Дьявольская трель. Том II.

      На следующий день после инцидента Полина вошла в больничную палату тихо, но не в попытке не разбудить, а просто никуда не спеша. В одной руке она держала пакет, наполненный продуктами и личными вещами, в другой — небольшой букет ромашек, которые продавала теплая бабуля в своем дорогом бутике. Всё таки, в феврале не на каждом углу можно купить свежие цветы.       Катя была не в сознании. Её тело содрогалось каждые несколько секунд, а дыхание было неспокойным и быстрым, будто ей снился кошмар. На её красном лбу выступила испарина пота. И Морозова, подойдя к ней, положила на него свою ладонь, прижимая. Тело Смирновой горело от жара, но… Скрипачка ничего не сделала. Она спокойно села рядом и рассмотрела каждую черту когда-то родного ей лица: Нос, переклеенный в пластырях, закрывающие пол лица. Губы, дрожащие от холода вместе с зубами, стучащими друг о друга, втягивающие сквозь себя спертый, душный воздух. Её рука, накрепко перебинтованная и залитая гипсом, лежала на груди, вздымаясь вместе с ней. Тело Кати то ворочалось, то тут же успокаивалось.       Полина аккуратно положила цветы на тумбочку, а пакет поставила на пол. Она оставалась пугающе спокойной, настолько, что казалось, почти безразличной и равнодушной. Но это было не так. Как бы сильно та не обижалась, от вида мучившейся, дрожащей Кати в её груди больно тянуло. Она так любит её, так любит… Но есть ли смысл у этой любви, если в итоге всё, что светловолосая смогла ей подарить, так это обман? Жестокий, пропитанный ядом, обман. Ложь, сочившаяся с губ абсолютно каждый день, каждый момент, когда она спрашивала.       И ради чего?       Полина аккуратно положила руку на щеку любимой, моргая слезы. Голова капитана, горячая и влажная от пота, тут же льнула навстречу касанию, будто та сквозь тяжелый сон чувствовала, кто её трогает. Ей было тяжело. Невероятно тяжело. Морозова видела, как каждая мышца на теле возлюбленной сокращалась судорогой. Стук её ровных, белоснежных зубов друг от друга был едва слышен. Девушка большим пальцем провела по почти незаметным веснушкам у неё под глазом.       — Зачем? — Прошептала Морозова, зная, что никто ей не ответит. Ей так долго врали, вытирали об неё ноги, пользуясь тем, что она была слишком мягкой, чтобы настоять. И теперь, когда она узнала всю правду от другого человека, на душе было отвратительно. Как ей дальше быть с Катей, если между ними нет доверия? Как жить дальше с той мыслью, что человек, с которым ты провел половину своей жизни просто… Обманул тебя? Клялся. Обещал. Успокаивал. И ты даже и представить не мог, что всё это было ложью.       Ожидаемая тишина вместо ответа не сделала Полине не лучше и не хуже. Она горько усмехнулась, не понимая, что ей делать. Она и правда не знала, что ей делать. Все её планы, мечты, надежды на будущее, всё… Пошатнулось. Стало отвратительно пустым.       Полина невероятно любила Катю, и верила, что Катя безумно любила её. Она знала, что Смирнова всю свою жизнь посвятила ей, начиная от поступления в милицейский вуз и заканчивая переломом, полученным в ходе борьбы с монстром, всё ради того, чтобы убить его и облегчить жизнь любимой. Катя любила Полину так сильно, что готова была умереть за неё сто двадцать пять тысяч раз абсолютно разными способами. Катя любила её так сильно, что на её фоне забывала про саму себя.       Но нужна ли Полине такая любовь?       Она слегка пригладила чужую щеку, а затем отстранила руку, наблюдая, как светлые брови нахмурились, а глаза зажмурились в приступе боли. Её тело, такое вымотанное и уставшее, пропитало все смятые простыни своим потом.       Морозова пока что оставила свой немой вопрос без ответа.       