Дьявольская трель. Том II.

      Катя выбрала Полину. Впервые за долгое время она наконец-то выбрала проснуться и остаться в кровати, заспанным лицом утыкаясь в шею любимой, смешивая сон с сухими поцелуями, никак не понимая, что из этого в данный момент было бы лучше. Она выбрала спокойствие, потому что как только босые ноги касались прохладного пола их спальни, та обнаруживала, что сегодня ей никуда не нужно торопиться. Она выбрала тепло под одеялом, вместо того, чтобы одеться за десять минут и выбежать на холодную улицу. Она выбрала то, что с самого начала должна была выбирать. Она выбрала её.       Но почему ей не становится от этого легче? Катя не чувствует облегчения или эйфории, не чувствует тепла в груди тогда, когда родные руки обнимают её, не ощущает радости, когда обнаруживает, что действительно хорошо проводит время с Полиной. Всё, что она ощущает прямо сейчас, так это стыд и вину. Два опасных чувства, которые постепенно смешивались воедино до этого момента. Теперь они стали одним целым. Стали отвращением.       К самой себе, из-за того, что всё еще ничего не рассказала. К этой квартире из-за того, что та стала клеткой для её возлюбленной. К этому городу из-за того, что он стал отправной точкой всему тому кошмару, который из маленькой проблемы стал огромным комом, будто мокрый снег катали по такому же влажному снежному полю, скатывая единый шар. К Полине. За то, что она не знала всего того, что должна знать. И логично, что это неправильно, ведь Катя сама ей об этом не рассказывала. Но в этом и суть. Она не должна была питать такое чувство к любимой. Так почему питает?       Наступил тот самый момент, когда она уже не может делать вид, что всё в порядке. Настал час, когда она уже не может заглушить чувство вины перед Морозовой одним коротким хорошим моментом, проведенным с ней. Истекла последняя минута, во время которой она всё еще могла хоть как-то удержать хрупкую маску лжи на своем лице.       Так больше продолжаться не может.       Вечер воскресенья был особенно тихим, прямо-таки давящим. Ей было дискомфортно. Совесть словно опарышами ползала под кожей, заставляя чесаться до красных отметин. Полина была на кухне, мыла посуду, пока Катя сидела на диване в зале, с приглушенным светом телевизора перед ними. Они смотрели какой-то фильм, но если честно, ей было вообще не до него. Она даже не знала, что за фильм они смотрят и зачем они его смотрят и сколько они его смотрят… Ей было всё равно.       Расскажи.       Мысль вкололась в её мозг толстой иглой, впуская внутрь все возможные варианты развития событий. Она будет зла? Шокирована? Или наоборот, благодарна за то, что та расследует дело? Какой же бред… Если бы она рассказала сразу, возможно, была бы прощена. Но было слишком поздно.       Но лучше сейчас, чем никогда, да?       Она видела, как темноволосая в светлой кухне что-то напевала себе под нос, кладя посуду на специальное махровое полотенце, и от этого спокойного, рутинного жеста ей стало до тошноты плохо. Кате впервые не захотелось к ней подойти. Наоборот, она прямо сейчас хочет встать и уйти, оставив все нерешенные проблемы в стенах их квартиры.       Ком горечи встал поперек горла, казалось, еще хоть одна мысль о собственной ничтожности, и её вырвет количеством рвоты, равным количеству её лжи. Очень, очень много.       Ты отвратительна.       Катя впервые не знала, что делать.       И единственное, что она сделала сейчас из всех возможных вариантов, она сделала это. Нет-нет, она не побежала к Полине признаваться. Она не побежала в ванную пихать два пальца в глотку, пока ей не станет легче. Она не пошла в прихожую, чтобы одеться и уйти, чтобы потом смахнуть всё на работу.       Смирнова посмотрела сначала на телевизор, освещающий темный зал, на свет от кухни, где всё еще стояла Полина в домашних, пушистых тапочках. Потом она кинула мимолетный взгляд на полку под плазмой, на которой стояло несколько фотографий в рамке, где сфотографировали их вместе, улыбающихся. Она посмотрела на мирно стоящую на коврике в коридоре обувь, на смятый плед рядом с собой, на свои босые ноги, которые до этого Морозова массировала своими пальцами. Она посмотрела в пустоту перед собой и… Заплакала.       Тихо. Очень тихо. Чтобы никто не услышал, как она шмыгнула носом, упирая ладони в свои глаза, пытаясь остановить ручей горячих слез, уже капнувших на её колени. Нет. Не плачь. Почему ты вообще плачешь? Заткни свои глаза. Выколи их. Закрой рот, ты слишком громко всхлипнула.       Звон на кухне резко затих.       — Кать? — Позвал её обеспокоенный голос, и от этого тона ей захотелось залезть в свою грудь и вырвать сердце, чтобы оно больше никогда не болело и не стучало. Всё было напрасно.       Катя промолчала. Она не нашла в себе не то что сил, даже простого слога, который она могла извергнуть своим мокрым, искривившимся ртом. Звук шагов переместился в её сторону. Тень девушки накрыла её, закрывая обзор на телевизор, которого она всё равно не видела, вместо этого уткнувшись в пол.       — Что случилось? — Спросила Морозова снова, вставая перед Смирновой на колени, беря её лицо в свои руки. Заплаканное, красное лицо. Тихие рыдания обрели звуки. По мнению Кати, это были самые отвратительные звуки, которые она когда либо слышала.       Она снова промолчала. Зубы стиснулись. Смирнова едва успевала проглатывать слюну, которая накапливалась у неё во рту. Спина задрожала вслед за плечами, дергаясь в такт рыданиям.       Я… — Она заикнулась, но прикусила язык. — Прости меня. — Дрожащим шепотом наконец-то сказала Катя, подгибая колени к груди, пытаясь закрыть в них свое влажное лицо. — Прости-и-и-и…       — Катенька… — Позвала нежно Полина, но этим самым вызвала лишь новую волну всхлипываний и судорожного мычания. На душе что-то неприятно кольнуло. Это было очень… Интимно. Она никогда не видела Катю такой… Расстроенной.       — Не… Надо. — Между всхлипами произнесла она, пытаясь сдержать наступившую тошноту. — Я всё испортила.       — Что испортила?       Катя не ответила. Трусиха. Всё еще не могла рассказать ей. Ногти стали ковырять невидимые заусенцы. Ну же. Расскажи ей. Светловолосая подняла голову, чтобы посмотреть на возлюбленную, но стало только хуже. Та смотрела на неё с таким разрывающим душу взглядом, что ей хотелось прямо сейчас покончить с собой. Это всё из-за неё.       — Расскажи мне. — Прозвучало в тишине пронзительное и требовательное, но в то же время мягкое. Тот самый тон, против которого она никогда не могла пойти. Никогда. Катя сжала губы в кривую полосу. — Что случилось?       — Помнишь, ты просила меня о том, чтобы мы никогда больше не… — Попыталась подвести Смирнова, но тут же замолчала, как только в соседней комнате раздался звук звонка. Кто-то звонил ей.       Они одновременно повернули голову в сторону спальни и первое, что сделала Полина, так это сердито повернула голову обратно к светловолосой. Брови сначала поднялись вверх, а затем рассерженно опустились вниз, как только Катя попыталась встать.       — Нет. Сначала расскажи. — Она схватила её за колени, удерживая на месте. Смирнова растерянно метала взгляд на что угодно, только не на возлюбленную. Прежняя уверенность тут же улетучилась, как только появился шанс сбежать. — Что бы это ни было, расскажи мне прямо сейчас.       — Полин, но… Мне же звонят… — Ответила Катя, вновь попытавшись встать, но её также удержала на месте крепкая хватка. Пот выступил незаметной испариной у неё на лбу. — Вдруг что-то срочное и по работе…       — Кать, ты… — С долей наезда начала Полина, но тут же выдохнула, будто пыталась себя успокоить. Терпение было на исходе. — Сейчас поздний вечер воскресенья, какая еще работа?       — Но мы же не знаем, зачем звонят. — Смирнова стояла на своем, чувствуя, как пальцы Морозовой впились ей в ноги сильнее, будто намереваясь проткнуть. Пульс стал быстрее. — Я расскажу тебе всё, только позволь ответить…       Полина открыла рот в немом недовольстве, удерживая внутри себя столько желания сорваться, что тело пронзило мелкой дрожью. Но покачав головой, закрыв глаза и издав тихое «Тс» она всё же отпустила Катю, которая тут же встала и пошла в другую комнату. Темноволосая чувствовала боль и всё, чего ей хотелось, так это узнать, что на самом деле хотела сказать ей возлюбленная, которая в свою очередь только зашла в спальню, закрыв за собой дверь. Взяв телефон в руки, она не глядя на экран ответила.       — Алло?       — «Смирнова? Ты… Ты дома?» — Проговорила слишком тихо Некрасова, но не так, чтобы её никто не слышал, а скорее просто от некого шока. Плечи напряглись.       — Да… Что такое?       — «Я… Просто приезжай…»       — Куда?       — «В больницу. Быстрее.»       — Что? — Спросила Катя, но тут же услышала противное пикание, обозначающее то, что звонок сбросили. Странное чувство неизвестности поселилось у неё в груди, но она не поддавалась ему раньше времени.       Полина, ожидающая Смирнову в немом молчании, обнаружила её вышедшей из спальни через несколько минут, полностью одетую по форме. Слезы чуть ли не сразу навернулись на её глаза, в которых пропала последняя капля надежды на нормальный разговор.       — Нет… — Умоляюще произнесла скрипачка, вставая с дивана и подбегая к Кате, хватаясь за неё. — Не уходи… Пожалуйста, давай просто поговорим…       Пианистка, проглатывая невероятное отвращение к самой себе, мягко перехватила руки Полины за запястья, отстраняя.       — Там правда очень срочно.       Тишина. Морозова искала на лице Смирновой хоть каплю сомнения или неуверенности, но ничего не обнаружив, лишь с глубокой болью в груди и горьким всхлипом выдавила тихое:       — Хорошо…       И развернулась, уходя к дивану. Катя подняла руку, чтобы поймать её, обнять или утешить. Но в голове будто тикали несуществующие часики, словно отсчитывая время, которое у неё осталось. Рука, замершая в воздухе, обессиленно опустилась. Последнее, что она услышала перед тем, как уйти, это болезненный, беспомощный плач.

