Дьявольская трель. Том II.

      — Полин, пожалуйста… Давай поговорим…       Сердце упало в пятки. Время вокруг Морозовой замедлилось, а остальной мир размылся, оставляя только Смирнову, стоящую перед ней, такую измученную и сломанную. Её еле стоящее на ногах тело сделало еще один шаг, и Полина сделала повторный шаг назад. Шок сделал темноволосую немой, пока она, с широко раскрытыми глазами, не спросила.       — Почему ты здесь? И где мама?..       Катя чуть ли не взвыла, мотая головой и делая еще один небольшой шаг навстречу к ней, наблюдая, как возлюбленная сделала такой же шаг назад.       — Нет… Это не важно, просто… — Светловолосая выпрямилась, запуская руку в волосы, взъерошивая их, сжимая у самых корней. — Давай поговорим, прошу…       Полина могла увидеть каждую детальку в её образе, и это было пугающе. То, что она замечала абсолютно все изменения в ней. Она увидела, сколько заусенцев появилось на её дрожащих от волнения пальцах, ногти на которых все были искусаны чуть ли не до «мяса». Она увидела, как несколько микро морщин вылезло под её глазами, на щеках и лбу. Видела, как сжались её пальцы ног в черных капронах, которые были видны только до щиколотки, всё остальное занимало длинная, серая юбка.       — О чем? — Всё также шокировано спросила Морозова, всё еще не понимая, как себя вести. Она не была к этому готова. Не была готова увидеть её, не была готова начать этот разговор, если вообще был смысл начинать. В горле пересохло.       Смирнова почувствовала, как все слова, которые она так хотела ей сказать, которые прокручивала у себя в голове и мысленно репетировала, просто… Исчезли, оставляя после себя лишь образ напуганной Полины, которая явно не хотела идти к ней навстречу, в буквальном смысле отступая назад.       — Обо всём, что случилось… — Катя легко взмахнула здоровой рукой, пытаясь подобрать слова. Ворот водолазки словно сдавил её шею, хотя тот даже её не обтягивал. — О деле, о тебе. — Она замолчала, поджимая губы. — О нас…       Полина, казалось, подсознательно ждала этого. От того, что Катя пришла к ней, ей стало легче, и она не могла врать себе, отрицая это. Но в её голове за последние почти три недели разлуки сложился точный, но очень режущий душу пазл, словно состоящий из острых осколков стекла — это вряд-ли что-то изменит.       В голове словно щелкнуло. Вся обида, горечь и злость на возлюбленную, которую она накопила за всё это время, в миг всплыла наружу. Легкие словно наполнились этим обжигающим ядом, не давая нормально выдохнуть, при этом не вытолкнув из себя хотя бы каплю противного негатива. Глаза заблестели.       — И что? И что?! — Взорвалась девушка, ударяясь в Смирнову своим озлобленным взглядом. Каждая мышца в её теле напряглась, не в силах сдержать эту боль, которую хранила в себе Полина. — Что это поменяет? Ничего!       От громкого голоса Морозовой Катя вжала голову в плечи, жалобно корчась. Было видно, как щеки темноволосой заблестели от только что скатившихся по ним слёз, создавая влажные полосы. Её тело нападающе наклонилось вперед. Рот замер в оскале.       — Я… — Попыталась что-то сказать Смирнова, но ей этого не дали.       — Что ты? Да нет, я знаю «что ты»! — Теперь уже Полина начала делать шаги к Кате, которая, в свою очередь, начала также отступать. Запах хвои перебил аромат тепла, уюта и выпечки. — Ты обманула меня. Я ждала тебя каждый день. Я думала, что схожу с ума, что мешаю тебе жить, что я просто балласт… А ты врала мне, глядя прямо в глаза. — Голос затихал с каждым словом, спускаясь до искаженного всхлипа. — А я, как дура, верила каждому твоему слову. И знаешь почему?       Смирнова стояла на месте, боясь сделать лишнего движения или вздоха, чтобы не разозлить возлюбленную, смотрящую на неё своими темно-синими глазами еще больше. Кадык под воротом водолазки дернулся.       — Потому что я люблю тебя! — Морозова воскликнула эту фразу будто из последних сил, чуть ли не тыкая в девушку пальцем, а затем словно сдалась, хотя никакого боя даже не было. Темные бровки нахмурились. — А если ты позволила себе врать мне, то… — Голос предательски задрожал, словно девушка раздумывала, говорить ли следующую фразу или нет. Но простояв пару секунд, всё же сказала. — Я тогда не могу…       Катя замерла, ожидая, пока девушка договорит, но та отвернулась, тыльной стороной ладони вытирая свои мокрые щеки. Её худые плечи задрожали, что было видно даже сквозь белую блузку.       — Тогда ты не можешь?.. — Тихо уточнила светловолосая, понимая, что без этого не получит ответа.       — Тогда я не могу быть с тобой, Кать. — Впервые произнесла её имя Полина, подавленно и отстраненно, всё еще отвернутая, как было ранее. Вся злость темноволосой пропала, оставляя только обиду. Обиду, которая была хуже ненависти.       Нет…       — Скажи мне это, глядя в глаза. — Потребовала мягко Катя, чувствуя, как очередные капли слез скатились к потресканным губам, неприятно пощипывая кожу. — Скажи мне, что не хочешь быть со мной, и я…       — В том то и дело! — Она воскликнула, взмахивая руками. Красная и заплаканная та повернулась к ней, качая головой. — Я хочу быть с тобой, но… Не могу. — Девушка всхлипнула, отводя взгляд. — Не после этого…       Катя потянула к ней руку, чтобы приобнять за плечо, успокоить, прижать к себе. Но тело напротив отстранилось. Руки темноволосой сами себя обняли, если не сжали до боли.       — Не трогай меня.       — Поль…       — Не называй меня так! Почему ты подумала, что можешь прийти сюда после… Всей своей лжи с надеждой на разговор? Ты не можешь… Так…       — Я люблю тебя. — Со слезами в глазах сказала Смирнова, всё-таки поймав одну из рук возлюбленной в свою здоровую, сжимая, но тут же отпуская, видя боль возлюбленной от её повторной попытки без разрешения. — Мне очень жаль, правда очень жаль… Я не могу без тебя… Каждый день, который я провела одна в нашей квартире, просто убивал меня изнутри…       — И мне было плохо, Кать. Меня тоже это убивало и убивает прямо сейчас. — Полина всё же вырвала руки. — И я чувствую, что жить без тебя не могу, но в этом вся проблема. — Она сделала шаг навстречу, смотря на заплаканную Смирнову, смотрящую на неё с надеждой, невыносимой и разъедающей. — Мы зависим друг от друга. И это ненормально.       Тишина.       — И я узнала правду не от тебя, а от чужого человека, Кать. — Закончила Морозова, мотая головой. — Ты понимаешь, как это унизительно?       — Да. Я понимаю. — Катя подтвердила её слова, осознавая, что сейчас именно тот момент, когда сдаваться нельзя. Либо она сейчас что-то скажет, либо лишится человека, что стал для неё целым миром. — И мне жаль, что я врала тебе. Врала каждый гребанный день, глядя в глаза. Я поступила ужасно и отвратительно. — Во взгляде появились умоляющие нотки. — И мне жаль, что в тот день, когда ты умоляла меня всё рассказать, я просто сбежала. Я повела себя ужасно. Но…       Смирнова опустила голову и затихла, подбирая слова. Полина тоже замолкла, впервые за всё время внимательно слушая речь, которая указывала на всё самое больное. Атмосфера в комнате изменилась.       — Но я боялась, вот и всё. Я думала, что если ты узнаешь, то не позволишь мне убить монстра, не позволишь помочь тебе. — Катя продолжила, подняв голову. В глазах, среди моря раскаяния, блеснула уверенность, словно золотая монетка. — А я мечтала о том, чтобы ты больше не видела его, и была готова на всё, лишь бы тебе стало легче…       Полина открыла рот, чтобы возразить, но Смирнова мягко её перебила. Перебинтованная рука покачнулась на её груди.       — Но я не посоветовалась перед этим с тобой. Не спросила, как будет лучше для тебя. — Тишина. Катя сделала шаг к Морозовой, и та впервые не отступила. — А должна была. И в этом только моя вина. Прошу, я не требую моментального прощения. Просто… Не хочу оставлять всё вот так, даже не поговорив.       Тишина. Морозова молчала, раздумывая. Вот она, Катя, стоящая перед ней в слезах и умоляющая о том, чтобы её выслушали. Но… Было ли это тем, в чем она нуждалась? Нужно ли было ей это?       — Я не могу сразу вернуться домой и сделать вид, что ничего не было.       — И не нужно, Полин, правда… Если ты считаешь, что… — Катя чуть не подавилась словами, которые хотела произнести, но с трудом продолжила. — Если… Ты считаешь, что нам нужно… Расстаться, то… Я приму это. Я не хочу держать тебя силой, понимаешь? — Смирнова пошатнулась. Ноги горели от жара бинтов, которыми были обмотаны, и от боли из-за долгого стояния. Полина не упустила это из виду. — Но если ты не против попытаться справиться с этим вместе, то я сделаю всё для этого.       — Я не готова к этому сейчас…       — Давай встретимся, как будешь готова, хорошо?       Морозова сложила руки на груди и, словно погрузившись в свои мысли, выдала.       — Но я не могу обещать, что буду готова.       — Тогда… Тогда я… — Кате сдавило горло. Она опустила взгляд, рассматривая половицы под болящими ногами. — Тогда я оставлю тебя в покое.       Полина поджала губы. Обида всё еще душила её, придавливала горло к позвоночнику, но… Нет. Ей нужно подумать. Нужно побыть одной. Даже если она не видела Катю слишком долго и соскучилась по ней, что она осознала только сейчас, ей нужно было время. Морозова не могла так быстро решить, чего в итоге она хочет: отпустить и постараться жить дальше, живя свою жизнь, или же попытаться решить всё с Катей, продолжая свою жизнь уже с ней? Кажется, ответ лежит прямо на блюдечке, ожидая, пока его примут, но… Было много нюансов. Точно ли она готова? Не будут ли они друг от друга зависимы? Сможет ли она доверять ей? Или проще оставить всё позади?       — Мне нужно время. Встретимся через неделю в том парке, ладно?       В глазах Смирновой появилась надежда. Уголки губ на миг дернулись, но тут же опустились, как только Полина продолжила.       — Но я не обещаю, что приду. Если не приду, то…       — Значит это конец, я поняла. — Прервала Морозову Катя, чтобы не слышать эти разрывающие сердце слова из её уст. — Тогда… Буду ждать тебя там?       Тишина. Смирнова приняла это, обходя Полину, чтобы пройти к шкафу. Сняв пальто с крючка, она небрежно накинула его одной рукой на плечи, делая всё возможное, учитывая, что другая рука висела у неё на шее. Полина обернулась, наблюдая, как светловолосая пытается одеться, и незаметно дернулась в её сторону, чтобы помочь, но в конце концов ничего не сделала.       Перед тем, как Катя ушла, Полина остановила её.       — Кать?       Капитан обернулась, стоя в проеме открытой двери, вопросительно смотря на темноволосую.       — Что с твоими ногами?       Ох.       — Да… Обморожение. Ничего страшного.       Брови Морозовой обеспокоено дернулись, а на языке прокрутилось предложение о том, чтобы девушка осталась и отдохнула, пока боль не пройдет, ведь та видела, как у той тряслись колени.       Но всё, что она сделала, лишь отвернулась и тихо проговорила.       — Ясно…       И только через несколько секунд после этого входная дверь захлопнулась.

