Первый Император

Год 6 до дня основания Империи

Первый Пророк, увидевший истину – Эдгар Милосердный. Он дал корням Империи прорости в сухой почве, лелея и поливая дерево, бывшее ростком. Истиной же было понимание его собственной человеческой природы. Человек не сможет спасти другого человека, может лишь отсрочить страшный момент одиночества. Мир Императора спасает всех детей, что посетили Его. Все они навечно становятся его частью, продолжая жить уже в нем. Выдержка из Священного Писания Империи «Мир Императора»

      Тишина кухонных комнат, нарушаемая лишь мерным постукиванием ножей да шипением котлов, была для Марго предпочтительнее пустого церемониала обедов в Большом зале. Одиночество или вымученные беседы с лордами и леди, для чьих трапез требовалось несметное число приборов, смены блюд и разговоры о погоде – все это навевало смертельную скуку. Здесь же, среди запахов свежего хлеба и тушеного мяса, она чувствовала жизнь. Служанка почтительно поставила перед ней кувшин с только что вскипяченным молоком, еще не успевшим покрыться пенкой, и блюдце с янтарными сухофруктами. Да, – подумала Марго, отламывая кусочек хлеба, – во дворце жить приятно. Если не считать политики.       Она не колебалась ни секунды, когда Эдгар, ее повелитель и друг, предложил ей миссию посла на Юге. Это был шанс реализовать его давние, почти забытые амбиции о мире. Всего несколько лет назад Эдгар, несмотря на груз прожитых лет и невзгод, мог сесть в седло и скакать сутки напролет. Но смерть старшего сына сломила его, словно ураганный ветер вековой дуб. Король заперся в своих покоях, начал смотреть на мир чужими глазами – слуг, летописцев, советников. В такие времена мужчины часто становятся сентиментальны, начинают искать смысл в прошлом и писать трактаты. Слава богам, Эдгар ограничился лишь двумя, но и их хватило, чтобы Марго испытала мучительное желание сжечь пергамент вместе с чернильницей.       На Юг она прибыла с надеждой узреть чудеса. Каково же было ее разочарование, когда вместо легендарных существ она увидела обычных людей, лишь одетых в непривычные одежды. Ей показали знаменитые монастыри вампиров, но и там ходили люди – пусть и с необычайными украшениями и задумчивыми взглядами. Тогда Марго скептически усмехнулась про себя: идея Эдгара о мире казалась наивной утопией. Разве могут люди – с их алчностью, фанатизмом и жаждой власти – стать ценностью, превышающей вековые предрассудки, моральные догмы и звон монет?       Однако, проведя на Юге чуть больше времени, Марго испытала подлинное потрясение. Она встретила Первого Принца Юга. Он рассказал ей, что вся личная стража короля Вильгельма Хитрого оказалась обращенными магами. Не чудовищами с огненными глазами из страшных сказок, но существами, чьи уникальные таланты – скорость, острота чувств, долгая память – позволяли сохранять целостность королевства с минимальным кровопролитием. Они были скорее тенью порядка, чем его кулаком. Не кровожадными тварями, которые бросаются на любое живое существо, лишь бы утолить голод магии.       Марго вспомнила, как один из них, статный мужчина с глазами цвета ночного неба, преподнес ей незнакомый, но невероятно красивый цветок. «Поставьте в воду, леди», – сказал он просто. Прошло уже два года, а она аккуратно меняла воду в вазе. Свежий бутон служил ей немым напоминанием: истинная сила часто не в демонстрации мощи, а в умении остаться в памяти – ненавязчиво, но нестираемо.       