Дьявольская трель. Том II.

      Они не поговорили сразу. В тот день Катя не смогла выдавить из себя ни слова, а даже если и пришла к четной попытке, только открыв рот, Полина тут же останавливала её поднятой ладонью.       — «Не сейчас, Кать.» — Лишь сказала ей тогда темноволосая, проходя в квартиру на дрожащих, от бега, ногах, сжимая в руке букет тюльпанов, заметно «отдохнувших» от целого дня под солнцем на лавочке.       В тот вечер они не сказали друг другу ни одного слова, но те, пока что, и не были нужны. Полине нужно было время, нужно было пространство принять и подготовиться к разговору. И Катя примет это и сделает всё, что требуется, лишь бы дать своей любимой отдохнуть и… Она не знает… Это все так… Странно…       И с тех пор она спала на диване, отдельно от Морозовой. Это было необычно, вернее, да, лучше чем вообще без любимой в квартире, ведь так она хотя бы знает, что та в порядке, спит в их спальне одна, на их кровати и смотрит в окно их квартиры. Смирнова безумно рада, что всё еще может называть всё это «их» а не «её», иначе бы сошла с ума.       Смотря в потолок их зала она думает о том, чем вообще заслужила это? Чем заслужила шанс? Она бы полностью поняла, если бы Полина не вернулась, если бы оставила её позади и решила бы жить дальше. Она бы поняла её на все 99,9%, ведь это то, что и должен был сделать нормальный человек: оставить плохое позади.       Так почему же Полина вернулась? Почему пришла? Почему взяла с собой этот букет и аккуратно поставила его в вазу, подаренную мамой? Почему перед этим она обрезала на цветках концы, выкидывая их в урну под раковиной? Почему она аккуратно сложила постельное Кати на диване, не говоря ни слова, но и не демонстрируя свое недовольство, обиду или вражду. Почему?       Ответ был на поверхности.       Полина любила её. Любит, даже сейчас, когда Катя натворила делов. Любит её и хочет быть с ней. Даже несмотря на… Такое предательство, Полина хочет быть рядом. Заботится. Переживает. Любит. Любит-любит-любит…       Слезы скопились в глазах а затем, не выдержав, скатились по вискам прямо к ушам, увлажняя бархатную кожу.       Почему? Почему Полина любит её? Она не заслужила её любви. Она боится, что всё, что она делает, в конце концов станет для неё болью. Она не хочет её мучить, но и уйти она не может. Тогда мучиться будет уже Катя. Но правильно ли это, оставлять рядом человека только из-за того, чтобы не убиваться самому?       А кто сказал, что она оставляет Полину рядом? Это ведь Морозова оставляет Катю рядом с собой.       И это меняет всё.       Достойна ли Катя такой любви?       Нет.       Этот ответ прозвучал в голове громко, как пощечина, хлопком бьющая по стенкам её черепа. Она проглотила ком, шмыгая носом.       Станет ли Катя делать что-то, чтобы заслужить эту любовь?       Смирнова разозлилась на саму себя после этого вопроса самой себе. Конечно станет! Она сделает всё, чтобы больше никогда, никогда не допустить подобного… Никогда она больше не позволит себе её потерять.       Рука вытерла слёзы с уставших глаз.       Больше нет.       Но разве любовь это то, что нужно заслуживать? Разве любовь не бывает сама по себе просто так, ни за что? Любовь постоянна, а вот доверие…       Нет.

***

      На следующее утро они также не разговаривали. В воздухе витало неприятное чувство неопределенности и неизвестности, но Катя ни в коем случае не жаловалась. Полина, вышедшая из комнаты лишь несколько раз, больше не выходила оттуда. Но Катя была рада просто тому, чтобы видеть её, знать, что с ней всё хорошо. По крайней мере, физически…       Так давно, казалось, был момент, когда они были утром дома вдвоем, без лжи и боли, спокойно и буднично. Смирнова встала с дивана, цепляя на ноги простые, махровые тапки. Потянувшись и похрустев позвонками, она зашипела от боли, чувствуя, как натянулись на коже только затянувшиеся корочки на спине. Интересно, как она вообще выглядела? С тех пор, как она вернулась с больницы, никак не обрабатывала то, что было там… да и если честно, ей было не до этого. Было всё равно.       К ночи Морозова, идущая с ванны в спальню, задержалась в зале, смотря на фотографии на полочке под телевизором. То самое совместное фото теперь вызывало у неё определенно другие чувства, вот только Катя не могла сказать, какие именно. Темноволосая повернулась к Смирновой, которая тут же отвернула лицо в другую сторону, лишь бы не показать, что пялилась. Тихий выдох слетел с губ голубоглазой.       — Ты не ела?       Катя удивленно моргнула, возвращая взгляд к Полине. Брови той обеспокоено были немного схмурены к центру, а тело наклонено немного в бок. На лице застыло волнение, усталость и боль.       Светловолосая снова моргнула, не зная, как отвечать. Впервые за сутки Полина что либо произнесла в этой квартире, и она не ожидала, что этим что-то будет… Такой обеспокоенный вопрос. В груди неприятно свело. Даже несмотря на всё, что было, скрипачка всё равно волнуется за неё. И любит.       — Я не голодна. Всё хорошо. — Лишь ответила девушка, от нервозности поправляя и так идеально лежащую подушку, не имеющую ни единой складки. Полина болезненно съежилась от неожиданно слишком нейтрального тона возлюбленной и Катя, осознав свою ошибку, встряхнула головой и продолжила более искренне. — Вернее… Просто не переживай. Отдохни, ладно?       Было видно, что Морозова хотела сказать что-то еще, но отдернула себя, мотая головой. Через мгновение она уже ушла в спальню, закрыв дверь.