***

      Следующую неделю Катя проведет, казалось, в немом ожидании. Каждый день до и после проходил однотипно: она вставала, чистила зубы и принимала душ. Потом шла на кухню, чтобы приготовить что-то из того, что осталось. Затем девушка снова могла проверить одну и ту же денежную заначку, в надежде, что там окажется на рубль больше, но каждый раз там оставалась одна и та же сумма, которой хватит максимум на месяц одному человеку. И это она так собиралась возвращать Полину? Зачем девушке возвращаться к той, кто не сможет обеспечить их совместную жизнь?       И Смирнова стала искать работу. В милицию её не возьмут еще полгода, да и вряд ли она бы туда вернулась. Так что… На следующий день, после разговора с Полиной, она пошла в участок.       — Я хочу уволиться. — Первое, что сказала она, зайдя в кабинет к подполковнику. Мужчина отстранил ото рта кружку дымящегося кофе, удивленно уставившись на пришедшую девушку. Её рука всё еще была перебинтована, но синяк на носу проходил с каждым днем всё больше.       — Смирнова, тебя здесь еще полгода быть не должно, что ты…       — Я говорю, что хочу уволиться. — Повторила она, но не твердо и не грубо, а как-то печально. Впервые она находилась в этом кабинете без своей привычной формы и строгого пальто. На ней была черная кожанка, что смотрелось очень… Неуместно в её образе. Она чего-то такого не носила уже года три.       Подполковник поднял бровь, прокашлялся и спросил, смотря то ли с издевкой, то ли с забавой.       — Зачем?       Кажется, словно Катя была готова к этому вопросу, но как только он прозвучал, она замерла. Казалось, с самого начала, когда она поступила в вуз милиции, ей следовало самой себе задать этот вопрос: зачем? Ответ тогда был бы очевиден: для того, чтобы сделать жизнь Полины легче, для того, чтобы найти монстра, который оставил им ужасные травмы. Полина. Полина-Полина-Полина. Во всех возможных ответах была бы Полина. Но не было бы Кати. Она училась в вузе не для себя, проходила практику не ради себя, работала не ради себя. Это всё было ради Полины.       Но чего хотела она сама?       — Я добилась того, ради чего пришла. Дело раскрыто. — Смирнова начала, подходя ближе к столу и садясь в кресло рядом, снимая с себя шарф. — Какой смысл мне дальше работать там, где я сама изначально никогда не хотела оказаться?       Повисла тишина. Мужчина поставил кружку на стол и с характерным для этого действия звуком причесал свою седую щетину. Солнце за окном светило на его спину, отбрасывая тень на пол.       — И ты находилась здесь почти 9 лет только ради этого дела?       Катя медленно кивнула.       — И тебе так не хочется и дальше спасать людей? — Всё еще пытался надавить на совесть подполковник.       Смирнова промолчала. Она посмотрела на свою раскрытую ладонь, на каждую царапину и мозоль, что осталась от куска палки в том лесу. Затем с уверенностью ответила.       — Меня бы кто спас тогда, подполковник.       Мужчина хмыкнул, но дальше спорить не стал, хотя было видно, что он хотел противостоять девушке и сказать что-то еще. Но увидев эту печаль и уверенность в её взгляде, то понял, что ту никак не переубедить.       — Ты в любом случае была хорошим капитаном, Катя. — Обратился он к ней неформально, доставая несколько документов из стола. Положив ручку ближе к девушке, он сунул ей бумагу в руки.       «Рапорт об увольнении»       — Звание за тобой закрепится, так что ты можешь вернуться в любой момент. — Подполковник встал с кресла, подходя к шкафчикам с толстыми папками. — Это я так, на всякий случай.       Смирнова, оперевшись здоровой рукой на стол, стала заполнять бумажку, попутно поглядывая боковым зрением на мужчину, который достал два завернутых дела из полки. Одно было свежим и знакомым, другое более потрепанное и… Тоже знакомое.       Катя положила ручку и посмотрела на протянутые к ней папки.       — Забери с собой. — Сказал он, положив папки поверх ручки, которой девушка только что подписала документ. — Это твое. По праву.       Светловолосая одной рукой взяла свежую папку, раскрывая. Внутри были отчеты, её и Некрасовой, записи и приложенные к ним фотографии. Конечно, там присутствовали заметки криминалистов, но перелистав на последние страницы, можно было видеть только почерк её коллеги.       «Дело раскрыто. Убийцей, который совершил все 27 убийств за последние 15 лет в ближайших лесах, оказался гражданин Антон Петров, тело которого нашли в одном из лесов. В ночь понедельника, мужчина совершил покушение на Екатерину Смирнову, а после скончался от полученных травм, которые были нанесены ему с целью самозащиты. Анализ показал, что его кровь была также на всех предыдущих жертвах, как и его ДНК. По недавним отчетам было установлено, что он сбегал из нескольких психиатрических больниц, а также был лишен родительских прав в связи с…»       Девушка не стала дальше читать, так как не чувствовала того удовлетворения, которого ожидала. В душе была глубокая пустота. Всё это дело уже было бессмысленным для неё и Полины. Вместо этого та открыла другую папку на первой странице.       «Дело Полины Морозовой. Пишет следователь Александр Юрько.»       Дальше она тоже читать не стала, так как наизусть знала, что там. Её взгляд перешел на мужчину, смотрящего на неё в немом ожидании.       — Это ведь вы расследовали, товарищ Юрько. — Катя закрыла папку, и одним пальцем отодвинула её на другой край стола. — Зачем оно мне?       Александр поднял уголки губ, по теплому смотря на девушку. Ответа не последовало.       — Если надумаешь вернуться, Смирнова, я приму тебя. — Он прошел мимо, открывая дверь, хватая с вешалки свое черное пальто, словно доставая сигарету и зажимая её губами. — И не забудь попрощаться с Некрасовой.       Дверь закрылась.       