Фальк не появлялся у нее три дня. Марго понимала его выжидательную позицию и была почти уверена, что именно его рука помогла принцу Генриху исчезнуть из дворца. Поэтому известие о том, что войска Фалька вошли в столицу, повергло ее в шок. Он действовал быстро и жестко: мгновенно установил комендантский час, ужесточил правила въезда и выезда из города. Но это, Марго знала, было каплей в море. Каждый день, который Хартвинг отравлял воздух дворца своими воинственными речами и интригами, приближал страну к пропасти полномасштабной гражданской войны. Ненависть к главнокомандующему клокотала в Марго, как раскаленная лава. Он был мясником, погубившим столько молодых жизней на бессмысленных авантюрах, что если сложить их тела в одну могилу, она поглотила бы его самого без остатка. Такому не место под памятным камнем: пусть лежит безымянным под тяжестью своих жертв.       – Мама, у вас вид, будто вы готовы объявить войну этому кувшину молока, – раздался знакомый голос. Андрос стоял в дверях, улыбаясь своей усталой, лишенной веселья улыбкой.       – Твоего ответа я ждала неделю, – холодно отрезала Марго. Андрос слегка смутился, но это не было неожиданностью; его мать всегда держала нити контроля натянутыми.       – Я привез подарок, – он достал из внутреннего кармана куртки маленькую коробочку. В ней лежала изящная брошь из золота, ажурная, но без излишней вычурности – чтобы не привлекать ненужного внимания. Тонкая работа.       – Ты всегда находишь милые безделушки, чтобы отвлечь меня от вопросов, – Марго взяла брошь, и поднесла к лицу, чтобы рассмотреть получше, но ничего не увидела, кроме куска металла, который был привезен с Юга. Лучше бы он на Юге и остался.       Сердце сжалось от знакомой боли. Ее единственный сын, ее мальчик, был втянут в эту кровавую мясорубку войны из-за ее собственной недальновидности, из-за того, что она не сумела предвидеть, не сумела защитить. Из-за ее глупой девичьей любви к загадочному человеку с Востока, который тоже показывал ей разные фокусы. Сейчас это даже звучит пошло. Сейчас она бы никогда не связала свою жизнь с темнокожим магом, чтобы быть не такой, как эти дамы при дворе. Она действительно стала не такой, и за эту ее инаковость теперь платили ее дети: Андрос воевал под началом Фалька, хотя был старше и опытнее, а Силлия сидела дома, боясь показаться публике.       Андрос не должен был пойти на войну, но Хартвинг втянул его в это, пообещав влияние, деньги, статус. И за это, за каждую ночь тревоги, за каждый шрам на теле и душе ее сына, Хартвинг заплатит сторицей. Этот выскочка, возомнивший себя королем, уже мысленно примерял корону, самоуверенно игнорируя две мощные армии Фалька.       Всех, кто льнул к Хартвингу, Марго презирала. Религиозные фанатики, одурманенные догмами, вечно оглядывающиеся на тени предков. Предки видят, – твердили они. Марго едва сдерживала презрительную усмешку. Предки живут лишь в делах и памяти потомков. Все остальное – бред испуганных умов. Если бы ее собственные предки могли видеть, что их потомки вынуждены водить армии на братоубийственную бойню, раздирая страну, которую они строили веками, их плач заглушил бы грохот Великих Водопадов.       – Как дела на фронте? – вопрос вырвался сам собой, хотя Марго не хотела поднимать эту тему сейчас. Но тревога за сына была сильнее.       – Границы с Югом и Востоком держатся лишь на нитях контрабанды и взятках, – Андрос сбросил пыльный плащ, позволив ему бесцеремонно упасть на пол. Он выглядел изможденным. – Фальк… похоже, сделал свой выбор в пользу принцессы Лианны. И это далось ему нелегко. Он… он на грани, мама. Это значит…       – …что он может сорваться в любой момент, – Марго закончила фразу вместо него, ее взгляд был тверд и печален одновременно. Она знала Фалька слишком хорошо. Безвыходность – опасный советчик. – Я знаю.