На следующий день она точно также, в то же время пришла к Смирновой в палату, которая всё также лежала без сознания. В этот раз рядом с её койкой сидела поникшая Некрасова, которая не сразу обратила внимание на то, что кто-то пришел. Ромашки, оставленные Полиной вчера, теперь аккуратно стояли в вазе, распуская лепестки еще сильнее.       — Как она? — Тихо спросила Морозова, проходя дальше в комнату. Февральское солнце, неспособное согреть, ярко освещало белое помещение. Александра шмыгнула носом, но не от плача, а затем также тихо дала ответ.       — Как и вчера.       Ненадолго палата погрузилась в тишину. В этот раз рядом с Катей стояло еще две капельницы, проведенные в здоровую руку. Из-за того, что кожа была слегка покрасневшей, врачи не смогли воткнуть иглу в сгиб локтя, так что сделали это на её тыльной стороне ладони. Морозова поджала губы, отводя взгляд, не в силах смотреть на возлюбленную то ли от чувства боли за неё, то ли из-за обиды, которая вцепилась острыми зубами и никак не отпускала.       — Спасибо тебе. — Сказала темноволосая лейтенанту, которая удивленно подняла голову. Её карие глаза смотрели прямо в голубые омуты, которые в свою очередь были направлены в никуда, куда-то сквозь стену. — За то, что рассказала.       Саша тяжело вздохнула, сцепляя обветренные руки в замок. Раствор с капельницы быстро капал в трубу, работая для девушек как некие часы, хоть и беззвучные. Окно здесь так и никто не открыл со вчерашнего дня, и Полина не стала этого делать. Где-то там чирикали воробьи.       — Кто ты для Кати? — Решив не отвечать на благодарность девушки, Некрасова спросила в лоб.       Морозова постояла несколько секунд, думая лишь о пустоте, заполнившей её разум в этот момент, а затем покачала головой, отводя взгляд. Катя дернулась под одеялом, громко втягивая воздух сквозь стучащие друг об друга зубы, жест, который скрипачка видела слишком часто, находясь здесь.       — Я не знаю… — Ответ прозвучал также тихо, как и всё сказанное до этого. Но в этот раз слова, произнесенные ею, были будто немым вопросом то ли к себе, то ли к Некрасовой, а то ли к Смирновой, которая вроде перестала воротиться.       Саша открыла рот в немом вопросе, но решила промолчать. Из какого-то пакета, лежащего у её ног, она достала что-то странное.       — Возьми. — Лейтенант протянула сжатую в руке игрушку, ту самую, которая появилась на месте тела убитого монстра, зарубленного её собственными руками. — Эту игрушку Катя дарила Оле и… Она очень любила его. — Девушка замолчала как-то резко, будто не зная, что сказать, но всё же продолжила. — Думаю, она должна быть у тебя.       Полина вздернула бровями, но отвергать игрушку не стала, вместо этого подойдя и забирая её. Мягкая ткань тут же прогладилась под её ладонями. Две пуговки, одна голубого цвета, чуть меньше, чем другая черная, смотрели на неё безжизненным взглядом. Она слегка сжала плюшевое тельце, думая, что когда-то его держала маленькая девочка, радуясь скромному подарку.       И когда Морозова вернулась в пустую квартиру, освещенную только светом от оранжевого солнца, ушедшим в ранний закат, она положила зайца на пустую половину кровати, постельное белье на которой было заправлено еще несколько дней назад, но его так и никто не смял. Никто. Теперь она уж точно была одна. Но от этого она чувствовала себя… Никак.       Полина легла и, чуть поерзав, расположилась на боку, прямо лицом к окну и зайцу, сидящему на половине Кати. Было слишком рано для сна, но и поздно для бодрствования. Было слишком рано для печали, но поздно для надежды. Всё, что было у неё в голове, так это образ игрушки перед ней, которая никуда не делась, издевательски глядя на неё своими пуговками. Голова была абсолютно пустой. Это было… Странно.       