Первый Император

Год 4 до дня основания Империи

      Зал храма тонул в интимной, почти осязаемой темноте, которую не могли развеять сотни трепещущих праздничных свечей. Узкие окна-бойницы пропускали лишь скупые лучи закатного солнца, выхватывая из мрака пыльные дорожки света. У массивных двустворчатых дверей уже толпился народ, смешиваясь со слугами и редкими аристократами, удостоенными раннего входа. Воздух был густ от воска, аромата трав и ожидания.       Лианна стояла у каменной чаши, сосредоточенно наблюдая, как пучок разнотравья медленно тлеет в ее руке. Серый пепел хлопьями падал на дно массивной чаши. Позже его растолкут в ступке, смешают с золотым песком и медом, превратив в странное снадобье для желающих. Сколько же таких найдется? – мелькнула мысль. Кто захочет проглотить пепел, чтобы ощутить паразита внутри?       Внутри нее ворочалась магия. Раньше она была как юркая рыбка – маленькая, быстрая, довольствующаяся крохами внимания. Теперь же, лишенная выхода, она раздулась, уподобившись неуклюжему кашалоту, запертому в крошечном пруду ее сознания. Она лишь ела и дремала, почти не напоминая о себе, если ее не тревожили. Казалось, она нарочно старалась быть незаметной. Но когда Лианна все же обращалась к ней, магия отдавала ровно столько, сколько требовалось, а после оставляла королеву пустой изнутри, словно выскоблив все чувства, кроме самых примитивных.       Пустое пространство зала вычленило тихие шаркающие шаги, сделав их такими различимыми, что даже глухой бы обернулся. Себастьян остановился рядом. Его старый цепкий взгляд скользнул по королеве, отметив и легкую дрожь в ее руке, и отрешенную маску на лице, прежде чем перешел к пеплу, уже скопившемуся в чаше на добрых два пальца.       – Неприятно? – спросил он тихо, голосом, похожим на шелест сухих листьев.       Лианна размяла затекшую кисть. Неприятно? Скорее, тревожно. Для нее самой в этом разнотравье не было ничего опасного. Все было съедобным: листья лавра, петрушка, цветы горчицы и бузины... Чабрец, довольно редкий в этих краях. Но для паразита внутри эти растения, соединённые вместе, были странным ориентиром. Магия выползла, будто Лианна – обращённый маг, а не истинный. Будто ей нужна подпитка извне, чтобы паразит не чувствовал голода.       – Я не совсем понимаю смысл сжигания, – отозвалась она рассеянно, поднося тлеющий пучок к свече, чтобы оживить пламя. – Разве не полезнее были бы свежие, душистые травы?              – Состав должен оставаться тайной, – ответил Себастьян, и его взгляд, полный немного предостережения, стал тяжелым. Лианна смущенно отвела глаза. С тех пор, как между ними состоялся тот тайный разговор, двери храма были открыты для нее в любое время. Она находила странное утешение в блужданиях по его бесконечным, похожим на ловушки коридорам – темным и узким, как проходы для слуг в замке. Храм был целым миром: огромный зал для сотен молящихся, кельи жрецов, собственная кухня, конюшни, даже тренировочный двор... И все это пространство дышало пустотой. Даже у камина поленьев лежало ровно столько, чтобы пережить одну ночь, не больше.       – Вы чувствуете ее сейчас? Магию? – снова заговорил Себастьян, и его высохшая рука легла ей на плечо.       От этого прикосновения Лианну пробрал холод, а магия была вынуждена отступить подальше, несмотря на разнотравье.       – Она жаждет вырваться, – продолжил жрец, не убирая руки. Голос его звучал назидательно. – Жаждет быть орудием. Ибо нет для магии высшей цели, чем служение. Она – ваш бездумный, преданный раб, – он замолчал, почувствовав, как мышцы под его ладонью превратились в камень. – ...до тех пор, пока вы сами не прикажете ей предать вас.       Холод стал пронизывающим, проникая в самую глубь костей. Себастьян не просто касался ее – он вытягивал магию. Неуклюжий кашалот вновь съежился до размеров испуганной рыбки. И в этом внезапном оскудении силы Лианна поняла истину: самое страшное оружие было вовсе не магией. Именно этот холод заставлял бояться всех соседей Севера. Неважно что пытался сделать маг против жреца, – барьеры рассыпались, огненные шары тухли, а мысли начинали путаться, будто замерзаешь не из-за холода снаружи, а из-за льда внутри, стоит жрецу дотронуться.       Лориан рассказывал ей однажды, как попал в плен. Его взяли именно так: жрец коснулся, и магия внутри замерзла сплошной, недвижимой глыбой. Она не могла вытечь, отделить часть для побега, не могла даже голодать – ее тело было сковано льдом. Спасла его лишь чудовищная оплошность стражников: жрец отвлекся на кости, и его рука соскользнула с пленника на цепь, которой его приковали к земле. Лориану пришлось буквально раскалывать собственную магию, отделяя от ледяного монолита острые осколки, чтобы хоть часть ее смогла сделать тело нематериальным. И после этого на магии остались шрамы – глубокие трещины, будто само ее естество было не приспособлено к такому насилию над своей сутью.       – Ваше Величество, – голос холодный, как прикосновение жреца, заставил Лианну невольно потянуться к магии.       Фальк отвесил ей идеальный поклон, заломив подол камзола небрежным движением. Он был в храме ещё со вчерашнего вечера, лично решив проконтролировать поставки продуктов для праздника. «Обычно он так не делает», – всплыли в памяти слова Себастьяна, едва старый Пеликан увидел герцога, терпеливо ждущего на пороге храма. Обычно королева не проявляла интереса к религии, – парировала у себя в голове Лианна.       Фальк не разрешал ей покидать дворец. Не разрешал гулять без стражи. Не разрешал принимать гостей или тех дворян, в которых был «не уверен». Он посадил ее в клетку куда более тесную, чем ее отец. Даже угрозы не помогли добиться от него хоть толики внимания. То, что он заговорил с ней сейчас было чудом, которое досталось ей слишком дорогой ценой: жрецы стали для нее советниками. С ними герцог разрешал ходить в храм, вести дела и вообще мало вмешивался, считая Верховного Жреца равным себе человеком, которого не нужно контролировать.       – Вам к лицу этот глубокий красный, – дежурный комплимент был сказан мягко, будто Фальку действительно понравилось ее платье.       Лианна сжала губы, позволив себе склонить голову в вежливом кивке – тоже достаточном для ее положения.              Предательский румянец подступил к щекам даже от светской болтовни с герцогом. Он редко обращался напрямую, предпочитая вести дела через своих агентов. Он так же редко посещал мероприятия, на которых его присутствие не было обязательным. Неужели все люди в присутствии герцога чувствовали себя чуточку особенными? Немного лучше остальных, когда ледяные глаза, скользившие поверх голов, неожиданно останавливались на них.       – Я смею заметить, что ткань привезли вы, – ответила Лианна, выразительно окинув взглядом широкий пояс Фалька, такого же глубокого красного оттенка. Ткань плотно облегала его талию, складываясь в небрежные складки. Она была уверена, что эти складки утюжили несколько часов, перед тем, как повязать.       Герцог ответил ей понимающей улыбкой. Красную ткань везли только для двух когорт: для жрецов и для королевской семьи. Он тоже родственник короля. Он тоже имеет право носить красный. Все остальные гости одевались в сдержанный черный, оставаясь безликой массой перед красными тряпками.       – Вы не замёрзли? – участливо поинтересовался Фальк.       Лианна уняла дрожь в руке с пучком разнотрава, сжав стебли до побелевших костяшек. Конечно, она замёрзла, но надевать плащ тогда, когда все остальные обходятся без верхней одежды, значило выделить себя ещё больше. Южанка в красном, маг в сопровождении жрецов, так ещё и слабачка, неспособная перенести холод. Она лучше съест травы, которые жжёт и запьет их самым мерзким пойлом.       – Это мой первый праздник зимнего солнцестояния, – легко отозвалась она. – Я волнуюсь.       Верно. На прошлый она не успела из-за того, что была на Западе. На позапрошлый – ее не пригласили. Ещё годом ранее она даже не знала об этом празднике.       Фальк воспринял отговорку как должное, одарив ее ещё одной сдержанной улыбкой. Ходили слухи, что он побывал в постелях многих женщин... И мужчин. Об этом ей рассказала Марго после сплетни, приписывающей герцогу роман с королевой. «Девочка, – сказала тогда графиня с досадой и едва различимой иронией, – герцог Фальк – самый лучший любовник, которого ты сможешь найти. Но у него на тебя даже не встанет».       Откровенность, сказанная в лицо и без тени смущения, выбила тогда Лианну из колеи. Она начала глупо лепетать о долге, совести и священном браке, а Марго так же безцеремонно рассмеялась ей в лицо. Ей тогда был дан только один совет – не выводить герцога из себя. «Видишь, что он зол – беги, – бросила графиня, смотря королеве прямо в глаза». Этот совет Лианна проигнорировала. Стоит ли ей бежать если она намного сильнее? Она может одной рукой заставить его стоять на коленях, даже когда он в такой ярости, что к нему страшно притронуться.       Себастьян, все это время стоявший безмолвно, положил свою сухую ладонь уже на руку герцога. Жрец нахмурился. Ему Фальк улыбнулся шире, будто они оба что-то поняли, но делать с этим ничего не собирались. Две пары голубых глаз многозначительно скользнули по Лианне, оба тут же расслабились.       Этот сдержанный немой диалог неожиданно прервал громкий голос. Генрих, завидев друга, не постеснялся полезть к нему с объятиями, рассказывая, как он устал.       – Ноги уже примерзли к полу! – продолжал король, наигранно вздыхая. – Можно же ковры постелить. Или пол деревом покрыть! Как люди выдерживают по двенадцать часов в этом склепе?       – Смиряются, – буркнул жрец.       Король на это заявление рассмеялся, повиснув на Фальке, будто ему было приятно доставлять герцогу неудобства. И приятно знать, что его, короля, не оттолкнут и не обругают. Самому Генриху красный не шел. Его нарядили в тяжёлый, подбитый мехом кафтан, который он снял и накинул на плечи как плащ. Слуги, приставленные к нему, постоянно ловили дорогую вещь, чтобы водрузить обратно. На их лицах застыла та немая покорность, которую потом обсуждают с товарками во время еды.       Зал постепенно оживал, наполняясь шелестом одежд и сдержанным гулом голосов. Аристократы, словно стая птиц, занимали лучшие места у алтаря, опережая слуг и простолюдинов, которым предстояло тесниться сзади. Гулкая пустота огромного пространства усиливала каждый неосторожный звук – скрип сапога, упавший веер, громкий шепот – превращая их в неприятно резонирующее эхо, режущее слух на фоне общего приглушенного гомона.       Лианна скользнула взглядом за Леди Марго, которая величественно проследовала к самой дальней скамье в сопровождении своего неизменного темнокожего слуги. Графиня явно искала способ выделиться, даже в выборе места...       – Я тебя сейчас ударю.       Голос прозвучал негромко, ровно, ледяной струей ворвавшись в ее наблюдения. Лианна вздрогнула, резко отвернувшись от Марго и ее спутника.       Лориан стоял перед Фальком, его поза была неестественно покорной, голова склонена в молчаливом понимании неизбежности. И ровно в следующее мгновение, словно подтверждая сказанное, последовал удар. Кулак Фалька со всей силы врезался в солнечное сплетение ее брата. Глухой звук удара по телу заставил Лианну сжаться внутри. Воздух с хрипом вырвался из легких Лориана, он судорожно согнулся. Еще один удар, короткий и жесткий, пришелся в бок. Маг закашлялся, едва удерживаясь на ногах, лицо его побелело.       Себастьян положил иссохшую руку на плечо Фалька. Ни слова. Просто молчаливый, но непререкаемый жест: Довольно. Герцог резко одернул помятый камзол, его взгляд – быстрый, острый, полный немой ярости – скользнул по Лориану, прежде чем он прошипел сквозь стиснутые зубы:       – Извиняйся.       Лианна метнула взгляд на мужа. Выражение его лица было зеркалом ее собственного состояния – полная ошарашенность, смешанная с непониманием.       Лориан сглотнул, пытаясь вдохнуть. Старая привычка, вбитая отцовской жестокостью, заставила его колени дрогнуть – он попытался опуститься на них. Но Фальк грубо схватил его за руку выше локтя, с силой впиваясь пальцами в мышцы, не давая упасть.       – Тебя ноги не держат? – прошипел он прямо в ухо магу. – Стоять!       Лориан замер, выпрямившись насколько мог, подавляя кашель. Себастьян, ради которого и затевался этот жестокий спектакль, оставался бесстрастен, как каменная глыба. Лишь его глаза, холодные и невероятно живые, впились в Лориана, изучая каждую гримасу боли, каждый прерывистый вдох, с таким ненасытным любопытством, будто жаждали поглотить самого мага.       – Я... – Лориан выдохнул хрипло, заставляя голос звучать ровнее, – ...приношу искренние извинения за смерть вашего человека, – слова вылетели на одном дыхании, его взгляд упорно избегал Верховного Жреца, утыкаясь в каменную плиту пола.       Себастьян медленно, словно пробуя вкус, пожевал сухими, тонкими губами. Его взгляд не отрывался от мага, нарастая в своей интенсивности, в этом хищном, почти физическом желании прикоснуться, проникнуть внутрь. Когда его рука, похожая на лапу огромной птицы, наконец потянулась к Лориану, Фальк громко, нарочито кашлянул.       – Ваш ответ, Ваше Святейшество? – напомнил герцог.       Себастьян замер. На его лице мелькнуло что-то вроде досады, мгновенно сглаженное привычной маской невозмутимости.       – Я принимаю извинения, – прозвучало сухо, без интонации. Его рука опустилась, так и не достигнув цели.       Лориан склонился в коротком, формальном поклоне, его дыхание все еще было прерывистым, хриплым. Затем, не глядя ни на кого, он развернулся и зашагал прочь, теряясь в толпе у задних скамей. Его черная одежда сливалась с темными одеяниями других людей – он направлялся к своему месту, туда, где царила безликая анонимность, подальше от ослепительного и жестокого света власти.       Тяжелое молчание, наступившее после ухода Лориана, висело в воздухе, густое и неловкое. Первым его нарушил Генрих. Он шагнул к Фальку, заглянул ему прямо в лицо – и, не найдя там ни объяснений, ни раскаяния, решительно преградил путь.       – Объяснись, Фальк. Что это было? – голос короля звучал сдержанно, но в нем чувствовалась натянутая струна.       Быстрый, вопросительный взгляд, брошенный на Лианну, дал ему понять: она тоже требовала ответа, застыв в немом ожидании, ее пальцы бессознательно сжимали складки платья.       Ответ пришел не от герцога. Себастьян, медленно приблизившись, жестом пригласил королевскую чету следовать за ним к их местам у алтаря. Толпа у ворот густела, праздничное богослужение вот-вот должно было начаться.       – Подручный герцога Фалька утверждает свой авторитет, – прозвучал спокойный, но леденящий голос Верховного Жреца. – Теми методами, которые ему известны и доступны, – он сделал паузу, его взгляд, тяжелый и осуждающий, скользнул сначала по Фальку, затем задержался на Лианне, словно включая и ее в круг виновных. – Его… вмешательство в дела армии, где, позволю себе напомнить, Орден ведет свою благородную работу… – Себастьян чуть заметно подчеркнул слово «вмешательство», – было, возможно, эффективным. Но исполнено варварской грубости.       Фальк, уже повернувшийся, чтобы занять свое место, замер. Он медленно обернулся к Себастьяну, и в его глазах вспыхнули холодные искры.       – Ваш человек… он пытался вмешаться? – спросил герцог, голос его был тихим, но от того ещё более опасным. Он ждал, не сводя глаз с жреца, пока тот не кивнул – коротко, неохотно. – Тогда запомните раз и навсегда: Лориан не покушается на власть Ордена Жрецов. Он защищался. От одного конкретного, невероятно настырного идиота, который лез туда, куда не следовало.       – И, тем не менее, тот человек мертв, – сухо отрезал Себастьян, уже занимая свое почетное место по правую руку от трона короля. Его тон был гладким, как полированный камень, но в нем слышалась непререкаемая окончательность приговора.       – Разумеется, мертв! – уголок рта герцога дернулся в кривой, издевательской улыбке. – Он что, всерьез надеялся выжить, напав на убийцу Вильгельма? – Фальк сделал шаг к своему креслу, но не садился, его фигура излучала опасную энергию. – А если бы чудом выжил… Что тогда? Нападение на брата королевы? Вашим людям, Себастьян, проповеди о смирении и разуме нужны не меньше, чем моим солдатам, – с этими словами он, наконец, опустился на свое место рядом со жрецом, создавая взрывоопасное соседство.       Лианна машинально заняла свое кресло. Место слева от нее, предназначенное для Хартвинга, пустовало – старый вояка предпочел зимовать на границе, несмотря на приказ возвращаться. Она почувствовала себя неловко, сидящей на самом краю, отгороженной от центра пустотой незанятого кресла. Ее растерянный взгляд, мельком брошенный на мужа, не ускользнул от Фалька. Не говоря ни слова, герцог поднялся, пересек пространство за их спинами и опустился в злополучное кресло Хартвинга, рядом с ней. Его движение было резким, отрывистым. Он был в ярости. Даже не зная его близко, можно было это прочесть в каждом напряженном мускуле, в сжатых кулаках, в жесткой линии губ. Эта ссора с Себастьяном была давней, тлеющей, и корень ее был один – маг, которого оба жаждали контролировать, словно драгоценный и опасный артефакт.       Лианна украдкой нашла в толпе у задних скамей силуэт брата. Лориан сидел, сгорбившись, среди темных одеяний других людей, почти неотличимый. И в тот миг, когда он вдруг поднял голову и их взгляды встретились сквозь зал, он… улыбнулся ей. Быстро и странно беззлобно. Лианна резко отвела глаза, уткнувшись взглядом в узоры на собственном платье. Волна острого, жгучего стыда захлестнула ее. Она продала его. Продала своего брата герцогу Фальку, как вещь, как ресурс в политической игре. Этот поступок был отвратителен, низок, достоин дочери Вильгельма, чьи методы она так презирала. Горечь подступила к горлу, заставляя крепче сжать пальцы на коленях.       Глухой удар колокола повис над залом, заставляя последние шепотки смолкнуть. Начался ключевой ритуал праздника – обряд Очищающего Зеркала. Себастьян, завершив лаконичную, но насыщенную символами проповедь, подошел к массивной каменной чаше. Его голос, усиленный акустикой храма, прозвучал властно:       – Кто дерзнет заглянуть в бездну собственной души? Испейте, и Истина откроется вам.       В толпе заколебалось несколько фигур. Первые смельчаки – двое горожан и юная девушка-аристократка – вышли вперед. Они неловко кланялись, принимая из рук младшего жреца небольшие глиняные плошки с густой, почти черной субстанцией. С замиранием сердца подносили их к губам, глотали – и выдыхали с немым облегчением, когда Себастьян, едва коснувшись их лба, провозглашал: «Чист!». Ободренные примером, другие начали выстраиваться в неровную очередь. Напряженная тишина сменилась сдержанным гулом.       