***

      — Саш… — Позвала Катя, подходя к рабочему столу девушки, который отделялся от других таких же столов всего лишь деревянными перегородками, на которых, с помощью кнопок, были прикреплены разные бумаги, включая фотографии и какие-то заметки в виде приклеенных стикеров. — Привет?       Некрасова подняла голову, смотря на бывшего капитана красными глазами и большими мешками под ними. Было заметно, как она устала, заполняя бумаги по закрытому делу, с чем ей, по идее, должна была помогать светловолосая, но…       — Смирнова? — Она, словно не поверив, потерла глаза, но убедившись, что это не глюк после суток без нормального сна, она обиженно бросила. — Чего тебе надо? Пришла помолчать в сторонке и смотреть, как я выполняю всю твою работу?       — Ну, вообще-то… Я пришла извиниться перед тобой. — Катя виновато опустила взгляд, кладя здоровую руку на свой затылок, потирая. — За то, что не ценила твою помощь, которую ты оказывала. Прости.       — Ммм. Понятно. Это всё? — Попыталась она равнодушно, но было видно, как поджались её губы. Смирнова взяла стул с ближайшего рабочего места, подкатывая его и садясь рядом. — Если да, то можешь уходить.       Катя бросила на неё взгляд, видя, как кареглазая девушка ковыряет ногти, кусает внутреннюю часть щеки, из-за чего губы той забавно складываются в трубочку и пытается смотреть только на бумагу перед собой.       — А еще… Я уволилась.       — Что?! — Некрасова тут же отбросила бумагу, шокированно смотря на светловолосую, которая дернулась от такой резкой реакции. — Но почему?       — Я… Хочу пожить для себя. — Смирнова вздохнула, откидываясь на мягкую спинку стула. Взгляд мечтательно посмотрел в потолок, куда-то меж мелких трещин. — Ну, а еще я хочу начать жизнь с чистого листа.       — Смирнова, я смотрю, ты всё еще бредишь. — Саша отстраненно усмехнулась, отворачиваясь, недовольно продолжая с иронией. — Пожить для себя? Тебе что, пятьдесят? — Она покачала головой, заканчивая себе под нос едва слышимым для той шепотом. — Идиотка.       — Ну знаешь, я почти девять лет своей жизни потратила на то, чтобы всё в итоге испортилось, так что да, для себя я еще не пожила. — Катя сказала больше себе, чем лейтенанту, вставая со стула. — Так что… Увидимся?       Некрасова не сдвинулась с места, так и не посмотрев на Смирнову, от чего у той неприятно осадило в груди чувством вины и стыда. Ей было правда жаль, что так получилось, но… Надо продолжать жить дальше, да? Постояв над ней еще пару секунд, девушка всё-таки выдохнула и развернулась, сделав несколько шагов в сторону выхода.       — Катя?       Светловолосая тут же обернулась, вопросительно смотря на лейтенанта, которая уже стояла в метре от неё, опустив голову. Бровь приподнялась.       — Ты что-то хо… — И с резким выдохом Катя не смогла закончить, так как девушка, ниже неё на пол головы, рвано обняла её, закрыв глаза. — Что…       — Да заткнись. — Пробормотала Александра, жмуря глаза. Её руки, сжатые в кулаки, повисли на спине девушки. Между ними неудобно и твердо находилась только рука Кати, залитая гипсом. — Дура.       Катя улыбнулась, легко принимая девушку в ответ здоровой ладонью. Хоть кто-то будет грустить по ней, когда она уйдет. Остальные наверняка перекрестились, ведь с ними Капитан была строгой.       Один из камней упал с её души. Осталось еще несколько.