Скрипачка представила, как Катя оказалась на месте зайчика, глядя на неё своими изумрудными глазами, с рукой под щекой и легкой, ненавязчивой улыбкой на губах. Через несколько секунд Полина отвернулась, расположившись на другом боку, смотря в этот раз уже на дверь в их спальню, широко раскрытую. Усталость накрыла её, и она уснула, так ничего и не сделав.       Ей ничего не снилось.       Проснулась она очень рано, в часов пять утра. На улице было очень темно а окно, по привычке открытое по приходу домой, было всё также открытым. Обычно Катя закрывала его, но её не было рядом. Был только заяц. И его глаза пуговки. И его лапки. И плюшевые ушки.       Девушка бросила сонный взгляд на игрушку за собой, а затем попыталась найти настоящего зайца в темноте комнаты. Он всегда появлялся в таких ситуациях. Он везде ждал её. Он, обычно, мог находиться в тени угла или за открытой дверкой шкафа. Он мог стоять за темной шторой, закрывающей окно или лежать под кроватью, выдавая себя длинными ушами, раскинувшимися на холодном полу. И Морозова всегда могла ощущать его, могла чувствовать, куда именно ей не нужно смотреть, чтобы не наткнуться на него.       Но с того самого дня, как его череп раскололся под ржавым острием топора, сжатого в её руках, она больше не видела его. Не чувствовала.       Полина смотрела во все темные углы их квартиры, открывала все шкафы и шторы в странной надежде наткнуться на монстра, ставшим неотъемлемой частью её жизни. Она ползала на коленях, залезая под диван и стукалась головой об столешницу, когда проверяла щели на полу кухни. Его нигде не было. Он исчез. Умер.       Теперь она точно была одна.       Морозова снова бросила взгляд в те же места, в которые смотрела до и, ничего не увидев, скучающе вздохнула. Полностью полная и нетронутая баночка с пилюлями стояла на её комоде, и рука девушки по привычке потянулась за ней, но тут же отдернулась. Теперь в таблетках больше не было необходимости. Это было так странно и… Необычно.       На третий день она вернулась в больницу уже с пустыми руками, всё в таком же немом молчании. Сегодня Некрасовой не было. Была только Катя, лежащая под тонким, белоснежным одеялом. На вид ей стало немного лучше, но, по словам медсестры, в сознание она еще не приходила.       — Только кричала ночью во сне, у неё резко вскочила температура. — Подытожила девушка в белом халате, вводя иглу в исколотую Катину руку, уже начавшуюся покрываться мелкими синяками с неприятными подтёками. — Дергалась так сильно, что иглы от капельниц все оторвала.       Полина пригладила влажные светлые волосы возлюбленной за ухо, задерживая пальцы на её щеке, горячей, но не настолько, как вчера. Голова качнулась в сторону.       — А что кричала?       — Звала кого-то в бреду. Меня не было на смене ночью, не могу сказать точно, но… — Медсестра притихла, замерев с задумчивости, а затем продолжила, доставая пластыри. — Пациент из соседней палаты говорит, что та кричала «Полина».       Морозова не ответила. Наклонилась чуть ближе к лицу светловолосой, которое в этот раз не хмурилось в агонии, а находилось в более менее умиротворенном состоянии. Дыхание стало чуть спокойным, но не теряло прежней хрипоты. Хотелось поцеловать, обнять, дать понять, что та рядом, но…       — Извините, мне нужно поменять пластырь на её носу. — Вежливо прервала ход мыслей Полины девушка, подходя ближе к Смирновой. Её руки, обтянутые синими медицинскими перчатками, держали в руке новый бинт.       Полина отступила, неотрывно смотря, как слой за слоем старый пластырь убирали с горячего лица возлюбленной, всё больше и больше обнажая опухший, синий нос. Он выглядел невероятно болезненно и… Ужасно. Катя выглядела с ним ужасно больно. И Морозовой невольно стало больно вместе с ней, будто ей уже сломали нос среди опушек сосен, издевательски склоняющимися над ней.       