***

      Следующий день прошел также в тишине, разве что Полина, днём, шла из кухни с дымящейся кружкой ромашкового чая, шлепая своими тапочками по прохладному полу. Её рука терла красные, опухшие от слезной ночи, глаза. Было видно, что девушка только проснулась, несмотря на стрелку часов, переваливающуюся за час дня.       Та снова остановилась на том же месте, что и вчера поздно вечером. Её болезненно усталый, бледный вид вызывал в сердце пианистки неприятный скрип, словно о расстроенную скрипку провело сотня проволок.       — Как давно у нас появился рояль? — Спросила та хрипло, кивая в сторону клавишного инструмента, стоящего в углу.       Катя, до этого сидящая с задумчивым выражением лица в позе лотоса на диване, повернулась в ту сторону зала, куда указала Полина.       — А, это… — Смирнова встала, проходя к фортепиано. Его дубовая крышка покрылась легким слоем пыли. Она не играла на нем с того момента, как пришла Полина. Не потому, что не хотела играть. Просто боялась, что нарушит чужое спокойствие, которое должно было привести любимую в порядок. — Навещала маму недавно. Сыграла… Плохо. — Молчание. Светловолосая дернулась от фантомной боли в мизинце, стискивая зубы, но попытавшись взять себя в руки, продолжила. — Она просто прислала мне его, чтобы я тренировалась. Глупо, да?       Полина молчала. Её голубые, лишенные привычного блеска, глаза были направлены только на дубовую крышку инструмента.       — А что играла? — Непринужденно спросила она, делая шаг ближе. Впервые за два дня расстояние между ними сократилось, и ощущалось это довольно… Непривычно.       Катя открыла рот, чтобы ответить, но растерялась. Рука завелась за затылок. Стоит ли говорить?       — Я…       — Осенний вальс?       Сдающийся выдох.       — Да.       Глаза Морозовой сверкнули, и просьба Кате о том, чтобы она сыграла, билась в горле полумертвым голубем. Но всё, что в итоге вышло — лишь молчание. Не сейчас. Пока нет.       Перед тем, как уйти в спальню, Полина сказала:       — Хорошо.       

