженную спину девушки, она заснула. Её уставшее и вымотанное сопение было единственным звуком, что заполнял комнату. Катя осторожно повернулась, и уложила девочку на спину, укрывая одеялом. Рука аккуратно заправила пряди светлых волос за маленькое ушко. Бедный ребенок. Она не заслужила всего этого.       Смирнова тихо встала и вышла из палаты. Она уверенно направилась в участок.

***

      — Какого хера?! — Воскликнула злобно Смирнова, только зайдя в кабинет подполковника, хлопая дверью. — Почему я прихожу к Оле и вижу двух этих… Ублюдков?!       — Капитан Смирнова, успокойся. — Строго ответил подполковник, встав из-за стола, складывая руки за спиной. Его лицо тут же помрачнело. Хмурые брови выдали недовольство. — Что за тон? Следи за своим язы…       — Это вы следите за своим языком, подполковник. — Перебила Катя, подходя ближе, размахивая указательным пальцем. — Вы мне слово дали, сказали, что до конца месяца не будете допрашивать, и что я вижу?! — Девушка подошла еще ближе, ожидая ответа.       Мужчина лишь громко вздохнул, смотря на полученный отчет на столе. Его зрачки быстро пробежались по содержимому. Рука по старой привычке пригладила щетину на подбородке и щеках, словно наслаждаясь, как та приятно колит его пальцы.       — А как по другому нам быстрее закрыть это дело? — Спросил он, смотря на капитана сверху вниз, от чего та лишь сильнее разозлилась, уже чуть ли паром не дыша. — Мне не нужен еще один мертвый ребенок из-за медленного поступления информации.       Катя едко усмехнулась, взмахивая руками в воздухе, а после громко хлопая ими по ногам. Её лицо исказилось в нервной улыбке, а глаза прищурились, смотря уже не с уважением на начальника, а с ненавистью. Открытой ненавистью.       — Так это было с самого начала, да? Дали мне слово, а после… Послали своих за моей спиной? — Кати умоляюще смотрела, словно ждя, пока тот скажет хоть одно оправдание, даже если оно было бы бесполезным и ничего бы не поменялось. Но тот стоял гордо, словно ни о чем не жалел. Ублюдок. Скажи, что он ублюдок. Скажи.       — Вы… — Смирнова прикусила язык, скалясь, как дикий зверь. — Я не буду работать в такой обстановке.       — А у тебя нет выбора. — Ответил подполковник, поворачиваясь спиной к девушке. Его голос снизился на пару тонов. — Или ты Олю одну оставишь? Будешь делать так, как я скажу, иначе отстраню от дела. Поняла?       Смирнова промолчала. Через несколько секунд дверь опять громко захлопнулась.