Опухший, фиолетовый участок кожи на лице пианистки стали обмакивать мазью, чтобы затем прижать туда вату и приклеить новый пластырь, фиксирующий повязку. Бедная Смирнова даже не могла дышать из-за этого носом, всё еще втягивая кислород сквозь сжатые зубы, но в этот раз не стучащие от озноба. Полина была рада хотя-бы этому.       Морозова всё еще не могла понять, какие чувства испытывала, глядя на Смирнову. Её светлые ресницы подрагивали на свету, отбрасывая небольшую тень на лицо. Её рот, слегка приоткрытый, показывал ряд зубов. Переломанная рука всё также лежала на груди, неподвижно вздымаясь. Всё было тем же самым, что и вчера. Что и позавчера.       Она просидела так весь день. Время пролетело незаметно.       Скрипачка взяла в ладонь бутылку и, пальцами аккуратно обхватив чужой подбородок, прислонила горлышко к бледным губам и стала аккуратно вливать воду той в рот. Горло пианистки сдавило от спазма, как только та сделала глоток. Громкий кашель заполонил комнату. Глаза, до этого закрытые, на секунду раскрылись, смотря в потолок, закатываясь от хрипа и вновь закрываясь. Вода была необходима, но... Было видно, что Кате больно её глотать. И только спустя несколько неуклюжих попыток напоить свою возлюбленную, Полина наконец-то остановилась, споив только пол бутылки.       Катенька. Её Катенька, обычно такая сильная и активная, вечно куда-то бегущая... Лежала перед ней абсолютно беспомощная. Та смелость и храбрость, воспитанная в ней милицией, пропала еще в тот момент, когда она смотрела, как монстра, которого она мечтала убить и шла к этому всю свою жизнь, убила Полина. Полина, которая обычно ждала Смирнову в квартире, давясь одиночеством. Полина, которая ничего не могла сделать, перед этим не выпив таблетки. Полина, которая обычно была беспомощной. Но теперь они поменялись местами.       Легче ей от этого? Нет. Вовсе нет. Видеть любимую в таком состоянии ей было ужасно больно, но... Было не так больно, как тогда, когда она просыпалась утром, смотрела на пустую постель и, ожидая весь день, понимала, что возлюбленная с каждым днем приходила всё позже и позже. Но виновата ли она в этом? Полина не могла заставить себя... Страдать. Она пыталась плакать, пыталась грустить, но всё, что у неё выходило, так это завязывание самой себе чувство скорби. Она любила её, очень любила, но... Это было так странно. Она не знала, что думать. Не знала, что чувствовать. И в этот раз решила не заставлять себя страдать, а подождать. Дождаться, пока решение не придет к ней через несколько дней раздумий.       Не в силах больше выносить вида любимой, она ушла. Дорога до дома была как всегда темной, уже прохладной от февральского вечера, хотя было уже не так холодно. Снег, выпавший еще тогда, уже растаял, оставляя после себя лишь замершие лужи, слякотную грязь и иней, покрывавший всевозможные поверхности. Правда, из-за только что ушедшего солнца, мало что можно было разглядеть. Но её это не волновало.       Уже находясь дома, она сначала приняла душ. Мягкая мочалка белого цвета, из-за которого не было видно количество пены на ней, мягко прошлась по рукам скрипачки. Хотя, если честно, перед тем, как выполнить этот жест, девушка еще десять минут стояла под струями теплой воды, от который к потолку комнату поднимался влажный пар. Её длинные, темные волосы неаккуратной черной паутиной обволакивали её плечи и спину, до самых концов лопаток. Казалось, от контакта с водой Полина должна была взбодриться, но... Почему ей так хотелось спать?       