Генрих, сидевший на своем троне, отбивал нервный ритм указательным пальцем по резному подлокотнику. Он наблюдал за священнодействием с выражением глубочайшей скуки, словно присутствовал на затянувшемся придворном представлении. То и дело он поправлял несуществующую складку на камзоле, порывисто двигал ногой, словно собираясь закинуть ее на колено, и бросал короткие, испытующие взгляды то на замершую Лианну, то на застывшего Фалька.       Герцог действительно казался обращенным в камень. Ни один мускул не дрогнул в его лице с момента, как он занял место. Он не смотрел ни на трепещущих просителей, ни на Себастьяна. Его неподвижный взгляд был прикован к исполинским дубовым дверям храма, уходившим в сумрак сводов на добрых пять метров. Они были единственным украшением аскетичного зала – их поверхность покрывала сложная, темная от времени резьба, изображавшая сцены Страшного Суда и Изгнания Скверны из Писания. С такого расстояния детали были неразличимы, но Фалька это, казалось, не волновало.       Внезапно толпа ахнула, расступившись волной. Даже королевская чета выпрямилась, внимание приковала фигура у чаши. Мужчина средних лет, только что испивший из плошки, вдруг побледнел как смерть. Глиняная чашечка выскользнула из его ослабевших пальцев, разбилась с глухим звоном о камень. Он рухнул на колени, судорожно схватившись за живот. Лианна невольно подалась вперед, желая разглядеть – и едва не вскрикнула, резко откинувшись назад в кресло. Там, внутри него... Сквозь тонкую пелену плоти, ей явилось нечто отвратительное: черное, жидкое, маслянистое... Омерзительный паразит, дремавший глубоко в желудке. Обнаруженное, оно взбудоражилось – клубки скверны рванулись вверх, обволокли пульсирующее сердце мерзкой паутиной, устремились к голове. Человек затрясся в немой агонии.       Себастьян мгновенно оказался рядом. Его иссохшая рука легла плашмя на макушку трясущегося просителя, как печать.       – Желаешь ли очиститься, чадо? – спросил Верховный Жрец. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная воля. Он вошёл в контакт с паразитом. Мерзкая, текучая магия внутри человека вдруг застыла, потеряла свою вязкую текучесть, перестала пульсировать и ползти.       – Хочу... – выдохнул мужчина, дико тряхнув головой, слюна каплей повисла на подбородке. – Хочу! Очисти меня, Святейший! Умоляю!       Себастьян сильнее прижал ладонь. Его пальцы, до этого казавшиеся хрупкими, вдруг побелели от напряжения, стали безжизненными, лишенными крови, покрытые сеткой набухших вен. И в этот миг произошло преображение: сгорбленная фигура старца выпрямилась, обнажив неожиданно мощные плечи и спину, скрытые под рясой. Он казался вдвое крупнее. Внутри жертвы магия разломилась. Черный паразит раскалывался – один фрагмент, затем другой, вырывались из человека и втягивались, словно в бездонную воронку, в ладонь Себастьяна. Но скверна цеплялась, сопротивлялась, осколки дробились, пытаясь удержаться в носителе. Сила жреца была неумолима. Он выжигал ее, методично, безжалостно, до последней капли ядовитой тьмы. Когда его рука наконец оторвалась, мужчина рухнул ниц, судорожно целуя подол рясы, худые, покрытые синими венами руки Верховного Жреца. Его рыдания благодарности – истеричные, искренние – разрывали звенящую тишину зала, эхом отражаясь от каменных стен. Каждое всхлипывающее «Спасибо!» было гвоздем, вбиваемым в сознание наблюдателей.       – У королевы тоже есть магия! – голос, прорвавшийся сквозь гул толпы, прозвучал дерзко и отчетливо.       Себастьян плавно обернулся к королевской ложе. Его взгляд, холодный и оценивающий, лишь скользнул по Лианне, будто проверяя ее реакцию, и окончательно замер на Фальке. Герцог уже отыскал наглеца в толпе – его острый взгляд буквально пригвоздил к полу невысокого плешивого мужчину. Верховный Жрец тоже идентифицировал говорившего и властным жестом подозвал его к себе. Аристократ какого-то захудалого, забытого всеми дома, чья одежда уступала нарядам зажиточных горожан, вышел вперед. Он старался держать голову высоко, напыщенно выпятив подбородок. Лианна с горьким узнаванием поймала себя на мысли: так же она сама вскидывала подбородок, пытаясь казаться выше среди мужчин, которым была едва ли по плечо.       – В стенах этого храма никого не принуждают к истине против воли, – произнес Себастьян мягко, но так, что его слова прозвучали на весь зал. Он сделал едва заметный знак помощнику, державшему поднос с плошками. Тот мгновенно приблизился, и жрец что-то быстро шепнул ему на ухо.       