Первый Император

      Йен сидел на самом краю зубчатой городской стены, угрюмо насупившись и уставившись куда-то в сторону южных равнин. Генрих, стоявший в нескольких шагах, уже устал созерцать его затылок, но высказать это вслух означало спровоцировать новую волну язвительных реплик или гневного молчания. В ответ он наверняка услышал бы что-то вроде: «Тогда вообще не смей на меня смотреть!»       Вообще не смотреть на Йена в его нынешнем положении было задачей невыполнимой – он уселся на самой видной точке во всем городе, однако, по какой-то причине, совершенно этого не осознавал. В его понимании он сбежал и уединился, раз вокруг не было ни души, способной заставить его что-либо сделать.       Генрих не мог заставить его даже сдвинуться с места. Тот так и сидел, бездумно болтая ногами над крышей одного из прилепившихся к стене домов и отколупывая ногтем кусочки камня. Зная упорство друга, принц был уверен, что тот способен доковыряться таким образом до самого фундамента.       Причина этого мрачного поведения бесила и самого Генриха. Всему виной был южный посол, с чьим присутствием они оба были вынуждены мириться. Этот тип смотрел на них сверху вниз, хотя сам был ниже ростом и ненамного старше, да к тому же щуплого телосложения. И, что было уму непостижимо, придворные дамы сходили по нему с ума, невзирая на его откровенно скверный, высокомерный характер. Он же отвечал им в лучшем случае дежурным кивком или выверенным поклоном.       А причина такого внимания была до безобразия проста. Южанин был красивее всех этих дам, вместе взятых. Он каким-то непостижимым образом сочетал довольно мягкие черты лица с пронзительными черными глазами. Эти глаза казались неестественными, будто нарисованными поверх живого лица, – слишком глубокие и абсолютно статичные. Генрих, вспоминая их, невольно нервничал. Такие глаза бывают у дорогих фарфоровых кукол, которых он в детстве побаивался: один неверный мазок мастера – и все черты искажались, подчиняясь неправильному взгляду.       Стряхнув неприятное ощущение, Генрих размял плечи и уселся рядом с Йеном. Сидеть было приятно, камень хранил дневное тепло.       И, все же, Генрих был вынужден признать еще кое-что, что привлекало внимание. Южанин отлично владел мечом, копьем и даже луком. Он его самого уложил на лопатки, несмотря на всю кажущуюся хрупкость. Бросил, что у них это называется дуэль и проигравший должен будет служить год победителю, но принцу повезло – они не на Юге. Если бы Генрих мог, он бы вмазал по этому смазливому, наглому лицу. Но он не мог, даже несмотря на то, что южанин не использовал магию.       – Ты веришь, что он может проходить сквозь стены? – внезапно спросил Йен. Он даже не повернул головы, сосредоточенно продолжая свою работу по уничтожению камня.       – Так говорят… – задумчиво протянул Генрих и тут же поёжился. Живая картина мгновенно возникла перед глазами: этот мрачный тип бесшумно просачивается сквозь стену его покоев и усаживается в ногах на кровать, уставившись своими неживыми глазами в темноту. От одной этой мысли Генрих рисковал остаться заикой до конца своих дней. – Лучше бы не умел, – сдавленно добавил он.       – А я вот верю, – улыбнулся Йен.       Улыбка эта была особенной, лёгкой и совершенно невинной, и не сулила ровным счетом ничего хорошего. Она появлялась на его лице именно в те моменты, когда в голове, за этим непробиваемым лбом, вызревала какая-нибудь по-настоящему опасная идея.       Генрих с тоской вспомнил прошлый раз, когда видел эту улыбку. Тогда они пробрались на торговый корабль, отходивший к южным берегам. Йен придумал и как спрятаться так, чтобы их не нашли сразу, и как незаметно пронести с собой припасы. Они провели в душном трюме больше суток и вылезли на палубу уже в полной уверенности, что судно достаточно далеко ушло от родных берегов и капитан не станет разворачиваться. Побывать на Юге обоим хотелось до дрожи.       Но корабль развернулся. Их привели обратно с почтительным поклоном. По лицу же капитана было ясно, что тот с огромным удовольствием отходил бы их своим тяжеленным ремнём с массивной бляхой. Капитан не отходил. Это сделал король Эдгар, и хотя бляха на его поясе была и не столь внушительной, пользовался он ею умел. После той воспитательной беседы не то что сидеть – даже лежать было мучительно больно несколько дней.       И вот теперь эта знакомая, предвещающая неприятности, улыбка появилась вновь, хотя последние синяки у них обоих еще толком не сошли.       – Он скоро уедет, – Генрих попытался спасти свою шкуру, да и шкуру друга заодно. – Осталось потерпеть всего три дня!       – Кто кого терпеть собрался? – Йен обнажил сжатые зубы в оскале.       Все, они пропали. Генрих так мечтал о простом, спокойном вечере. Выбраться, например, в публичный дом, где не было ни этих взвинченных от присутствия заморской диковинки девиц, ни его отца, короля, чей взгляд без слов требовал вести себя «подобающе», ни, собственно, самого источника всех бед – этого южанина.       – Чего ты так на меня смотришь? – не унимался Йен. Он придвинулся ближе, и его плечо упёрлось в плечо Генриха. Казалось бы, случайное, панибратское прикосновение.       Генрих нахмурился сильнее, его взгляд недвусмысленно опустился вниз. У его друга ничего не бывало просто так. Ни одного жеста, ни одной случайной фразы. Если Йен задумал обман, то продумал его до мелочей, и сработал бы он на ком угодно – на том же капитане или на его братьях. Но только не на Генрихе. Он знал все эти уловки, как свои пять пальцев.       – Ладно, – сдался принц, но не до конца. – Тогда дай мне слово. Если запахнет жареным – даже в прямом смысле – ты свернёшь свой грандиозный план. Моментально. И оставишь в покое и его… и меня, – он произнес это абсолютно серьезно, глядя другу прямо в глаза, пытаясь найти в их синеве хоть крупицу благоразумия. Генрих не был уверен, что сумеет вовремя распознать ту самую точку невозврата. Но Йен – тот всегда знал, когда черта уже под ногами, осталось только переступить. Проблема была в ином: знание это редко останавливало его, даже когда последствия виделись яснее дня.       Друг растерял весь азарт, становясь той версией себя, которая умеет отвечать за свои слова. Врать он умел лучше любого шарлатана с наперстками, под которыми у него и шарика-то никогда не было. Но если выудить у него настоящее обещание… Он выполнял его. Даже если для этого пришлось бы расшибиться в лепешку.       – Хорошо, – наконец сказал Йен. Одно-единственное, сухое слово.       И от этого простого «хорошо» у Гериха действительно отлегло от сердца. Что бы там ни умел этот южанин – проходить сквозь стены, читать мысли или исчезать в клубах дыма, – выяснять теперь не придется. Особенно после того позора, который Генрих уже пережил на ристалище. Больше подобного испытывать ему не хотелось бы.

***

      Бальный зал пылал огнями и пестрил нарядной толпой. Подобных торжественных приёмов при дворе случалось не так много, и потому каждый гость стремился блистать, поражать, оставлять след в памяти окружающих. Яркие ткани, тяжелые парчовые камзолы, шелест платьев и блеск драгоценностей – всё сливалось в ослепительный калейдоскоп. И, конечно же, фокус всеобщего внимания был сегодня смещен к одной персоне.       Этой персоной был южанин. Местной аристократии, переплетённой бесчисленными родственными связями, уже давно нечем было удивить друг друга. Они изучили все наряды, все манеры, все светские уловки. И вот в это болото упал камень – чужеземный посол, взбаламутивший стоячую воду самим своим присутствием.       Он стоял, окружённый со всех сторон, и отвечал им той самой улыбкой – сладкой, как патока, и натянутой, как струна. От неё у Генриха сводило зубы. В отличие от северян, одет южанин был весьма неброско: длинный, до колен, чёрный халат, запахнутый внакрой и небрежно подхваченный широким поясом. У этого одеяния, конечно, было какое-то вычурное название, но Генрих не стал забивать им голову. Как ни назови, а суть от этого не менялась. Под халатом виднелись прямые штаны, заправленные в высокие сапоги из тончайшей кожи.       На его родине одевались куда ярче, – стоит вспомнить расшитые бусами воротники и манжеты южных торговцев. Южанин же как будто говорил, что одежда ему не нужна вовсе. Он и без нее весьма заметен. Но сдержанное одеяние выделяло его только сильнее.       Если бы подобное надел сам Генрих, то смотрелся бы нелепо: его широкие плечи и мускулистые руки превратили бы многослойные шелка в бесформенный тюк, из-под которого торчали бы две несоразмерно тонкие ножки. А вот Йену бы очень даже подошло... Только он постоянно одёргивал бы полы халата и бесился из-за этого.       Южанин носил этот наряд удивительно легко. Шелка не путались в его ногах, не цеплялись за что попало, а струились вслед за плавными движениями. Он даже не смотрел под ноги, совершенно не интересуясь ни ступеньками, ни порожками, ни случайными складками ковров, расстеленных по полу.       