***

      Лианна сидела перед зеркалом в своих новых покоях, пытаясь совладать с непослушными волосами. Генрих не появлялся с той самой ночи, когда грубо выдворил ее из их спальни, заставив переехать. Она приучила себя потакать его прихотям – так меньше шансов, что кто-то заподозрит в ней больше, чем покорную супругу. Спёртый воздух комнаты мешал сосредоточиться, но открыть шторы она не решалась: за окном бушевал холодный весенний ветер, а весь замок все еще казался промерзшим насквозь; лишь кое-где пробивалась первая робкая зелень. Аромат внезапно наполнил помещение – Лориан вошел, неся охапку тонких веток, усыпанных крошечными желтыми цветами. По его развязной походке и тени ухмылки на губах Лианна сразу поняла: брат где-то напакостил.       — Где ты был? — спросила принцесса, откладывая гребень и пытаясь собрать прядь в тугую косу. Эти сложные прически были ей в тягость; куда привычнее распущенные волосы или простой хвост. Она чувствовала себя нелепо, словно на корову натянули седло.       — Ты же просила присмотреть за герцогом Фальком, — пожал плечами Лориан, ловко подхватив ленту, чтобы вплести ее. Его пальцы двигались уверенно, в отличие от ее неуклюжих попыток.       — От тебя пахнет вином, — заметила она, приглаживая выбившуюся прядь.       — Мы с Герцогом… немного побеседовали. С ним все в порядке, он спит, — поспешно добавил Лориан, когда она резко повернула голову, выдернув косу из его рук. Лианна цокнула языком – плетение распалось, придется начинать заново.       — Спит? В шесть утра, накануне моей коронации? — Лианна раздраженно посмотрела на брата в зеркало. Его умение ладить с людьми было ценным даром, но порой оборачивалось неуместной фамильярностью. А излишнее внимание Герцога Фалька было сейчас последним, чего ей хотелось.       — Я пообещал разбудить его к восьми. Не его же коронуют, в конце концов, — шутка прозвучала плоским колокольчиком. Лориан понял это по мгновенному напряжению, сковавшему ее плечи.       — Фальк может взять корону, стоит ему лишь руку протянуть. Уверена, Хартвинг поддержит его без колебаний, если выбор встанет между ним и Генрихом. Его промедление меня настораживает.       — Ты сама твердила, как важно заручиться его доверием, — Лориан подошел к окну и отодвинул тяжелую штору, облокотившись о подоконник. В комнату тотчас ворвалась струя ледяного воздуха. Лианна вздрогнула и накинула на плечи шерстяной плед. — Его армии уже у стен замка. Его люди стерегут твои двери. Его слово решит, чья голова примет корону сегодня. — Он посмотрел на нее, ожидая возражений.       — От него слишком много зависит, — Лианна встала и присела на подоконник рядом с братом, кутаясь в плед.       Тонкости северного менталитета давались ей с трудом. Уже не раз Марго указывала ей на досадные промахи, заставляя краснеть: нельзя носить алый цвет, пока не коронована; нельзя обращаться напрямую к страже или торговцам – для этого есть приставленный слуга. Но именно эта зависимость от Фалька сжимала ее сердце холодом. Он не упускал случая измерить ее оценивающим взглядом, словно проверяя товар. Он словно ждал ее промаха, единственного неверного шага, чтобы решить: она – ошибка, и трон должен занять либо Хартвинг, либо он сам. Если она оступится…       — Если он тебе мешает… — Лориан произнес это с прежней беспечностью, глядя в серое небо за окном. — Я мог бы остаться с ним подольше. Похоже, моя компания его не тяготит.       Он всегда легко сходился с людьми и говорил о сложных вещах с обезоруживающей простотой. Многие ждали, что война сломает его, превратит в послушного убийцу. Но он вернулся с той же улыбкой. И сюда он приехал за ней добровольно, готовый на все. Стоит ей приказать убить Фалька — и он выполнит. Прикажет убить Хартвинга, да даже Генриха – и они будут мертвы. Прикажет сдаться страже — сдастся. Мысль, холодная и отточенная, как кинжал, мелькнула в сознании. Жизнь брата – и никто не встанет между ней и свободой, между ней и короной, которую она так ждала. Лианна вдруг прижалась лбом к его плечу, ощущая грубую ткань камзола, втайне молясь, чтобы он никогда не узнал о тех мыслях, что посетили ее голову в этот миг.       — Не спускай с него глаз, — прошептала она в ответ на его предложение, голос чуть дрожал от холода или от собственной решимости.       – Как скажешь, сестра... – снова эта лёгкость в голосе, от которой хотелось выть. – Есть кое-что в герцоге Фальке, что не бросается в глаза, да и он сам скрывает это отлично, – продолжил Лориан, приобнимая ее за талию и притягивая к себе, чтобы было теплее, – он, несмотря на всю свою холодную внешность, не может справиться со вспышками гнева. Это видно, когда он сжимает пальцы или прерывает зрительный контакт. Выведи его из себя – и он станет куда более покладистым, потому что боится что-то не контролировать. Себя в том числе.