Лианна, напряженно следящая за развитием событий, заметила, как к помощнику тут же подошел другой человек – невзрачный, в простой черной одежде, сливающейся с тенями колонн. Человеку в черном что-то так же быстро шепнул помощник и тот растворился в толпе с мастерством тени – даже Лианна, специально пытавшаяся не упустить его из виду, мгновенно потеряла его среди сотен голов.       Тем временем Себастьян продолжил, обращаясь уже ко всем:       – Чаша сия – око Истины для тех, кто не ведает о скверне в душе своей. Каждому дарован выбор: узреть паразита и изгнать его… или жить в неведении, – он повернулся к аристократу, который заметно съежился, не решаясь поднять глаза на Святейшего, но при этом нагло уставился на саму Лианну.       – Разве справедливо, – выкрикнул тот, обращаясь скорее к толпе, чем к жрецу, – чтобы носители скверны восседали рядом с чистыми?       Слова его нашли отклик. На многих лицах мелькнуло сочувствие или страх – люди, еще минуту назад сомневающиеся, теперь явно желали подойти к чаше.       В этот момент Лианна снова заметила человека в черном. Тот приник к Лориану, сидевшему в глубине зала, и что-то срочно шептал ему на ухо. Брат нахмурился, кивнул один раз, коротко и резко, и тут же исчез в толпе с той же легкостью, что и его таинственный собеседник.       – А вы, Милорд, – Себастьян парировал вопросом, – подходили ли к Чаше Истины?       Аристократ смутился до красноты, беспомощно мотая головой. К нему тут же подошел помощник жреца, протягивая плошку с черной кашицей. В зале воцарилась гробовая тишина. Дрожащими пальцами, словно ему подносили ядовитую змею, аристократ взял чашечку. Неужели так страшно узнать? – подумала Лианна с горечью. На ее родине, на Юге, врожденный магический дар был почетен. Истинные маги возносились высоко, их статус порой превосходил чистоту крови.       Ее взгляд снова инстинктивно метнулся в поисках брата. Но обращенные... – мысль пронзила ее холодом. Обращенные маги были рабами. Их магия, искусственная и чужая, не могла существовать без постоянной подпитки, делая их нестабильными и опасными. Лориан давно не обращался к ней за кровью – и именно это отсутствие привычной нужды теперь настораживало больше всего.       Аристократ зажмурился и сделал глоток, едва сдерживая гримасу отвращения. Внутри него тут же вспыхнуло и зашевелилось нечто темное и живое – мерзкий клубок, перекатывающийся под кожей. Верховный Жрец спокойно наблюдал за паникой человека, который тщетно пытался смахнуть невидимую скверну с рукава, хотя та бушевала глубоко в его нутре.       – Желаете ли очиститься, дитя мое? – уточнил Себастьян, соблюдая формальность выбора. Его тон был бесстрастен.       – Д-да... – прохрипел аристократ, наконец подняв испуганный взгляд на жреца.       Рука Себастьяна легла на его голову. Магия под прикосновением снова застыла, начала дробиться. Но Лианна уловила неладное. В процессе было что-то... искусственное. Еле заметная рябь, искажение, будто настоящая картина просвечивала сквозь тонкую пелену иллюзии. Она инстинктивно последовала за взглядом Фалька – и тут же нашла в толпе Лориана.       Он выглядел ужасно. Лицо было искажено сосредоточенным усилием, перемежающимся с гримасами боли. Из носа тонкой алой струйкой текла кровь, оставляя темные пятна на воротнике черной рубахи. Он резко дернул головой, словно отмахиваясь от невидимого мучителя – и кровь хлынула сильнее. Иллюзия, наброшенная на процесс очищения аристократа, дрогнула заметнее, создавая едва уловимое глазу мерцание на грани реальности. Но для обычных людей это оставалось незаметным – лишь странное напряжение в воздухе.       Когда последняя капля магии была изгнана из тела просителя, а его обвинения сменились благоговейным шёпотом молитвы, Себастьян медленно разжал пальцы. Его ладонь, лишь мгновение назад напоминавшая мраморную ловушку, теперь снова выглядела старческой и иссохшей. Он не спеша отер ее о складки рясы, будто стирая невидимую грязь, и вновь обратил свое внимание к королевской ложе.       Верховный Жрец позволил своему взгляду скользнуть по лицам королевской четы. Больше не звучало дерзких выкриков, требующих «очищения» королевы. Лишь немой вопрос читался в глазах некоторых, но он тонул в общем облегчении от завершения тягостного действа. Себастьян задержал взгляд на Фальке. Их глаза встретились – не на долю секунды, а на целый, напряженный миг. В этом молчаливом диалоге не было слов, но читалось все: предупреждение, вызов, признание временного перемирия в их бесконечной игре. Затем Себастьян резко повернулся к залу, его голос прорезал нарастающий гул:       – Ритуал Очищения завершен! Чаша Истины закрыта для желающих! – он не добавил «до следующего праздника», но эти слова витали в воздухе.       