И вот сейчас, вежливо раскланявшись со своей свитой, он той же неспешной, уверенной походкой направился к выходу на балкон – проветриться. Генрих, не отрывая глаз, проследил за ним. И его догадка подтвердилась. На пути мага был невысокий дубовый порожек. Южанин не перешагнул его. Его нога прошла сквозь дерево, не задев и не споткнувшись, а сам он даже бровью не повёл, будто ничего не произошло.       Значит, слухи были правдой. Он и вправду редкий маг. Не просто фокусник, а тот, кто способен проникнуть в любую, даже наглухо запертую комнату. Как такого вообще впустили во дворец?       Не прошло и минуты, как к тому же балкону двинулся и Йен. Он тоже никогда не был обделён вниманием – своенравный и опасный, он всегда притягивал взгляды. Однако его злость к южанину рождалась не из ревности или обделённости. Скорее, это была обида от неутолённого интереса и от невозможности этот интерес выразить открыто. Его сочли недостойным внимания принца Юга. С ним, братом герцога, обходились так же, как с назойливыми девицами, – отделывались теми же лживыми улыбками и вежливыми уходами. И каждый такой взгляд, каждая такая улыбка выводила Йена из себя сильнее, чем открытая неприязнь.       Генрих двинулся к балкону следом, даже не пытаясь выдержать положенную паузу. На подходе он ловко перехватил под локоть одну из дам, явно собиравшуюся в том же направлении, и под благовидным предлогом отослал её прочь – от греха подальше. Кто бы сомневался, что идея уединиться с загадочным южанином на плохо освещённом балконе показалась заманчивой не только им. Игнорируя косые взгляды, принц задёрнул за собой тяжёлые портьеры и притворил массивную дверь, отрезав балкон от шумного зала и лишнего внимания.       На балконе было куда тише и холоднее – сказывался приход осени. Южанин стоял у каменных перилл и выглядел куда более напряжённым, чем минуту назад в зале. Он скрестил руки на груди, и его взгляд был прикован к Йену, который с вызывающим спокойствием развалился на скамье, всем видом изображая хозяина положения. Увидев Генриха, южанин медленно приподнял бровь, а затем его губы растянулись в улыбке – но на сей раз это была не та сладкая, дежурная маска, что он надевал для толпы. Эта улыбка была ядовита, откровенна и полна холодного презрения. У Генриха неприятно ёкнуло сердце, и он в ту же секунду пожалел, что ввязался в эту авантюру.       – Кажется, я понял расстановку сил, – тихо хмыкнул южанин. – Из вас двоих… ты – сильный, – он беззастенчиво указал пальцем прямо на Генриха. – А ты, выходит, умный, – палец плавно переместился в сторону Йена.       Генрих нахмурился, ощущая, как нарастает раздражение. Йен лишь неопределённо пожал плечами, не опровергая и не подтверждая.       – Вот только тебя я уже укладывал на лопатки... – продолжил южанин. Его чёрные глаза недобро сощурились, от чего у Генриха засосало под ложечкой.       Генрих всегда умел распознавать готовящееся нападение, даже если противник стоял совершенно неподвижно. Он видел всё: чуть более глубокий, подготовительный вдох, который южанин сделал незаметно; ноги, казалось бы расслабленные, но уже уверенно расставленные на ширину плеч; лёгкий, едва уловимый наклон корпуса вперёд. Всё это видел и Йен, несмотря на то, что в нем трудно было заподозрить опытного бойца. И всё же, проигнорировав явную угрозу, он остался сидеть, не предприняв ничего, когда южанин вцепился ему в отворот камзола.       Генрих рефлекторно дернулся к противнику, но остался стоять у двери, лишь поморщился от собственной нервозности. Это движение не укрылось от южанина, и его мерзкая усмешка теперь была обращена к принцу. Генрих в ответ так же растянул свои губы. Независимо от того, что возомнил себе этот выскочка, схватили здесь вовсе не Йена, а его самого. Просто южанин ещё этого не понял.       – Не нервничай, – елейный голос Йена, снова вернул всё внимание к нему. Улыбки разом исчезли с их лиц. – Сегодня мы пришли с исключительно добрыми намерениями.       Он мягко сжал своими пальцами руку, державшую его за камзол, как бы предлагая ему поверить. От этого прикосновения южанин дёрнулся и отшатнулся, будто обжёгшись о раскалённый металл.       – Добрыми? – южанин презрительно фыркнул. – Благодаря вашим «добрым намерениям» я вот уже третью неделю не могу спокойно спать в собственных покоях. Потому что каким-то образом ключи от них оказались в распоряжении у пол-двора, включая конюхов и кухонных девчонок.       