***

      На третий день ожидания у Кати была назначена встреча в больнице. Скорее всего, ей снимут гипс, что действительно сделали. Было так странно ощущать свободу в левой руке, которая до этого была в неподвижном положении почти месяц. Первое, что она сделала после того, как вышла из белого здания, так это взглянула на свою ладонь и согнула каждый палец по очереди. Это давалось ей с трудом и, если честно, рука всё еще болела, но было не так критично. Ей запретили таскать тяжести или испытывать сильную нагрузку на руку еще пару месяцев, так что… Надо привыкать?       Она вдохнула полные легкие чуть ли не весеннего воздуха и, выпрямив спину, пошла в сторону вокзала. Катя решила съездить к своей матери. Та жила в соседнем городе, примерно полтора часа и она уже будет там. Хотя женщина по началу не хотела переезжать, все-таки после очередного убийства в местном лесу решила уехать подальше от сосен. И Смирнова, если честно, не помнит, когда была в последний раз у нее в гостях, может, год назад или два? Три? С того момента, как она рассказала той об отношениях с Полиной, отношения между ними самими очень сильно натянулись.              И вот, просидев в довольно душной электричке полтора часа, она вышла и направилась по знакомому ей пути. Было так непривычно быть здесь спустя годы отсутствия. Это нагоняло некое чувство ностальгии, а может и нет. Катя решила не думать об этом.       Ноги сами принесли её к нужному подъезду. Стук в дверь, и вот перед ней встала женщина в дорогом шелковом халате, элегантно держащая кружку чая в руке. Её строгий и оценивающий взгляд прошелся по дочери: по её носу, синяк с которого почти прошел, но всё еще оставался видимым. По её уставшим глазам, мешки под которыми стали чуть меньше, но не заметно. По её рукам, скрещенными за спиной. Лилия выдохнула.       — Что, решила навестить свою бабульку всё-таки? — С сарказмом спросила женщина, уходя с прохода, чтобы дать дочери пройти. Сама же она развернулась и, шлепая на кухню своими белыми тапочками, бросила. — Или же рассталась со своей ненаглядной?       — Мам. Прекрати. — Раздраженно выдохнула Катя, проходя в прихожую и вешая кожанку на крючок. В доме мамы пахло… Ничем. Может, только нотки свеже-заваренного чая доносились из кухни, да и только.       — Ну а что? Не видела мать свою два года и тут явилась ни с того ни с сего. — Лилия сверкнула очками, подправляя их на переносице, а затем громко сёрпнула чаем. — Что случилось?       — Да правда ничего, просто… Решила навестить. — Смирнова села на стул напротив, разглядывая свежее печенье в конфетнице. Подбородок она оперла на левую руку, но шикнув, поменяла ту на правую. — Дело раскрыла, премию получила и уволилась.       Женщина громко закашляла, подавившись чаем. Её глаза широко раскрылись и смотрели только на дочь, которая сидела и рассматривала половицы, как ни в чем не бывало.       — Уволилась?! — Прохрипела она, явно находясь в шоке. Костлявые пальцы смахнули несколько слезинок с глаз. Пару раз выдохнув, она продолжила уже более спокойно, но с удивленными нотками. — Но почему?       — Захотела так вот и всё. — Быстро ответила Смирнова, махая рукой, словно эта тема была ей вообще неинтересна. — Правда, теперь не знаю, куда податься.       — Ты за этим пришла? — Недовольно начала Лилия. — Сначала я покупаю коньяк всем твоим преподавателям, чтобы они прощали тебе тот факт, что ты была единственной девушкой на потоке. — Она сделала напряженную паузу. — Чтобы затем ты отработала до капитана и всё, улетела как птичка?       От слова «птичка» у Кати в груди что-то неприятно дернуло, но она не стала это прятать. Вместо этого продолжила честно.       — А что, ты ведь всегда хотела, чтобы я посвятила свою жизнь музыке, и вот я здесь. — Светловолосая закинула ногу на ногу, покачивая одну из них в воздухе.       — И что я сделаю? Ты к пианино не притрагивалась со школьного выпуска. — Женщина посмотрела на свои ногти, всё еще иногда откашливаясь после зашедшего не в то горло чая. Глаза строгие, как и всегда, взглянули на горе-дочь, которая уже делала вид, что ей всё равно на безразличие матери, хотя та знала ту как облупленную и поняла, что весь образ Смирновой просто натренированная годами актерская игра.       — И что? После твоих уроков я, к сожалению, даже к смерти не забуду, как играть на том корыте. — Бывший капитан цокнула, закидывая ногу на ногу, ожидая реакции.       — Корыто это то, на чем ты ездила к всяким алкашам с участка, а это fazioli. — Мать небрежно махнула рукой, вставая со стула, чтобы дойти до раковины и поставить в неё кружку. Её шелковый халат мягкими волнами последовал за ней. — Тебе за все время служения в милиции выплатили только четверть стоимости этого рояля, если не меньше. Это так, к слову.       Смирнова прорычала, встала и ушла в зал, где чуть ли не посередине стоял тот самый роскошный рояль. Ни единой пылинки не было на его массивной крышке, сделанной из темного дерева, покрытого лаком, который отражал дневной свет из окна. Стульчик возле тоже протирали каждый день, но всё это все равно выглядело так, будто на инструменте играли очень редко.       — Когда я в милиции была я на своем корыте хотя бы людям помогала. — Катя подошла ближе и медленно провела пальцами по крышке, ощущая гладкую, идеально отполированную текстуру. — А твое корыто людям только жизни губит.       — Каким образом? — Женщина, пришедшая с кухни, сложила руки на груди и облокотилась плечом об дверной косяк. Её губы, слегка подкрашенные видимо, после рабочего дня в школе, поджались в самовольную улыбку. — Все музыканты, которым жизнь погубила музыка, были скрипачами. Возьми на заметку.       Смирнова хотела возразить, но лишь повторно цокнула, зная, что мама только этого и ждет. Задеть дочь за живое, показать ей, что она здесь единственное слабое место. Катя прожила это еще очень давно и на своей же шкуре перетерпела все колкости. Настала её очередь.       Катя подняла крышку инструмента, и, прокрутив стульчик под свой рост, села. Спина по привычке выпрямилась, пальцы легли на холодные клавиши, а в голове ни звука. Отточенными движениями она начала играть осенний вальс.       Когда она сыграла первые ноты, её шею будто начал душить крепко затянутый галстук на вороте белоснежной рубашки, а шрам на руке начал гореть, но это была не боль. Это были воспоминания. Где-то на фоне словно зазвучала нежная, живая скрипка.       Женщина неотрывно смотрела на неё, оценивающе, придирчиво. Искала глазами хоть один изъян в её игре, которую она исполняла так, будто играла каждый день. Но в школьные годы она сыграла эту композицию на век вперед.       После первой минуты игры Катя, попытавшись зажать мизинцем левой руки клавишу для определенной комбинации, шикнула и дернула руку. Игра остановилась. Женщина удовлетворенно хмыкнула. Смирнова глубоко вдохнула, успокаивая себя тем, что она впервые за очень долгое время играет и такое бывает. Но когда она собралась духом и попыталась продолжить с того момента, с которого прервалась, при попытке сыграть ту же комбинацию, её левую руку опять прострелило неприятной болью. На второй раз женщина напряглась, хмуря брови.       — Что с тобой? — спросила она, смотря на свою застывшую дочь, которая глядела куда-то сквозь пюпитр. Смирнова попробовала еще раз. И еще раз. И боль, стреляющая, пронзала её левую руку от кисти до локтя словно электрическим разрядом каждый раз, когда она вытягивала мизинец.       — Почему я… — Катя выдохнула, громко проглатывая слюну. Она подняла ладонь левой руки, разжала и разжала худые пальцы перед собой, сосредотачиваясь на ощущениях в мизинце. — Почему я не могу… Сыграть…       Мать подошла ближе, заглядывая из спины дочери на её ладонь.       — У тебя была какая-то травма руки?       — Да, открытый перелом. — Светловолосая закатала рукав водолазки, обнажая небольшой шрам, из которого еще недавно в лесу выглядывал кусочек сломанной кости. — Буквально сегодня сняли гипс.       Лилия положила пальцы на свежий рубец, ощущая неровную, грубую текстуру. Капля материнской заботы выдавилась из неё впервые за всё это время.       — Скорее всего, тебе понадобится время, чтобы идеально сыграть эту композицию. — Женщина выпрямилась, отстраняя пальцы. Катя всё также была погружена в себя, пытаясь расслышать голос матери сквозь белый шум. — По крайней мере, я надеюсь на это.       Одна только мысль о том, что она больше не сможет полноценно играть на пианино вызывала у Кати чувство грусти и тоски. Она, казалось, большую часть своей жизни посвятила этому, чтобы потом лишиться даже этого из-за своей глупости. Теперь то, что она потеряла, уже не пересчитаешь на пальцах.       Мизинец. Сраный мизинец все испортил. Смирнова захотела вгрызться в него зубами и вырвать из руки, но горькая правда ударила в голову раньше, чем она исполнила желаемое. Это Катя всё испортила. Катя лишила себя почти всего просто из-за… Блять.       Девушка встала, в голове подчеркивая, что учителем в музыкалка теперь она вряд ли устроится. Она быстро прошла мимо женщины в прихожую, беря свою кожанку и накидывая на плечи. Бардак. В её мыслях был сплошной бардак.       — Ты куда? — Спросила женщина, замечая, как в глазах дочери блеснули слезы, которые та пыталась сдержать всеми своими силами. Надломленными голосом Смирнова ответила.       — Домой, мам. — Катя натянула обувь без ложки, раздражая кожу на пальцах. Обида на саму себя снова захлестнула её. — Прости что… Весь твой труд был зря.       Лилия даже не успела ответить, как дверь перед ней захлопнулась.       