Атмосфера в зале мгновенно преобразилась. Тяжесть и страх испарились, уступив место оживлению праздника. Слуги, словно муравьи, хлынули из боковых проходов, неся подносы, ломящиеся от яств и кувшинов с вином. Звон бокалов, смех, оживленные разговоры – всё это слилось в жизнерадостный гул. Внимание толпы, еще недавно прикованное к жрецу, королеве и герцогу, теперь переключилось на аромат жареного мяса и пенящееся вино. «Троица в красном» – король, королева и герцог – внезапно стали просто дорогими гостями на чужом пиру.       Фальк наблюдал за этим превращением с каменным лицом. Когда первый кубок вина был поднят где-то в толпе в немудреном тосте, он резко поднялся со своего места, но в его движениях пропала та злость, которая ощущалась весь ритуал. Он не глядя протянул руку, поймав бокал, который ловкий слуга успел подсунуть ему в этот момент. Он смотрел поверх голов веселящейся толпы, туда, где в тени колонн еще недавно стоял Лориан.       Когда Фальк повернулся к Лианне, она демонстративно вздернула носик, зная, что его это раздражает. Герцог не отреагировал на выпад. Он наклонился чуть ближе, и его слова, тихие, почти интимные, прозвучали скорее как горькое признание самому себе, чем обращение к ней:       – Этого... было не избежать, – он сделал едва заметную паузу, словно взвешивая следующую фразу. – В следующий раз, Ваше Величество, не теряйтесь. Поверьте, мы не варвары. Никто не посмеет схватить королеву и потащить к Чаше против ее воли.       Лианна держалась сдержанно, копируя его отстраненность, но голос ее выдавал:       – Меня волнует вовсе не это, герцог, – она четко произносила каждое слово. – Что происходит с моим братом?       Фальк откинул голову назад, издав короткий, искусственный смешок. Его удивление было настолько нарочитым, что граничило с оскорблением.       – Ваше Величество! Неужели вы полагаете, будто я способен заставить его молчать? Вы глубоко заблуждаетесь. Если бы мои возможности были так неограниченны... – его взгляд скользнул вниз, к ярко-алому поясу, контрастирующему с темным камзолом, и он похлопал по нему ладонью с вызывающей небрежностью, – ...я бы давно исполнил вашу просьбу, – голос его снизился, приобретя опасную сладость. – Вы же знаете, на Юге алый цвет означает нечто куда более... интересное, чем скучные северные запреты...       – Фальк! – голос Генриха прозвучал громко. Король встал, его кулаки сжались до побеления костяшек, а взгляд стал острым и предостерегающим.       Лианна резко отпрянула, словно получив пощечину. Густая краска стыда и гнева залила ее щеки. Она знала этот символизм. На Юге алый был цветом страсти, пылкого желания, того самого, о котором не говорят вслух при дворе. Его намек был грязным и унизительным.       Будто только сейчас осознав, перед кем стоит и что допустил, Фальк резко сменил маску. Досада, мелькнувшая в его глазах, была мгновенно сметена безупречной вежливостью. Он встал со своего места, склонившись в глубоком, почтительном поклоне сначала перед Лианной, затем перед Генрихом, чья поза все еще излучала угрозу.       – Прошу прощения за мою... несдержанность, Ваше Величество. Светлейший. Праздник зовет, – добавил Фальк и, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе.       Лианна осталась стоять, дрожа от унижения и ярости. Генрих обратился к ней лишь тогда, когда фигура герцога окончательно скрылась из виду.       – Не обращай внимания, – выдохнул он, и напряжение словно спало с его плеч. Король снова опустился в кресло, наконец позволив себе расслабиться, небрежно закинув ногу на ногу. – Он становится невыносим, когда ревнует.       – Ревнует?! – Лианна взорвалась шепотом, хотя ей хотелось кричать. Она схватила мужа за рукав камзола и буквально потащила его в глубокую тень за массивной спинкой трона, подальше от любопытных взглядов и ушей. Здесь, в относительной изоляции, ее сдержанность рухнула. – Он избил Лориана! Прямо здесь, на глазах у всех! Как какого-то провинившегося слугу! И ты говоришь о ревности?!       Генрих вздохнул, его лицо отражало усталое понимание. Он осторожно положил руки ей на плечи, стараясь успокоить.       – Я же предупреждал тебя, Лианна, что у Фалька... своеобразное представление о подобного рода вещах, – его пальцы слегка сжали ее плечи, в его глазах читалась не тревога, а практическая констатация факта. – И да. Если он сочтет, что это необходимо для его планов или твоей же безопасности... – Генрих сделал паузу, выбирая слова, – ...он не остановится перед тем, чтобы применить силу и к тебе. Поэтому постарайся, чтобы такой необходимости у него просто не возникало. Никогда.