***

             Тронный зал, освещенный утренним светом сквозь высокие окна, был на удивление пуст и мрачен. Среди немногих присутствующих лишь Марго выделялась в роскошном платье из глубокого синего бархата. Хартвинг явился в парадном военном мундире, и Эльвира с дочерьми последовали его примеру. Лорд Бульон и верховный жрец Себастьян и не подумали переодеться в что-то торжественное. Мелкая знать теснилась вдоль стен, перешептываясь, но никто не занимал положенных мест перед пустующим троном. Лианна, затаившись в полутьме узкого служебного прохода, не решалась переступить порог. Ей не хватало решимости войти одной.       Лориан оставил ее почти три часа назад, отправившись будить герцога Фалька. До церемонии оставалось меньше часа. Шаги за спиной заставили ее вздрогнуть раньше, чем чья-то рука коснулась плеча. Генрих с трудом протиснулся в узкий коридорчик, задевая плечами стены. Его лицо, покрытое щетиной, было серым от усталости – казалось, он нарочно демонстрировал всем, как тяготится происходящим. В полумраке он выглядел потерянным, но на свету – словно он и был заложником этого замка, а не его законным наследником.       — Пойдем, — шепнула Лианна, решительно увлекая его прочь от зловещей пустоты тронного зала. Она почти бегом провела его по знакомым коридорам в свои покои, распахнув двери так неожиданно, что перепуганные служанки едва не выронили утварь. Генрих замер на пороге, не решаясь войти в комнаты, где когда-то жила его мать. Лианна резко раздвинула шторы, впуская свет.       — Принесите все для бритья! — приказала она, и служанки, смущенно покосившись на принца, поспешили исполнить приказ.       Когда все необходимое было подано, Лианна взбила пену уверенным движением. Видя ее непреклонность, Генрих наконец переступил порог и опустился на край кровати. Он покорно позволял вертеть своей головой, следя за отражением в зеркале, как опасная бритва в ее руках скользила по его коже.       — Они убьют нас, — хрипло проговорил он, глядя куда-то мимо нее. — Лучше бы тогда… приняла мое предложение. Сбежали бы.       Лианна резко схватила его за подбородок, заставив встретиться с ее взглядом. Глаза ее горели.       — Я не позволю им пальцем тебя тронуть, — прошипела она сквозь зубы, и в голосе ее звенела холодная сталь. — Если кто посмеет посягнуть на твою корону, я выпорю его на площади и сброшу в реку с Камнепадных утесов.       — Как дерзко, — хрипло рассмеялся Генрих. — И самоуверенно.       Она отпустила его, отступив на шаг, оценивая работу. Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, упал на ее лицо, обнажив синеву под глазами – следы бессонных ночей, тщательно скрытые пудрой. Синяк на скуле тоже побледнел, почти исчез.       — Сегодня я стану королевой, — заявила она, вытирая бритву сухим полотенцем. — И это в моих силах.       — Сразу видно, за что ты приглянулась Фальку, — пробормотал Генрих, машинально ощупывая гладкие щеки. Вспышка стыда кольнула его за тот удар. Пьяный угар, а она уже тогда была королевой. Хрупкая оболочка, стальная сердцевина.       — Он опасен? — спросила она, встречая его взгляд.       В его глазах она прочла понимание. Да, — думал он, — справиться с герцогом она, пожалуй, сможет. Если он встанет на пути.       — Фальк? — Генрих осторожно провел пальцем по линии челюсти. — Он видит мир в черном и белом: правильное и неправильное, нужное и ненужное. Расставляет всех по полочкам у себя в голове. Но если мнение сложилось… заставить его поменять это мнение — весьма сложно. — Он вздохнул. — Опаснее всегда был и остается Хартвинг. Он лишь отступил, поняв бессмысленность тягаться с армиями Фалька сейчас. Ему нужны силы для новой войны.       — Значит, он не сдался, — подытожила Лианна, откладывая бритву. — Мы должны лишить его армий. Король может распустить войска. У нас ведь мир.       