***

      Еды нет. Холодильник обжигает глаза своей белой пустотой, как только открываешь его. Каждую пятницу Катя обычно делала закупки, вот только в этот раз она пропустила этот этап, или же забыла? Полина, если честно, уже не удивляется таким вещам, всё равно она не хочет есть. Даже несмотря на то, что она не ела весь день.       Если честно, она ничего не хочет. Пустота в голове от третьей таблетки за день просто поглотила её. Существовала только она и потолок. Она и это комната, с ковром на полу и телевизором напротив. Только она и этот диван на котором она лежит, и казалось, они только вчера купили его, и были так рады, когда несколько рабочих занесли его внутрь и собрали. После этого они с Катей провели на нем всю ночь, смотря всевозможные фильмы и сериалы, которые лежали у них в запакованных cd дисках. Как же давно они ничего не смотрели…       Полина устало повернула голову налево, смотря на этот телевизор. Тело было каменным, будто свинец залили в каждую её конечность. Голова была словно мешок с кирпичами, каждое движение вызывало дискомфорт. Это такой эффект от таблеток? Блин, а зачем им вообще телевизор, если они его не смотрят? Казалось, с момента, когда Катю повысили в должности, они стали проводить намного меньше времени. Нет, это даже не казалось. Так оно и было.       И Морозовой должно быть грустно. Плачь. Плачь, Морозова. Оплакивай то время, когда вы могли проводить больше времени вместе, когда могли не отлипать друг от друга часами, смотреть фильмы до поздней ночи и уснуть на полу около дивана, руками цепляясь за плед. Плачь. Вспомни тот день, когда вы только заехали в эту квартиру, что от счастья чуть не сожрали друг друга ночью. Когда вы первый раз уснули здесь под утро, а проснулись только днем, готовя вместе свой первый совместный завтрак. Когда она только устроилась на работу, но приходила так рано, что казалось, там она не работала, а лишь приходила, здоровалась, и бежала обратно к любимой. Плачь. Плачь. Ну же.       Но Полина не плакала. Усталые глаза перешли с телевизора на открытую дверь кухни, из-за которой было видно раковину, столешницу и плиту, со стоящей на ней кастрюлей. Она тут же вспомнила, как раньше приходила с работы позже, чем Катя, из-за чего обычно Смирнова встречала её, готовя перед этим что-то вкусное. В один из таких дней Катя приготовила пельмени, которые им передала её мама. Это было так прекрасно, особенно тогда, когда в кошельке блестит лишь пара монет, а в холодильнике вешается мышь, зато они вместе, счастливые и кушают пельмени.       Сейчас же кошелек разрывается от купюр, но того счастья, как тогда, она больше не испытывала. Ей грустно? Наверное, уже нет. Скорее тоскливо. Но она же не заставит Катю уволится только ради того, чтобы они проводили больше времени, чем сейчас? Её Катя капитан следственного комитета. Она должна гордиться ею. Гордись, Полина. Нет-нет, она гордится, правда гордится за любимую. Она была очень рада тому, что та стала более важной и значимой персоной не только в их городе, но и области. Она рада. Правда. Но всё равно была несчастна.       Какая же Полина эгоистка…       Она всё же почувствовала, как одна слеза скатилась по её щеке. Ей было невыносимо больше плакать, она уже устала от этих постоянных слез и страданий. Ей просто хотелось отдохнуть, хотелось не думать и не переживать. Просто жить. Любить и быть любимой. Почему она вообще стала сомневаться в… Них? Это действительно уже было страшно. Может, стоит поговорить об этом с Катей? Сказать, что она переживает, что ей плохо. Конечно же, она не будет заставлять ту увольняться или сокращать свой рабочий день, а просто скажет, что чувствует. Ведь искренность в отношениях — самое главное, верно? Надо еще сказать ей про то, что она выпивает больше таблеток, чем нужно. Да. Она должна знать. Она ведь жизнь её, её любовь. Полина любит Катю.       Она приняла сидячее положение, но тут же зашипела от боли, которая ударила по её вискам. Это тоже одна из побочек от таблеток? Надо тоже сказать об этом. Она устала держать всё в себе. Устала.       Полина замерла. Краем уха она уловила шаги возле входной двери и привычную тишину. Она встала и подошла ближе, смотря, как ручка медленно опустилась вниз, а дверь открылась. Катя зашла в квартиру, держа в одной из рук пакет с продуктами. Её вид был довольно мрачным, уставшим и… Злым?       — Привет. — Мягко сказала Полина, подходя ближе, обнимая родное тело, прижимаясь ближе. Запах зимы, хвои и холода окутал ноздри. Как же приятно было вновь ощутить Катю рядом. Даже если та молчала и стояла столбом, ожидая, пока Морозова отстранится. Даже если её рука в перчатке легла на спину Полины всего на несколько секунд.       — Привет. — Устало выдохнула Катя, снимая пальто. Полина взяла пакет с продуктами из её холодных рук, уходя на кухню, чтобы разобрать его. Когда она положила на свое место макароны, овощи и другую еду, она достала маленькую знакомую баночку и таблетками, запечатанные пломбой. Чувство облегчения ненадолго накрыло её, успокаивая. Катя, только вышедшая из ванной, прошла в зал. Её выглаженная форма идеально сидела на ней, но наверняка была такой неудобной…       — Кать? — Полина прошла в зал следом за светловолосой. Та сидела на диване, положив подбородок на согнутые руки, смотря в одну точку. Такое чувство, что с самого прихода она была глубоко погружена в размышления, не обращая внимания ни на что вокруг, даже на Полину. — Как твой рабочий день?       Молчание. Полина напряглась, чувствуя неприятное чувство в груди. Катя через несколько секунд лишь помотала головой пару раз, поджимая губы. Напряжение в комнате выросло.       — Катенька… — Полина подсела ближе, обнимая любимую за плечи. Ей стало больше не по себе тогда, когда та никак не отреагировала, вновь погрузившись в себя. Катины плечи были напряжены, спина натянута как струна, а глаза смотрели куда-то сквозь пол.       Полина не знала, как начать. Видя Катю в таком настроении, вся уверенность куда-то улетучилась. Хватка стала слабее, а все мысли пропали, оставляя только одну — Катя. Почему-то ей было страшно. Но ведь Катя человек, и она имеет право быть в плохом настроении. Просто… Это бывает так редко, что она уже не помнит, когда такое было в последний раз.       — Нам надо поговорить. — Сказала Полина, ожидая, пока та ответит. Катя вздрогнула, тут же отвела взгляд, смотря куда-то в сторону от Полины. Ткань рубашки на спине была натянута и немного подрагивала в тех местах, где лежала свободно.       — Я устала, Поль. — Лишь ответила она, хмурясь. Морозова только сейчас заметила, как её руки дрожали, а нога отбивала тихий стук по их ковру. Она беспокоилась за неё. Очень.       — Что случилось, Любимая? — Тут же спросила скрипачка, чувствуя, как невидимый груз нарастает внутри. Плохое предчувствие было отвратительным, но волнение за возлюбленную было превыше всего. Она знала, что давит. Видела, что та не хочет говорить, что устала, но оставлять её одну с этой ношей она не хотела. Может, попытаться узнать? — Катя?       Молчание.       — Кать?       — Что? Что Кать? — Сорвалась Смирнова, взмахивая руками, поворачивая голову к Полине. Её глаза сузились, мелкая венка пульсировала на бледном виске. Казалось, еще чуть-чуть и она просто взорвется, разбрызгивая всё вокруг своей кровью. — Ничего не случилось! Всего лишь этот ублюдок! Блять!       Катя встала, громко дыша, начав расхаживать по залу. В ней кипела ярость. Кулаки были крепко сжаты, а слова как кислота выплевывались наружу, угрожая разъесть Полину до костей, у которой от неожиданности замерло тело.       — Поверить не могу! Он дал слово, понимаешь? Сказал, что не тронет! — Говорила она, обращаясь к Полине, которая непонимающе, с каплей страха, смотрела в ответ, не решаясь спросить. — И тут же, как крыса, послал к ней… Ублюдок!       — А кого не тронет? К кому к ней? — Начала спрашивать Морозова, съеживаясь от взгляда Кати, который тут же пронзил её насквозь, словно стрела.       — Да какая разница?! — Воскликнула она, тут же попытавшись взять себя в руки, но не вышло. Глаза намокли, что не ускользнуло от Полины, но та лишь ждала, пока та выговорит всё до конца. — Как я могу выполнить обещание, когда даже ничего не контролирую? Как я могу помочь тебе, если сама себе не могу помочь!       — О чем ты? — Полина встала, подходя к Кате, попытавшись её обнять, успокоить. Но та почему-то судорожно отстранилась, смотря с испугом, сдерживая слезы, которые вот-вот норовили пойти по щекам. Морозова застыла, не понимая, что происходит. Почему она отстранилась?       Катя промолчала несколько секунд, будто взвешивая «за» и «против», а затем тихо, под нос выдала.       — Ни о чем.       И ушла в спальню.       Руки Полины, собиравшиеся обнять Катю, так и застыли в воздухе, незаметно подрагивая на кончиках пальцев. Дрожащее дыхание слетело с губ, а слезы вслед за ним. Морозова думала, что больше не сможет плакать. Было так больно и неприятно. Катя впервые кричала на неё. Катя впервые… Не дала себя обнять, не дала себя успокоить.       Горло сжалось, а в груди словно прошлись лезвием несколько раз, давая крови заполнить всё внутри. Полина медленно повернула ладони к себе лицом, смотря на них, сдерживая желания сжать их и ударить себя по лицу несколько раз, а после села на диван. Немой писк заполнил голову. Тихие рыдания, заглушенные подушкой, отдавались болью в итак болевшие виски. Что это было? Кать? Что это такое было? Где Катя? Почему она не рядом? Почему кричит на неё? Она виновата? Она что-то сделала не так?       Ногти по привычке стали чесать старый шрам, красными полосами «украшая» бледную кожу. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще слез она должна пролить, чтобы стать счастливой? Будет ли она счастлива?       Кажется, она еще не скоро расскажет Кате о том, что чувствует, пока её нет рядом.