***

      Четвертый день ожидания пролетел как в тумане. На пятый день к девушке в дверь постучали. Быстро нацепив первое, что попалось под руку, Катя открыла, отбросив ненужную надежду.       Перед ней стояло двое мужчин, сзади которых стояло несколько крупных коробок, занимающих практически всё свободное место в подъезде её этажа. Светлая бровь вопросительно дернулась.       — Смирнова Екатерина? — Спросил он, смотря на девушку, держа в руках несколько листов бумаги, один из которых протянул ей после подтверждающего кивка. — Вам доставка из города Нижноград. От… — Мужчина замолчал, выискивая отправителя среди мелкого текста. — От Смирновой Лилии Павловны. Рояль со сборкой.       — Что? — Спросила она непонимающе, смотря на доставщиков. Потом мотнула головой, отходя с прохода. — Вернее, проходите… Конечно.       «Она что, реально прислала мне чертов рояль?»       Думала про себя девушка, смотря, как мужчины активно заносили коробки внутрь, располагая их в зале. Смирнова лишь указала пальцем на свободный угол комнаты, рядом с диваном, намекая, чтобы инструмент собрали и поставили туда.       И уже через час у неё в зале стоял тот самый мамин рояль из темного дерева, покрытого лаком, на котором она еще позавчера играла у той в квартире.       Перед тем, как уйти, доставщик положил какой-то конверт на закрытую крышку фортепиано, говоря, что тот выпал откуда-то во время сборки. Развернув бумагу, она прочитала лишь короткое и сухое.       «Практикуйся»       А затем усмехнулась.       Весь оставшийся день она настраивала инструмент, попутно бегая на кухню, чтобы заварить кофе.       