Генрих откинулся на подушки, заведя руки за голову. Пока острая бритва скользила по его коже, в голове крутились мысли. Войска не подчинятся просто так. Денег нет, да и это лишь отсрочка. Но есть земли… Западные окраины, одичавшие за годы войны. Мягкий климат, густые леса. Должности в столице для отличившихся. Новые лорды… Может, даже графский титул. Мысль о побеге на Запад, оставив Лианну здесь королевой-марионеткой, маячила призрачным соблазном. Трон не стоил его жизни, но Фальк цеплялся за образ настоящего короля — Эдгара — с упорством утопающего.       — Справишься со столицей, если я… отлучусь? — спросил он, уже зная ответ. Она протянула руку, помогая ему подняться. В ее хватке чувствовалась сталь; она едва не опрокинула его на себя. Генрих потер сведенную ладонь.       — Я маг, ты забыл, — тихо сказала она, и в уголке ее губ дрогнуло подобие улыбки. — Мы сильнее. Но пусть это останется нашей тайной. — Она едва заметно подмигнула как раз в тот момент, когда в дверь раздался осторожный стук.       Двое гвардейцев из личной стражи Фалька, уже знакомые Лианне по постоянному присутствию у ее дверей, вежливо поинтересовались их готовностью. Лианна машинально поправила длинную косу, которая все время сползала с плеча, и отошла в сторону. Пусть на этот вопрос ответит ее муж.       — Да. Идем, — бросил Генрих, решительно направляясь к выходу. Он знал: коронации всегда проходили в Храме Трех. Эта же – в тронном зале. Явный знак. Дворянство постоянно пыталось показать ему, что оно недовольно. Ни слова плохого он не услышал ни от кого, кроме Хартвинга. Обида кольнула острее бритвы.       Несмотря на то, что Тронный зал в последнее время использовался редко, он по-прежнему воплощал в себе всю мощь королевства. Высокие мраморные колонны вздымались к куполообразному потолку, а сквозь огромные витражи, изображавшие лики прежних королей и гербы великих домов, лились потоки утреннего света. Трон, возвышавшийся на вершине крутой лестницы из белого камня, казался абсолютно недосягаемым. Все здесь – от масштаба до мельчайших деталей – было призвано внушить каждому входящему чувство собственной ничтожности перед лицом королевской власти. Генрих сделал глубокий вдох. В воздухе еще висела пыль забвения, но ее старательно пытались заглушить густым ароматом роз, срочно доставленных из придворных оранжерей.       Войдя в зал под пристальными взглядами, Генрих ощутил, как собравшиеся гости синхронно поднялись со своих мест. Его взгляд метнулся в поисках Фалька... и не нашел. Сердце Генриха сжалось от ледяного ужаса. Неужели друг усомнился? Неужели передумал? Но тут он заметил Хартвинга. Дядя, облаченный в парадные доспехи, небрежным, но властным жестом указал им идти дальше, к подножию трона. Хартвинг обещал не вмешиваться – пока Лианна сидит тихо. Генрих знал – верить этому обещанию было безумием. Наверху, у самых ступеней трона, их ждал верховный жрец Себастьян. Старик, сгорбившийся над двумя коронами на бархатной подушке, напоминал хищную птицу, ревниво охраняющую добычу, словно не желая расставаться с символами власти.       И тут, словно развеивая самые страшные опасения Генриха, из-за массивной колонны шагнул Фальк. В его руках были королевские плащи – тяжелые, шитые золотом. Генрих невольно выдохнул, а краем глаза заметил, как дрогнули и чуть расслабились плечи Лианны. Вынос плащей был обязанностью младшего помощника жреца, а не могущественного Герцога. Этот жест Фалька, столь явно нарушающий протокол, был красноречивее любых слов – публичной демонстрацией его поддержки и попыткой вселить хоть каплю уверенности в легитимность предстоящего правления.       Генрих бросил быстрый взгляд на лицо друга. Оно оставалось таким же непроницаемым, как и пару дней назад. Будто не он пережил смерть самого дорогого человека в своей жизни. Король Эдгар был Генриху отцом. Для Фалька он был кем-то большим. Идеалом. Смыслом. Почти богом.       И сейчас Фальк совершенно спокойно коронует его приземленного сына, вместо того, чтобы скорбеть. Генрих полагал, что он вообще не появится в ближайшее время – сбежит к шлюхам, уйдет в запой или найдет неприятности. А, может быть, сделает все из этого списка. Но нет. Фальк пережил свою потерю быстро и скупо. Жрецы говорили, что он даже в храм не пришел, чтобы посмотреть на покойного.       