А много ли мне слез надо, чтобы оплакать твою смерть? Наверное, если взять всю воду планеты, то можно драматично сказать о том, что её не хватит для того, чтобы оплакать тебя. Но если говорить правду, то мне понадобится столько слез, сколько способны выделить мои уставшие глаза за сутки. Буду плакать до тех пор, пока рыдания не станут сухими, уже натянутыми, будто издаваемыми ради того чтобы просто создать иллюзию утраты. Но я не удивлюсь, если, как только узнаю о том, что тебя, милая моя Полина, больше не будет рядом со мной, то просто замолчу. Не пролью ни одной слезы, не пророню ни одного всхлипа или слова, не начну истерично мычать, метаясь взглядом по полу. Скорее всего всё, что я почувствую в этот момент — будет просто пустота. Ничего. Ноль. И сначала я подумала, что это неправда, что я бы никогда так… безэмоционально не отнеслась к такой трагедии. Но мой уставший, пустой мозг после изнурительной работы в течение нескольких дней, по пути домой выдал мне очевидную правду: опустошение — самое горькое и болезненное чувство, которое только можно испытать. Ни горе, ни страх, ни утрата… Ничего не сможет вызвать в тебе то самое ощущение бесполезности тебя, просто бессмысленности. Ты — бессмысленность без нее. Ты не существуешь без неё. Ты — никто. И это, скорее всего, будет первая мысль после того, как ты потеряешь её и до того, как потеряешь самого себя.