После этой мысли она переключила поток воды из душевой насадки на кран, перед этим закрыв слив черной пробкой. Белая, чуть отдающая желтым цветом лишь по краям, ванна, очень медленно начала наполняться. С неожиданно громким влажным звуком тело девушки приняло лежачее положение. Кожа ног скрипнула о белоснежно дно. Желтоватый свет от лампочки слепил глаза. Зеркало давно запотело. Баночки с шампунями и другими ванными жидкостями стояли на полочке, аккуратно закрепленную к стене присосками.       Полина вдохнула, накрыв лицо руками. Впервые за долго время ей хотелось, чтобы он вернулся. Ведь когда он был рядом, то значит, рано или поздно рядом появлялась Катя. Катя, без которой она не могла представить свою жизнь, теперь... Не здесь. И Морозова живет дальше. Она не ждет, что кто-то придет к ней. Она не боится, что ударит любимую в живот, спутав ту с монстром. Она не проводит всё свое свободное время без неё в ожидании её прихода.       Но что ей делать без неё? Что делать теперь, когда всё время она могла посвятить не отношениям, а... Себе?       Та не знала. И не хочет знать. Казалось, еще с самых школьных лет она не существовала отдельно без Смирновой, только с ней. А когда её не было рядом, скрипачка была с зверем. Но теперь не были ни зверя, ни Кати. Только она.       Очнулась Полина тогда, когда ванна заполнилась почти до краев. Она спохватилась и резко дернулась, чтобы выключить кран, от чего вода всплеском вылилась на пол, намачивая его. Сквозь прозрачную прядь она могла разглядеть свое размытое тело. Бледное и худое. В глубоких ключицах скопилось немного воды. Как же она хочет просто... Исчезнуть. Оставить все эти мысли ненадолго в стороне и просто... Отключиться. Тяжелые веки наконец закрылись и она незаметно для себя уснула, облокотившись головой об белый край. Единственный звук, сопровождавшим её во сне, было тихое капание воды из под крана. Кап кап. Кап.       Девушка проспала где-то три часа. К этому времени вода в ванне стала неприятно прохладной. Тело, тяжелое и дрожащее от холода, вышло из ванны. Сморщенная от влаги ладонь протерла остатки конденсата с зеркала, прочищая обзор. В очищенном куске отражения она увидела свое усталое, вымазанное лицо. Мешки под глазами, казалось, стали еще больше, чем обычно, хотя учитывая обстоятельства, должны были пропасть. Её обнаженная грудь вздымалась в такт тихому дыханию. Она отвела взгляд. Ей было противно от того, как же жалко она выглядела. Неужели она была такой всегда?       Босые ноги Полина уже не чувствовала от холода. Перед тем, как уйти, она даже не закуталась в полотенце, уходя в спальню и ложась под одеяло голым, влажным телом. Свет фонарного столба из окна и игрушечный заяц, всё также сидевший около подушки на другой половине кровати, мозолили глаза. Она попыталась снова уснуть, но вместо этого представила, как теплые руки возлюбленной обнимают её сзади, прижимая к себе, шепча что-то сладкое горячим шепотом ей в ухо. Дыхание сперло. Колени по привычке свелись и сжались друг в друга. Губы сжались в кривую линию, но сердце, застучавшее быстрее, чем обычно, контролировать она не могла. Морозова попыталась отмахнуться, но рука предательски скользнула вниз.       На следующий день она пришла позже обычного. Катя была почти в норме, но еще не приходила в сознание. Её дыхание стало умиротворенным, температура стала приемлемой. Едва слышимый хрип было единственным, что напоминало Морозовой о том, что пережила возлюбленная.       Темноволосая подошла ближе. В этот раз в руке она сжимала плюшевого зайчика, который никак не давал ей покоя прошлой ночью. Она аккуратно посадила игрушку на край комода, стоящего возле койки. Теперь его голубо-черные глаза будут смотреть только на светловолосую. Интересно, удивится ли Катя, если первое, что она увидит как очнется, так это две пуговки, глядящие ей в душу? Полине было бы интересно узнать, но та знала, что не сможет. Больше нет.       