***

      Шестой день, как самый последний перед днем встречи, пролетел до невозможности долго. Катя пять раз пересчитала деньги, шесть раз проверила почти пустой холодильник, около десяти раз она садилась за рояль, исполняя Осенний Вальс и сбиваясь на всё том же моменте, что и раньше, шипя от боли. Всего один раз девушка поела тарелку риса со сливочным маслом, всего несколько ложек пока не поняла, что тошнит. И бесконечное количество раз Катя проверяла свой телефон, смотря то на дату чтобы убедиться, что встреча точно завтра, то на сообщения, в надежде, что придет одно от Полины. Но было очевидно, что не придет.        И вот наступил седьмой день. Катя с утра сходила в душ, выливая на себя столько хвойного шампуня, что казалось, от резкого запаха слезились глаза, но как только та выходила из ванны, то на её теле оставались лишь легкие нотки аромата сосен. Она надела на себя рубашку, зная, как Полине нравится, когда та в деловой одежде. Смирнова на пересчитанные деньги купила букет свежих тюльпанов, которые ей бережно достали из ведра, всего девять штучек, нежно-розовых, почти что кремовых, как и любила Морозова.       А затем светловолосая пришла на ту самую лавочку, с которой они кормили голубей, и сев, стала ждать. Было только девять утра, когда она заметила, как несколько ленивых голубей, смешно двигая головами, ходили рядом с ней, не решаясь подойти ближе. На лице Кати была улыбка, полная надежды. Было прекрасно, солнечно. Сердце билось в предвкушении. Она чувствовала, что всё будет хорошо. Ради Полины.       Когда наступило двенадцать дня, девушка ей сильно расстроилась. Было ведь только утро, да? Зачем скрипачке приходить к ней так рано. Интересно, чем же она занимается сейчас? Наверное, завтракает, сидя за столом вместе с мамой. А чем завтракает? Возможно, они сварили несколько яиц или просто намазали хлеб маслом, запивая теплым чаем. От этих аппетитных мыслей у Смирновой заурчал живот, но она проигнорировала это. Вдруг она сейчас уйдет в ту кафешку за сэндвичем, и тут же придет Полина? Нет-нет, лучше подождать.       Наступило три дня. Время в ожидании пролетает так незаметно. Столько разных детей пробежало мимо девушки, пока она сидела, рассматривая аккуратный букет у себя в руках. Тюльпаны, что только утром были накрепко закрыты, теперь распустили свои лепестки, открывая желтые тычинки. Они пахли очень сладко… Полине бы понравилось. Катя надеялась на то, что цветы будут еще свежими к приходу темноволосой. Наверное, та сейчас… Работает? Это ведь вполне вероятно, да? Скорее всего. она просто занята и как только закончится рабочий день то тут же придет сюда. Смирнова думала, что будет готова к её приходу, но лишь одна мысль об этом заставляла сердце забиться чаще. Катя очень соскучилась по ней. Пожалуйста, пусть она придет…       Когда наступило шесть вечера, пианистка устало смотрела на асфальт, голуби от которого отпрянули еще час назад, улетая к крышам старых хрущевок. Лепестки тюльпанов чуть согнулись на самых кончиках, но это было почти незаметно. Полина… Придет? Она хотела бы, чтобы та пришла. Каждые несколько минут она оглядывалась по сторонам в надежде, что где нибудь меж деревьев промелькнет черное пальто, но этого не происходило. Ощущение горечи неприятно растеклось в её пустом желудке. От голода её тошнило, так что та не особо хотела есть. А даже если хотела, то… Катя просидела слишком долго, чтобы отлучиться. Сейчас тот самый момент, когда толпа прохожих шла по местным тропинкам, проходя мимо, наверняка возвращаясь с работы. Зеленые глаза цеплялись за каждого, у кого был хоть один признак возлюбленной, не находя нужного ей человека. Неужели Полина не придет?       Девять вечера. Она одна. На лавочке, которую частично освещала лишь лампа фонарного столба, стоящего через несколько метров от неё. Тюльпаны выглядели уставшими, криво распустив лепестки шире, чем нужно. Пуговица на воротнике была расстегнута, пуская к бледной шее холодный вечерний ветерок. Было темно. Был ли смысл ждать?       Глаза намокли. Это, казалось, было очевидно. Очевидно, что она не придет. А смысл? Катя ведь все испортила, своими же руками. Они вместе писали историю своей любви, а Смирнова смяла страницы и кинула их в огонь в тот самый день, когда… Нет. Не тогда, когда она взяла это дело. А тогда, когда соврала о нем, и ложь, словно снежным комом, прокатилась со сниженной горы, увеличиваясь в размере. На что Катя надеялась?       Смирнова встала. Её ноги затекли от долгого нахождения сидя. Она хотела пить и есть, что не делала с самого утра. Перед глазами поплыло, и она села обратно. Вдруг она уйдет, и Полина… Да кого она обманывает?       Тюльпаны остались на лавочке. Дрожащие ноги повели её в сторону дома.       Это был конец.       Когда девушка шла, то оглядывалась каждые несколько секунд, на всякий случай. Горькая, невероятно горькая правда пронзила её лживое сердце. Она знала это с самого начала. Знала, что они не смогут быть вместе, что Полина не захочет быть с ней вместе. И Смирнова знала, что сама виновата. Она сама всё это слепила своими собственными руками. Так зачем же плакать?       Но слезы не переставали течь до самого подъезда, освещенного желтой лампочкой. Катя обернулась в последний раз, но увидела только черноту.       Это было бессмысленно.       Это был крах.       Провал.       Конец.       Будь счастлива, Кать.             Будь счастлива, Кать.                   Будь счастлива, Кать.                         Будь счастлива, Кать.                               Будь счастлива, Кать.                                     Будь счастлива, Кать.       Словно эхом раздавалось у неё в голове, пока она шла до своей двери.