***

      Так прошел еще день. Впервые за всё время Катя решила выйти на улицу, чтобы зайти в магазин. Всё, что она ела в эти дни, это лишь рис, сваренный в промежутках между тишиной и пением птиц. Март всеми силами стучал каплями растаявшего снега с крыш в асфальт, образуя лужи, разбрызгивающиеся от Катиных торопящихся шагов.       А когда она вернулась с мокрым по низу пальто от брызгов луж и с набитым пакетом, сомкнутым в руке, она замерла. Где-то в квартире, скорее всего из спальни, доносилась скрипка. Знакомая мелодия окутала слух, словно бабочки стали хлопать крылышками, кружа вокруг её головы. Пакет чуть не выпал с руки. Смирнова даже встряхнула головой на всякий случай, думая, что ей кажется… Но нет. Это действительно был… Осенний вальс.       Смирнова прошла в квартиру, разувшись и сняв пальто перед этим как-то рвано, торопясь, и уже через пару секунд оказалась перед открытой дверью спальни, но не слишком близко к ней.       Там, стоя лицом к окну, стояла Полина. Красивая и завораживающая, медленно проводящая смычком по струнам, с точностью, как у сапера, с аккуратностью, как у хирурга. Её изящные пальцы зажали струны, брови схмурились, как только в мелодии наступил яркий момент. Тело дернулось, а затем игра резко прекратилась, так и не доведенная до конца. Она повернулась к двери, замечая завороженную пианистку, смотрящую на неё чуть ли не с открытым ртом.       Так они и смотрели друг на друга, молча и спокойно, словно анализируя ситуацию и возможные действия. Первой взгляд отвела Катя, переминувшись с ноги на ногу, сжимая ручки пакета в вспотевшей ладони. Она не могла. Не сейчас. Тело повернулось в сторону кухни, чтобы уйти и разобрать продукты, но за спиной неожиданно раздался голос.       — Кать?       Светловолосая повернулась, вопросительно посмотрев на возлюбленную, что опустила скрипку окончательно, аккуратно положив инструмент на подоконник. Дневное солнце блеснуло на лакированном дереве.       — Мы… Можем поговорить? — Полина тяжело села на край кровати, специально оставляя место для еще одного человека рядом с собой. Тело Кати напряглось, а быстрый пульс волнения застучал в ушах. — Я думаю, что готова.       Смирнова молча прошла в комнату, оставляя пакет у двери. Место, оставленное для неё на кровати, оказалось занятым. Было страшно. Очень страшно. Катя так боялась, так…       — Расскажи мне, как всё было. — Полина прервала раздумья Смирновой, повернувшись к ней с лицом, застывшим в глубокой просьбе. Катя удивленно подняла брови, чтобы сказать что-то, но её перебили. — Да, я и так знаю, но… Мне важнее услышать это именно от тебя.       Пианистка заколебалась, но кивнула, отвернувшись к окну. Почки деревьев еще не начали цвести, но казалось, вот вот расцветут, если у девушек всё будет хорошо. Пожалуйста, если у них всё будет хорошо, пускай всё будет цвести…       И та начала рассказывать. Сначала про то, как она пошла в милицию только ради того, чтобы найти зверя, хотя знала, что Полина умоляла её забыть, знала, что Катя обещала ей этого не делать, но нарушила своё слово. Светловолосая решила: сейчас не тот момент, когда стоит врать. Нет. Этого момента не будет больше никогда. Никакой лжи. Никогда.       Она рассказала про дело, которое ей наконец поручили, про то, что все командировки и постоянные пропажи сутками на работе были только ради того, чтобы она стала расследовать его. Когда разговор дошел до момента с Олей, она резко замолчала, горько выдыхая. В груди что-то дрогнуло, но взяв себя в руки, она продолжила. Рассказала про Олю. Про её маленькое личико, про её глаза, горящие любопытством. Про её судьбу, про её любимые конфеты и про то, как Смирнова уходила рано утром специально для того, чтобы навестить её перед работой. Рассказала про её детскую надежду, про обещания, которые ей давала. И…              — И… Когда я увидела её маленькое тело, перевязанное трубкой от капельницы, я… Я… — Пыталась сказать Катя, при этом не заплакав, вспоминая тот день, тот вечер в больничной палате, в которой произошли все теплые моменты с девочкой. — Я услышала, как что-то зовет меня в лес. Я чувствовала, там что-то есть… Что-то, что убило её. — Смирнова сжала руки в кулаки, игнорируя злость, нахлынувшую на её тело. Но длилась та недолго, тут же уступая место сожалению. — И я будто потеряла контроль. Я ведь почти всю жизнь жила только этим, понимаешь? Жила только тем, чтобы убить его, чтобы отомстить за Олю и за тебя.       Молчание. Катя сделала большой вдох, пытаясь сдержать ком, но не выдержала. Голос надломился, уступая место дрожи и печали.       — И мне так… Жаль. Я… — Она пыталась собрать мысли в кучу, но у неё получилось не сразу. Дыхание участилось. — Что изначально месть, которая зародилась из глубокой любви к тебе переросла в месть ради мести, а не ради того, чтобы спасти тебя. — Соленые капли стукали об колени, впитываясь в ткань темных джинс. Руки что-то жестикулировали, но было непонятно, что именно. — Я даже не поняла, в какой момент увлеклась этим так сильно что забыла, зачем я вообще это делаю… И для кого. — Молчание. — Прости…       Морозова еще несколько секунд раздумывала перед тем, как сказать что-то впервые за это время.       — Самое плохое в этой ситуации не то, что ты забыла, ради кого эта месть. — Начала темноволосая, отводя взгляд. — А то, что ты не спросила меня, нужна ли мне эта месть. — Она повернулась в сторону Кати, заплаканное лицо которой было направленно в пол от стыда. — Не спросила меня, хочу ли я этой мести.       Катя стыдливо понурила голову, отворачиваясь, но легкое касание к руке заставило её повернуться обратно. Морозова с немой мольбой больше не отворачиваться от неё, задержала их первый, за долгое время, тактильный контакт. От этого действия со стороны Полины у Смирновой замерло дыхание, и казалось, та даже боится сделать вдох, лишь бы не спугнуть, не оттолкнуть…       — И нет, я никогда не хотела этого. Потому что когда ты была рядом, то… Мне всегда было лучше. — Морозова склонила голову, и убрала руку, но не с отстранением, а с немой точкой. — А когда тебя не было, то мне было плохо. В те моменты, когда я нуждалась в тебе, тебя не было рядом. — Обида сочилась из нее рекой, но теперь в эту реку начала протекать злость. Ядовитая, горькая злость. — Зато когда ты нуждалась во мне, то я всегда была рядом и ждала тебя дома, как пёсик. Удобно, правда?       Катя думала оправдаться, но промолчала. Нет. Это не тот случай, где она должна защищаться. У нее нет на это права. Единственное, что она может сделать и что окажется правильным, так это…       — Это правда. — Признала Катя, поджимая губу. — Я поступила, как эгоистка.       Полина встала. Катя тут же подняла голову, смотря на возлюбленную, сжимающую и разжимающую кулаки. Только сейчас она заметила, насколько сильно та была уставшей и… Злой.       — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, Кать. Не сейчас. Может быть, не скоро. Может быть, никогда. — Сказала скрипачка, повернувшись к возлюбленной, смотря на неё сверху вниз. Слезы были на лицах их двоих, и Смирновой так хотелось успокоить, так хотелось обнять и прижать к себе, что просто сходила с ума. Катя грустно скривила губы, пытаясь сдержать рыдание. — Но это не значит, что всё кончено. И ты должна это принять.       — Принять что? — Уточнила девушка аккуратно, чтобы не разозлить, чтобы не напугать. Её голос был сиплым из-за забитого носа, а в глазах играл знакомый, противный страх. Страх потерять. Лишиться. Страх того, что это их последний разговор.       — Принять то, что это не та ситуация, где я могу тебя легко простить. — Ответила она, отводя взгляд. — Но чтобы идти дальше, ты должна это принять. Принять то, что если ты будешь со мной дальше, то, возможно, на тебе будет постоянная ответственность за то, что ты сделала. Ты готова к этому?       Катя замолчала. Вес слов, только что произнесенных возлюбленной, ударил в голову тяжелым молотом. Жить дальше непонятное количество времени с чувством вины звучит как пытка, но разве не с этим чувством она жила всё это время, с самого начала, как пошла в милицию? Она так хотела признаться и лишить себя этой вины, быть прощенной и принятой, но… Всё зашло слишком далеко.       И даже сейчас Полина спрашивает её. Полина интересуется, готова ли к этому Катя. А Смирнова не спрашивала у Морозовой тогда, хочет ли она мести или нет. И то, что ей предложили, было чертовски справедливо.       — Да. — Твердо и уверенно ответила Смирнова, поднимая голову. Её взгляд, заплаканный и уставший, сейчас был полон решимости. Руки потянулись к чужому телу. — Всё что угодно, если мы будем вместе.       — Хорошо. — Сказала Полина, но увидев, как Катя тянется к ней, отступила на шаг. — Прости, но… Пока что нет. Не сейчас. — Внутри светловолосой после сказанных слов потянуло, но она понимающе кивнула, отступая.       — Я не буду давить. Никогда. — Смирнова успокоила, тоже поднимаясь с кровати. Теперь их лица были почти на одном уровне. — Сделай всё, что хочешь тогда, когда посчитаешь нужным.       Между ними снова повисло молчание, но не такое напряженное, как до разговора. Было приятно ощутить легкость после груза, упавшего с плеч обоих после их разговора. Да, Катя будет чувствовать себя виноватой постоянно. Да, ей будет тяжело это принять. Но если это та цена, которую просит её возлюбленная в обмен на то, чтобы быть вместе, она готова. Готова всегда.       А когда Катя молча ушла в другую комнату, давая девушке пространство, то уже через несколько минут услышала мелодию скрипки. В этот раз Полина продолжила играть не "Осенний вальс". В этот раз это была "Зима" от Вивальди. Нежная, приятная композиция. Почему её вообще назвали Зима? Ай... Какая разница?       И под прекрасный звук, издаваемый прикосновением смычка об идеально натянутые струны, она прикрыла глаза, молча сидя на диване. Полина... Полиночка...       Первый спокойный и не вынужденный сон накрыл её неожиданно, но та была не против. Теперь, кажется, что-то в её жизни встало на нужное ей место. Да, надо подождать, дать время, но... Это то, что нужно и ей тоже.       Полина, только что закончившая игру на скрипке, удовлетворенно вздохнула. Да, она так давно не играла, и, если честно, ей было страшно возвращаться к музыке спустя долгую паузу. Но сейчас, играя снова и снова, даже с ошибками, она улыбалась.       Да, всё было не идеально хорошо. Если честно, всё было вообще не хорошо. Но... Всё наладится через время, если они будут работать над этим вместе. Всё... Наладится.