Катя.       Её имя звучало на языке по родимому приятно. Катя. Катя. Полина беззвучно произносила это имя, стукая языком по небу для буквы "т". Катя была рядом. Наконец-то была рядом. Лежала на койке, не в силах подвигаться, погруженная в глубокий сон. Мысль о том, что Смирнова может быть рядом с Полиной только таким образом, опустившись до такого состояния, обжигала. Но в этот раз не Катя была рядом, а Морозова. Именно она приходила сюда. Каждый день после того дня она навещала её, несмотря на пустую голову и ломоту в теле. Значит, теперь всё в её руках?       Полина встала. Посмотрела на светловолосую сверху, рассматривая каждую морщинку на её лице. Нос всё еще был заклеен пластырем, зато повязку на руке поменяли. оказывается, у той был открытый перелом. Но это было... Не важно, к сожалению. К сожалению...       Перед тем, как уйти, девушка бросила на возлюбленную последний взгляд. Утреннее солнце светило с окна прямо на её белоснежную койку. Лучи, просачиваясь сквозь прозрачный пакет капельницы, попадали солнечным пятном прямо на мордашку игрушки. Это было забавно. Так она хотела бы думать. Темноволосая уверена, что Катя, увидев эту картину, пошутила бы про солнечного зайчика.       Морозова ушла, хотя с того момента, как она пришла сюда, прошло около десяти минут. Девушка спустилась на первый этаж в главный холл и отворила двери. бежевое пальто взмыло от легкого зимнего ветра. Впервые за все эти дни она оказалась на улице не поздно вечером, а рано утром.       Она вздохнула морозный воздух полными легкими и, чуть постояв, начала идти. Где-то в далекие она слышала вскрики детей, которые играли в снежки, слепленные из грязного, подтаявшего снега. Немалый поток прохожих оживил улицу, обычно пустующую с заката солнца. Только сейчас Полина поняла, как давно до этих дней она не выходила на улицу вот так. Без причины. Одна.       Она оглянулась. Две девочки, возраста лет тринадцать, бежали по растаявшей луже, разбрызгивая грязь на её пальто, украшая его в темную крапинку. Полина даже не обратила на этой внимание. всё, что та видела, так это улыбки на их детских лицах. Прямо позади них бежал мальчик их возраста, размахивая школьным портфелем из стороны в сторону. Через несколько метров он, поскользнувшись, упал, пачкая куртку. Только Морозова хотела сорваться с места и помочь ему, как тот сам встал и, отряхнув брюки, побежал дальше.       Деревья, всё еще голые, выглядели уже больше по весеннему, чем по зимнему. Капли воды падали сверху, создавая симфонию звуков с крыш всех домов поблизости. Автобус с номером 75 проехал мимо, а в его окне можно было увидеть стоящую толпу, которая спешила на работу. Через несколько метров, через дорогу, стояла детская площадка. На лавочке возле горки сидели мужчина и женщина, покачивая две коляски, болтая о чем-то своем. Через мгновение женщина отошла в сторону и, достав сигарету из пачки, затянулась, оглядываясь на малыша, проверяя, не идет ли дым на него. Мужчина махнул той рукой, показывая что, мол, всё в порядке.       Полина грустно улыбнулась, почувствовав себя частью этой рутины. То, что она видела, происходило абсолютно каждый день, а вгляделась та только сейчас. И ей хотелось и дальше быть частью этого. Отдельной частью. Жить своей жизнью.       Скрипачка невольно вспомнила тот вопрос, который задала себе в первый день после инцидента. Тогда Морозова оставила его без ответа. Но сейчас ответ неосознанно вспыхнул у неё в голове сам.       Нет.       На следующий день Полина не пришла в больницу.

Всё, что останется и ты не кричи Тебя не касается со стороны И всё, что останется Не я рядом с тобой