Расспрашивать его о причинах такой отстранённость не хотелось. Фальку хотелось разбить лицо и спустить с этой высокой лестницы, ведущей к трону. За то что он, как всегда, уверен в правильности своих поступков.       Торжественная клятва прозвучала в гнетущей, абсолютной тишине. Лорды и леди взирали на них с неподвижностью и напряженной настороженностью хищников перед прыжком; их глаза, полные холодного расчета и скрытой угрозы, напоминали взгляд голодного зверя.       Генрих покорно склонил голову, ощутив ледяное прикосновение золота. Корона его отца легла на него невыносимой тяжестью. В тот же миг Фальк накинул ему на плечи плащ из густого, кроваво-красного бархата – символ власти и тяжкое бремя. Себастьян, с безупречной и ледяной точностью соблюдая ритуал, обратился к Лианне. Его голос, лишенный тепла, не попросил, а потребовал: «Поклонитесь, Ваше Высочество. Реверанс неуместен перед королевским троном во время коронации». Лианна, пойманная врасплох, смущенно и чуть неловко наклонила голову, выдавая свое незнание придворных тонкостей. Ей нужны наставники, и немедленно, – мелькнуло у Генриха, – лучше из числа осторожных, но лояльных дворян.       Поднявшись по бесконечно длинной лестнице к трону, они обернулись лицом к залу. Отсюда, с высоты, толпа казалась морем голов, сливавшихся в пестрое, безликое пятно. Так вот как видел мир его отец... – пронеслось в голове Генриха. Отец, который все еще лежал непогребенным в Храме Трех. Фальк считал это удачей: «Умер почти сразу после вашей свадьбы. Будь у врагов время – наследника бы устранили». Но для Генриха ничто уже не имело значения. Корона сдавила виски похлеще кандалов, превращая голову в наковальню.       И тогда раздался звук, резкий и дерзкий, разорвавший тишину, – одинокие, но громкие аплодисменты Марго. Она встала первой, ее взгляд бросал вызов всему залу. Этот звук стал сигналом. Зал, словно сорвавшийся с цепи, подхватил рукоплескания. Волна вымученного, но громогласного «ликования» затопила Тронный зал, звуча фальшивым аккомпанементом к тяжести короны на голове нового короля.       Себастьян наблюдал за новоиспеченными Королем и Королевой, стоявшими на возвышении, но его взгляд был отмечен не торжественностью, а глубокой, едва скрываемой тревогой. Он возложил короны уже на трех монархов и привык видеть в этом гарантию процветания своей веры. Теперь же перед ним стояла южная Королева, чужая, не знавшая ни их богов, ни их обычаев. Он не сомневался – она принесет с собой чужие традиции, попытается внедрить их здесь. Мысль о будущем вызывала в нем холодную дрожь.       — Вы выглядите озабоченным, Ваше Святейшество, — раздался рядом ровный, лишенный эмоций голос. Герцог Фальк занял место рядом с жрецом, его лицо было каменной маской. Он редко заговаривал первым без веской причины.       — Я просто стар, Милорд, — прокряхтел Себастьян, пряча дрожащие руки за спину в складках ритуальных одежд. — Старость заставляет задуматься о преемственности. Скоро и мне предстоит выбирать приемника. Мысль эта... смущает.       — Любой преемник будет иным, — сухо констатировал Фальк. — Это неизбежно. Те вопросы, что вы обсуждали с лордом Бульоном... — он сделал едва заметную паузу, — они все еще актуальны для вас?       Значит, герцог предлагает сделку. Фальк прекрасно знал о трудностях жречества: о ветшающих храмах, о нехватке средств на новые священные тексты, о голоде в сельских приходах. Раньше он предпочитал не вмешиваться в дела веры. Но война закончилась. Казна, больше не отягощенная бесконечными тратами на армию, могла направить потоки золота в новые русла. На религию, например.       