Будь счастлива, Кать.

Будь счастлива, Кать.      

                  Будь счастлива, Кать.            

Будь счастлива, Кать.                  

Будь счастлива, Кать.                        

Будь счастлива, Кать.                              

      Катя зашла в темную, пустую квартиру, не понимая, как раньше здесь находилась без неё. Как провела тут почти месяц в полном одиночестве. Да что ей этот рояль, если она не сможет сыграть с ней на нём? Да что ей эта квартира, если она не может жить здесь вместе с ней? Да что ей эта жизнь, если без неё она… Пуста. Абсолютно. Без неё её жизнь не имеет смысла. Без неё ничего не имело смысл.        — «Нравится?» — спросила пианистка, все еще смотря на осеннюю погоду за немытым окном. — Композиция «Осенний Вальс», одна из моих любимых, — тут Катя повернула голову в сторону Полины, смотря на девушку все еще усталыми глазами, но уже не такими мертвыми, какими они были до этого. Будто бы появление девушки скрасило её ужасное время за весь день, будто сейчас она играла не потому, что хотела, а потому что должна. — «Нравится.» — тихо, полушепотом сказала Полина, будто боялась что-то испортить, но что — сама не знает. Левая рука, зажимая футляр со скрипкой, начала дрожать, напомнив Полине о ноющей боли. Но почему-то сейчас было не до неё. Не сейчас. Не тогда, когда перед ней то ли живая, то ли бездушная Катя.       Смирнова позволила себе зарыдать. Опять. Разочарование. Она лишь разочарование. Неуместное. Ненужное. Катя скатилась вниз по стене и закрыла лицо ладонями.       — «Пообещай, что больше никогда не оттолкнёшь меня, никогда больше не скажешь что-то также, как несколько дней назад, в этом кабинете.» — серьезно сказала скрипачка, подходя всё ближе и ближе. Катя даже встала со стульчика, чтобы смотреть на Полину на одном уровне, перед этим закрыв крышку инструмента и слегка опираясь на неё бедрами. — Что бы я ни делала, пообещай, что не буду отвергнута. — «Обещаю.» — без колебаний сказала Катя, наблюдая за тем, как Полина всё ближе и ближе к ней становится, будто надвигаясь хищником на добычу, но взгляд её был нежен, аккуратен. Будто она боялась. И Катя боялась.       Она не контролировала это. Воспоминания сами заполнили всю её голову, не давая нормально вдохнуть воздуха. Каждый вдох прерывался всхлипом. Полина… Прости меня. Прости…       — «Ты умеешь вальс танцевать?» — Морозова прошла за спину Смирновой, пальцами касаясь её головы, аккуратно убирая торчащие волоски куда-то в остальную копну волос. Пианистка откинула голову, упираясь в мягкий живот Полины точно также, как в их последнюю встречу. В свете солнца, слегка зашедшему за горизонт, глаза скрипачки напоминали ручей прозрачной и пресной воды, на дне которого были камни, украшенными искаженным светом от солнышка. В этом ручье хотелось утонуть, захлебнуться без шанса на спасение. Хотелось пить из него и выпить всё до последней капельки. Хотелось нырнуть с головой, изучив все подводные камни в этой с виду невинной воде. Хотелось задохнуться, пуская к себе в легкие с широкими объятиями. Её пальцы творили какие-то чудеса, аккуратно концами ногтей проводя по коже её головы.        — «Да.» — Сказала пианистка, и в её глазах Морозова увидела яркое, заросшее поле, в котором хотелось лечь, зарыться во всю растительность и задохнуться либо от недостатка кислорода, либо от попадания какого-нибудь жука в её легкие. Хотелось меж пальцев пустить всю траву на пути, бегая по полю и моча ноги во влажной и слякотной земле, удерживающей в себе воду тысячи дождей. Хотелось стать с этим полем одним целым, лечь и не вставать, давая корням растительности врасти в её тело, пуская между собственных органов корни для дальнейшей жизни. Хотелось отдать всю себя этой траве, чтобы через пару лет среди зеленого месива было видно лишь скелет с раскрытой, от улыбки перед прекрасной смертью, челюстью.       Зачем Кате жить, если Полины не будет рядом?

Будь счастлива, Кать.

      Входная дверь открылась. Смирнова, испугавшись, повернула свое заплаканное лицо в раскрытый проем.       Перед ней стояла Полина, запыхавшаяся и красная, словно пробежала десять километров без остановки. В её руке был сжат букет тюльпанов, которые Катя оставила на той скамейке. Темноволосая смотрела на девушку сверху, на её сгорбленное у стены тело, на её красные, от слез глаза. Темные растрепанные волосы задрожали на самых кончиках, когда она зашла в квартиру и закрыла за собой дверь. Катя в шоке уставилась на неё, словно не веря своим глазам.       Морозова первая нарушила тишину.       — Не дождалась меня?