***

      Рабочей машины у нее не было в этот день, так что она добиралась своим ходом — пешком.       Вернее бегом, причем очень рваным и быстрым, насколько это было возможно. Такси было бы вызывать долго посреди ночи, да и больница была недалеко, так что, быстрее было бы так. Да и если честно, Катя вообще об этом не думала. Легкие горели от длительного недостатка воздуха, а мышцы ног начало сводить уже на втором километре непрерывного бега. И она не знала, бежала ли она в больницу, или же убегала от Полины. Конечно, и то, и другое. Просто всё равно ей это не давало должного успокоения. Ничего не давало ей то, в чем она нуждалась — стабильности.       Но она сама виновата. Она заварила эту кашу. Расследование, Оля, больница и стремный заяц. Это она начала. Она и закончит. Она пообещала сама себе, что закончит. Но с каких это пор Смирнова выполняет обещания?       Катя не заметила, как споткнулась обо что-то и чуть не упала, едва удержавшись на двух ногах. Посчитав это за повод остановиться, она тут же прекратила бег, быстро дыша. Перед глазами было мутно. Что случилось в больнице? Как там Оля? И как только капитан вспомнила голос Некрасовой, тихий и беспомощный, она тут же снова сорвалась с места, побежав так быстро, как только могли ей это позволить её болящие ноги. Что случилось?       Было темно. Может, уже часов 10 или 11 вечера. Людей вокруг давно не было, всё-таки зима, да еще и холодно, но из-за бега Катя уже не ощущала холод зимнего ветра, атаковавшего её щеки. Быстрее добраться. Добежать. Узнать, что же случилось. Незастегнутое пальто, напяленное на помятую рубашку, развевалось позади неё, словно плащ.       У больницы издалека было видно несколько милицейских машин, мигающих красным и синим светом, ослепляя жителей ближайших домов. Где-то в груди что-то больно упало, и ей на секунду показалось, что уже поздно. Но ей же не просто так позвонила Некрасова, правда? Значит, там что-то срочное, что-то, в чем она должна им помочь. Иначе зачем её вызывать так срочно?       Уже подойдя ближе к белому зданию, она немного замедлилась. Все машины, стоящие как попало возле входа, были пустыми, лишь фарами светя перед собой, будто все, кто сидели внутри, в срочном порядке выбежали наружу, торопясь куда-то. И Катя знала, куда. К сожалению, знала.       Она зашла внутрь. Никого не было. В главном холле больницы было абсолютно пусто. Лишь след от грязной обуви вел в сторону лестницы, будто приглашая следопыта пройти дальше, узнать, что на самом деле произошло. В голове исчезли все мысли. Существовала только Катя и путь, который ей следовало пройти до нужной ей палаты 598.       598.       Звук её шагов эхом отразился от стен, как только она легким бегом побежала к лестнице, поднимаясь вверх, перескакивая через две ступеньки за раз, надеясь, что это поможет ей добраться быстрее. Уже ближе к нужному этажу она услышала шум людских голосов, но было сложно разобрать, что именно они говорили. Только выйдя из лестничного пролета, она увидела небольшую толпу дальше по коридору.       — Расступитесь! — Громко скомандовал грубый голос подполковника, который слегка оттолкнул от входа зевающих пациентов, медсестер и несколько низких по званию милицейских. — Ведется работа, вы не должны мешать! — Мужчина требовательно махнул рукой, пустив в палату двух людей в белых халатах, пока не увидел приближающуюся Катю. Его глаза сузились, и он удивленно спросил — Смирнова? Кто тебя вызывал?       Она не ответила. Единственное, что её волновало, так это Оля. Катя протиснулась сквозь толпу людей и вот-вот заглянула во внутрь, но её грубо оттолкнули от входа.       — Я спрашиваю, кто тебя вызывал?! — Он взял её за плечо, отодвигая еще сильнее. Неприятная боль пронзила мышцы, но она не сдалась, а наоборот, сильно толкнулась в ответ, смахивая с себя чужую ладонь. В горле пересохло.       — Не трогайте меня! — Проговорила громко Капитан, взмахивая рукой. Только она хотела произнести фамилию коллеги, как увидела её краем глаза, стоящей у входа. Взгляд был обращен к ней с немой просьбой. — Сама пришла, навестить хотела!        — Да что ты говоришь? — Он выплюнул словно ядом, хотя Смирнова не понимала причину его плохого настроения. Волнение стало больше. Что произошло? — Посреди ночи соизволила явиться?       — Товарищ подполковник. — Умоляюще тихо позвала Некрасова, настойчиво встав позади него, но с опущенной головой. Выглядела она удручено. — Дайте ей пройти.       Он открыл рот, попытавшись что-то сказать, но замолк, покачав головой. Как только Катя увидела, что он отступил и дал ей пройти дальше, то время словно замедлилось. Она снова протиснулась сквозь людей, снова сделала несколько шагов до открытой двери, в которой всё еще стоял странный шум. Только сейчас до её носа донесся отвратительный запах металла, от которого хотелось разорвать себе лицо.       Она заглянула внутрь. Остановилась прямо посередине проема и забыла, как дышать. Легкие сжало с невероятной силой, как только она сделала последний выдох, так и не вдохнув. Чистый ужас пробежал до её сердца и обратно, оставляя после себя холод.       Оля лежала там и казалось, она вот-вот сделает вдох своим носиком, который всё еще был немного розовым, но этого не происходило. Её шея была обмотана трубкой от капельницы, передавливая так сильно, что свободные участки кожи вздулись и посинели, выделяясь на фоне остальной бледной кожи. Её тело, такое маленькое и хрупкое, было связано этой же прозрачной трубке, с такими же перевязанными руками за спиной и ногами, согнутыми в коленях. И только увидев её лицо, синее и слегка опухшее от удушья, причиненного ей каким-то зверем, а не человеком, Катя больше не могла смотреть. Она рывком бросилась к стене слева и, упав на колени, вырвала на кафельный пол.       Отдаленные голоса звали её по имени, но она не слышала. Перед глазами всё двоилось и единственное, что она видела, так это рвоту, только что вышедшую из неё и серые следы от обуви, которой тут уже успели натоптать несколько милицейских. Её кто-то взял под руку и похлопал по спине, но она этого даже не заметила. Единственное, что стояло у неё перед лицом, так это труп Оли, лежащий посреди палаты. Когда-то оживленной палаты.       Оля умерла. Её убили самым жестоким, бесчеловечным способом. Задушили капельницей которую, возможно, поставили ей перед сном, чтобы она спокойнее спала. Интересно, звала ли девочка Катю? Кричала ли её имя в стенах этой комнаты, в которой она дарила ей вкусные конфеты, лишь бы та не плакала? На её ногах всё еще были те славные босоножки, которые она ей… О боже…       Смирнову снова вырвало, но уже не так сильно, как в первый раз. Наблюдая со стороны, Некрасова сочувственно сморщилась, но не стала снова вмешиваться, вместо этого поднялась с корточек и что-то сказала другому милицейскому, который тут же ушел. С губ Кати протянулась нить вязкой слюны, капая в ту же лужу. Запах желчи на мгновение перебил запах смерти в этой комнате, но от этого ей ни капли не стало легче. Лучше она будет рассматривать каждый сантиметр своей рвоты, нежели чем вновь посмотрит туда. Туда, где лежала маленькая, ни в чем не виноватая девочка.       Подождав некоторое время, Саша всё таки позвала её вновь.       — Кать. — На этот раз Смирнова услышала голос Некрасовой сквозь белый шум, стоящий у неё в ушах. Тело дрожало. — Это… Нашли тут.       Ей протянули сложенную бумажку, запачканную в крови. Та сначала странно посмотрела на неё, но откинув в сторону принципы, всё-таки схватила сверток холодными пальцами и развернула его. Там были нарисованы птицы, разбросанные по всему листку, изображенные двумя легкими линиями, а затем написанное снизу число, кривое, с перевернутой цифрой.       «28.»       Сначала она не поняла, что конкретно значило это число, но после того, как Катя в уме пересчитала всех птичек, она беспомощно всхлипнула.       28 птичек.       28 птичек она насчитала тогда, да?       