Мысль была заманчивой. Может, Фальк и впрямь верит в прочный мир, раз готов распустить свои легендарные армии? Себастьяну это представлялось почти чудом. Он ненавидел отправлять юношей на бойню. И единственной истинной защитой от еретической магии, от ее разлагающей сути, всегда была вера. Именно непоколебимая вера жрецов, их абсолютное отрицание самой возможности магии, как бы ни изощрялись еретики, демонстрируя свои мерзкие «чудеса», сделало северные армии несокрушимыми. Механизм этого отрицания оставался тайной даже для него самого, но он работал.       — Я хотел бы просить вас об услуге, — вновь нарушил молчание Фальк, его голос оставался ровным, но в словах чувствовалась настойчивость. — Присмотрите за Королевой. Ей... необходимы наставления. Знания о нашей стране, ее устоях, ее душе.       Прагматизм герцога не раз выручал жречество в прошлом. Себастьян задумчиво потер подбородок, обтянутый пергаментной кожей, перебирая в уме последствия. Присматривать за южанкой? Если девочка проявит покорность, если захочет стать истинной Королевой Севера, а не чужеродным наростом... Возможно, это не так уж плохо. Старый жрец кивнул почти незаметно, зная, что Фальк уловит этот жест.       — Вы знаете, Герцог, — Себастьян понизил голос до шепота, полного леденящей серьезности, его взгляд прилип к фигуре Лианны, — почему жрецы веками ведут непримиримую войну с магией?       Он медленно, будто с трудом, поднял руку, обнажив иссохшую кожу, испещренную паутиной темно-синих, набухших вен. Это был немой укор, напоминание о том, скольких магических бурь он был свидетелем, скольких падших магов видел – возможно, больше, чем эти неопытные южане за всю свою жизнь.       — Она убивает, — коротко отрезал Фальк, отводя взгляд от жутковато выглядящих рук. Он слишком хорошо знал цену любого оружия, будь то стальной клинок или невидимая энергия. Последствия всегда были кровавыми.       — Убивает, да, — прошипел Себастьян, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Но не только плоть. Она убивает само мироздание, милорд. Отравляет мир, к которому прикасается. Вы слышали о Восточных Пустошах? — Он сделал паузу для усиления эффекта. — О землях, куда не ступала нога человека веками? Там не просто обучают магов... Там магия прорвалась. Она живая, Герцог. Живая, голодная и абсолютно неконтролируемая. Ни один смертный не смог до конца обуздать эту стихию. Маги... — он произнес слово с предельным отвращением, — ...они как чумные крысы. Разносят заразу, открывая щели, через которые эта чума просачивается в наш мир, ищет лазейки, чтобы укорениться. Ваша Королева... — его взгляд снова скользнул по Лианне, — ...она пылает ею. Эта сила бурлит в ней, как кипящий котел. Ее слабости, ее колебания – для меня очевидны. Я чувствую, куда упадет ее взгляд, прежде чем она повернет голову.       Себастьян невольно поежился, наблюдая, как безупречно-царственное выражение лица Лианны контрастировало с той бурной, опасной палитрой чувств, которую старый жрец читал в ее ауре. Фальк не видел ничего, кроме молодой женщины, но он доверял чутью Себастьяна. Если жрец чувствовал магию здесь, значит, она была здесь.       — Я присмотрю за девочкой, раз вы просите. Понимаю вашу озабоченность, — он резко перевел взгляд на Лориана, стоявшего чуть поодаль. — Но мальчик... он куда тревожнее. От него – пустота. Глубокая, бездонная тишина. Будто он и не маг вовсе. И в этом – смертельная опасность. Такие... как он... — Себастьян с трудом подбирал слова, — ...они не просто черпают из того Мира. Они разрывают связь с ним. А потом... возобновляют ее. Словно рубцуют рану, а потом срывают струп. И когда они черпают силу вновь... она приходит искаженной. Оскверненной. Агрессивной до безумия.       Фальк медленно кивнул, в его холодных глазах мелькнуло понимание и тень тревоги, повторяющей опасения жреца. Все жречество сейчас напоминало притаившегося зверя, оглушенного внезапным переворотом у кормила власти. Они выжидали, зондировали почву, но пока у руля стоял старый Пеликан Себастьян, они вряд ли решатся на открытое вмешательство в дела короны. Покойный король Эдгар и сам Себастьян были людьми умными; они давно обсудили границы влияния и необходимость баланса между алтарем и троном. Этот негласный договор пока держался.