***

      Холод камня проникал сквозь тонкую ткань камзола, но Лориан почти не ощущал его. Он сидел, согнувшись, в темной подсобке, уткнувшись лбом в колени. Пыльные сундуки и свернутые ковры, вычурные вазы, покрытые паутиной канделябры – все эти ненужные атрибуты роскоши, которые вытаскивали пару раз в год для показного блеска, стали его немыми свидетелями. Он давно нашел это забытое место, последнее убежище, когда требовалось спрятаться от мира и прийти в себя.       От себя. От той трясины, в которую он погружался все глубже.       Магия внутри него бушевала. Не просто злилась – она была в ярости. Заставить ее создать морок, иллюзию такой же силы и чудовищной достоверности… А потом наблюдать, как эту иллюзию – ее собственную частичку – публично терзают, «убивают» на глазах ликующей толпы под видом очищения… Это было надругательством. Единственное, что удерживало ее от открытого бунта, от того, чтобы вырваться и уничтожить все – тусклое, но твердое понимание: этой жертвой он спасал реальную магию Лианны. Но недовольство свое магия выказывала сполна. Она клокотала под кожей, разливалась по венам пульсирующим жаром, сковывая мышцы парализующей усталостью. Каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом.       Лориан провел рукой по лицу, почувствовав под пальцами шероховатость засохшей крови. Под ногтями опять – бурые сгустки. С отвращением он отёрся краем ближайшей скатерти, сложенной стопкой на сундуке. Запах пыли, старого крахмала и затхлости ударил в нос. Он швырнул дорогую, но никому не нужную тряпку прочь, сжавшись в комок.       – Вот ты где.       Голос, насмешливый и неожиданно близкий, вырвал его из оцепенения. Тело мгновенно напряглось, инстинктивно рванувшись к магии. Но та лишь глухо булькнула где-то в глубине и отхлынула, забившись в самый дальний угол сознания, словно обиженный зверь, отказываясь подчиняться.       Лориан медленно поднял голову.       – Как ты меня нашел? – выдохнул он, глядя на короля снизу вверх. Голос звучал хрипло от усталости и напряжения.       Генрих стоял в дверном проеме, изящно прислонившись плечом к косяку. Даже в густой темноте перепутать его силуэт было невозможно – узнаваемая фигура, небрежная грация в каждом движении. Он словно сливался с полумраком, оставаясь при этом отчетливо видимым.       – Я прятался в закоулках этого замка задолго до того, как ты здесь появился, – рассмеялся король, легко оттолкнувшись от косяка.       Он вошел в подсобку, опустившись на корточки прямо перед Лорианом, их глаза оказались почти на одном уровне. Свет единственной свечи, которую он, видимо, поставил на пол в коридоре, выхватывал из мрака его лицо, оставляя Лориана в тени. Словно Генрих намеренно сохранял эту границу света и тьмы.       – Лианна тебя ищет.       – А ты такой заботливый супруг, что самолично отправился на поиски вместо того, чтобы послать слуг? – ирония в голосе Лориана была горькой, но слабой. Он следил за каждым движением короля, готовый в любой миг принять удар.       Генрих снова рассмеялся – коротко, беззлобно, но с какой-то странной нотой усталости.       – Знаешь, ты мне нравишься, – неожиданно признался он. Искренность, прозвучавшая в этих словах, была почти шокирующей. – Будь мы знакомы лет десять назад… мы с Фальком и тобой составили бы отличное трио, совершенно невыносимое для окружающих.       – И ты говоришь мне это после того, как я унизил тебя? – не удержался Лориан. Магия едва заметно дрогнула в его груди, намекая, что защита возможна, но далеко не гарантирована.       Генрих согнулся вдвое от нового приступа смеха, едва не потеряв равновесие на корточках. Он покачнулся, ловко поймал себя, и его смех постепенно стих, сменившись горьковатой усмешкой.       – Твои выходки, друг мой, по сравнению с тем, что вытворял Фальк в былые времена – невинный детский лепет, – произнес он, вытирая мнимую слезу. Глаза его в тусклом свете свечи сверкали странным, почти ностальгическим огоньком. – Дружить с ним всегда было… сложно. И тогда, и сейчас. Уверен, ты уже успел увидеть в нем нечто, совершенно не вяжущееся с образом благородного герцога? – Генрих наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного шепота, хотя вокруг никого не было. – Так вот, знай: в те времена он был куда менее сдержан и куда более… беспринципен.       – Я не пойду к Лианне, – буркнул Лориан, вернувшись к первоначальной теме. Отчего-то Генрих начал его раздражать.       – Совсем ее избегаешь? Она, между прочим, не понимает твоего поведения, – король вернулся к шутливому тону, будто ему самому было все понятно.       – Ей и не нужно понимать. Ты же видел, как она смотрела на меня, когда Фальк ударил всего-то несколько раз, – заметил маг. Удары, конечно, болели, но по сравнению с тем, что вытворяла магия внутри – эта боль была незначительной.       Проклятые жрецы с их моралью и принципами. Они лезли на рожен, несмотря на приказ Себастьяна не трогать Лориана. Им казалось, что Верховного Жреца вынудили отдать такой приказ, что он с удовольствием увидел бы мага мертвым. Если бы старый Пеликан бросил хоть на одного из них такой же взгляд, какие он бросал на Лориана, они бы уяснили, что его смерти тот желает меньше всего.       – Хорошо, – согласился Генрих с той же простотой, с которой до этого говорил о своем друге. – Но у меня тогда условие. Думал только ты чему-то научился у Фалька? – поддел он.       Лориан вымучил ответную улыбку.       – Завтра приходи в Зал Совета ночью, когда пробьет колокол, – дождавшись согласного кивка, Генрих плавно встал, окинув его ещё одним многозначительным взглядом. – Я тебя не видел, – бросил напоследок, уходя из пыльной подсобки.