Смирнова сжала края бумажки, но поняв, что сжимает слишком сильно, тут же разжала, посмотрев на рисунок в последний раз перед тем, как аккуратно сложить его и положить в нагрудной карман. Встав, она еще раз посмотрела в сторону её остывшего тела перед тем, как спросить хриплым, надломленным голосом, словно на грани истерики.       — Во сколько?       — Час назад. — Мгновенно ответила Александра, игнорируя вспышку света от фотоаппарата, который держал один из милицейских, делая фотографию для отчета. — Как только медсестра зашла в палату, чтобы поменять физраствор в капельнице, то увидела её. — Лейтенант сделала глубокий вдох, продолжая. — Сказала, что видела, как она дернулась. Как только подбежала к ней, уже было поздно. Пульса не было. Реанимация оказалась бессмысленной.       Катя, не в состоянии смотреть на измученное тело девочки еще хоть одну секунду тихо и беспомощно ответила.       — Ясно.       И только развернулась, чтобы уйти куда-нибудь, спрятаться или исчезнуть, лишь бы не чувствовать запах смерти и чувство приближающейся истерики, она тут же замерла.       Катя.       — Что? — Смирнова резко развернулась, смотря на присутствующих вопросительным взглядом. Все так же вопросительно посмотрели на неё, словно не понимая, о чем она. — Меня кто-то позвал?       Некрасова ответила.       — Нет… Всё нормально? — Девушка подошла к капитану ближе, удерживаясь от того, чтобы не смотреть на неё слишком жалостливо. — Может… Тебя отвести отдохнуть?       Катя.       Смирнова снова дернулась, но уже отвернувшись спиной к ним, оглядываясь. Лужа желчи справа, грязные следы, фоновый шум специалистов, рассматривающих тело и ветер, дующий из раскрытого окна, поднимающий в воздухе белую тюль. Через него было видно дорогу, крышу больницы и едва выглядывающие опушки елок у дальнего леса. Оттуда и повторился очередной зов.       Иди сюда.       Катя забыла про скорбь, забыла про пустоту внутри. Какая там скорбь, когда на улице всё еще гулял этот… Выродок? Зовет её, словно сумасшедшую. Просит к себе… Ублюдок. Катя убьет его. Она поклялась сама себе, что убьет его. И в этот раз она сделает абсолютно всё, чтобы убить его.       Тело наполнилось невиданной ей ранее яростью, дрожа. Она рвано повернулась к Александре, протягивая руку.       — Дай ключи. — Строго попросила Смирнова, раскрывая ладонь. Некрасовой на секунду показалось, что её зеленые глаза сверкнули изумрудным в этой темноте.       — Но…       — Ключи. — Она перебила, стиснув зубы. Злости, пульсирующей в венах, некуда было деваться, кроме как исходить из её рта в виде грубых просьб. И как только та была исполнена, а блестящие ключи от милицейской машины попали в её ладонь, Катя тут же сжала их и ушла быстрым шагом, расталкивая от себя всех, кто только попадался под руку.       — Катя! Куда ты? — Громко спросила Саша, выходя из палаты, побежав вслед за капитаном. Смирнова проигнорировала её, уже спускаясь по лестнице. — Я с тобой!       — Нет! — Рвано бросила она, пытаясь оторваться от девушки, что всё еще настойчиво догоняла её. Ком стал в горле, словно осколок стекла. — Оставь меня.       Они пронеслись вниз до первого этажа и только тогда Некрасова, тяжело дыша, замедлилась, бросая вслед:       — Если не позвонишь мне через час то я… — Она не успела договорить, увидев, что капитан уже выбежала на улицу, несясь к рабочей машине. Продолжение своих слов она бросила уже в пустоту уставшим шепотом. — Приеду к тебе.       Кате было всё равно. Она слышала, как её кто-то звал. Катя, Катя, Катя-Катя-Катя… Бесконечной трелью звучало у неё в ушах имя, произнесенное противным, хрипящим голосом. Это ли Полина слышала изо дня в день? Катя-Катя-Катя…       Катя.       Сев за руль, Смирнова вдавила педаль в пол и, черкнув шинами по асфальту, поехала на самой высокой скорости, которую только могла выдать эта машина. Но поехала она вовсе не домой. Нет. Она поехала в сторону темного леса, что звал её шепчущим ветром с запахом хвои бесконечным слогом.       Катя.