Йен сделал вид, что ему стыдно. Но Генрих-то прекрасно помнил, как его друг хохотал, наблюдая из-за приоткрытой двери, когда одного из таких «гостей», настойчиво пытавшегося доказать своё «приглашение», учтиво выпроваживали. Слухи об иностранце, который раздаёт ключи от своей спальни всем желающим, гуляли по замку. Даже после официального заявления о «недоразумении», слухи все еще ходили. Как и люди в его покои.       – Или, быть может, вам показалось остроумным подменить моё вино уксусом? Как оригинально!       – Но ты же его выпил, – парировал Йен, не пытаясь скрыть гордость в голосе.       Генрих тогда был уверен, что эта банальная, избитая шутка ни к чему не приведёт. Однако Йен исполнил её с присущей ему скурпулезностью: не только подменил содержимое графина в самый разгар вечера, но и каким-то чудом заглушил едкий запах. А южанин, сделав полный глоток «вина», лишь через секунду понял подмену и едва успел добежать до ближайших кустов. И плевать, маг он или нет – блевал он так же бесславно, как любой смертный. Попасться же на избитую, известную всем шутку – куда обиднее, чем проиграть в сложной игре.       За те полгода, что южному послу пришлось провести на Севере, у него едва ли набралось с десяток спокойных дней. И, казалось бы, чего стоило ему проявить чуть больше снисхождения, чуть больше гибкости? Вместо этого он вёл себя как умудрённый годами старец, чьи интересы ограничивались исключительно политикой. Он открыто заявлял, что «детские забавы» вроде поэтических вечеров его не интересуют. Естественно, эти «вечера» имели к поэзии весьма отдалённое отношение, и все об этом знали, но вслух подобных вещей, разумеется, не произносили.       – Итак, что вам от меня нужно? – наконец сдался южанин, отступая от Йена на почтительную дистанцию и неосознанно придвигаясь ближе к Генриху. К принцу, видимо, он испытывал чуть больше доверия – тот хотя бы не выкидывал ничего совершенно непредсказуемого.       Финальным аккордом во всей этой симфонии взаимной неприязни стал платиновый кинжал. Йен всегда носил его с собой, но умудрялся прятать так искусно, что оружие было совершенно незаметно под складками одежды. Однако в присутствии южанина он однажды «случайно» выронил его, так что кинжал со звоном упал на каменный пол между ними.       «У него есть его магия, – невинно заметил тогда Йен, поднимая клинок. – А у меня всего лишь короткая тыкалка».       И всё же, даже после этого южанин сохранял спокойствие и не ответил на выпад. Только его глаза опасно блеснули, а губы чуть искривились, выдавая раздражение. Даже когда сошёлся с Генрихом на ристалище, он явно сдерживался, уходил от прямых ударов, не бил в лицо. А зря. Стоило бы.       Йен неспешно поднялся, поправил помятый отворот камзола и сделал шаг навстречу южанину. Тот напрягся, готовый к возможному удару, но Йен лишь окинул его медленным, оценивающим взглядом с головы до ног. Затем он осторожно, будто боясь спугнуть, уперся указательным пальцем ему в грудь.       – Дематериализуй, – тихо потребовал Йен, не отнимая руки и мягко надавливая, заставляя южанина отступать к холодной каменной стене балкона.       – У вас здесь магию, кажется, не слишком жалуют, – попытался отвертеться южанин, в очередной раз апеллируя к местным законам и религиозным запретам. На Йена подобные аргументы не действовали. Его не волновали ни моральные нормы, ни суеверные страхи стариков, писавших эти законы.       Генрих не стал скрывать усмешку, вызванную наивностью южанина. Тот уже должен был понять, с кем имеет дело, но упрямо отказывался называть вещи своими именами. Йен был не просто младшим братом герцога Севера, хотя формально его роль при дворе сводилась именно к этому. Йен был дрянью, которую аристократия боялась, – потому что он знал обо всех их слабостях, грехах и постыдных тайнах. Но, в отличие от морализаторов, он не использовал эти знания для шантажа и не осуждал за них. Он покрывал близкородственные связи, скрывал извращения, дружил с проститутками, спал с представителями знати, пил с солдатами и вел с ними всеми дела. Он был позором для своей семьи, о котором не говорили, но о котором не переставая шептались на каждом углу. И ему нравилось быть в самом центре внимания, при этом оставаясь в тени.       – Лориан, – настойчиво повторил Йен, нависая над отступившим к стене южанином.       И многие при дворе искренне недоумевали: почему Генрих, один из наследных принцев, водит столь тесную дружбу с этим развязным, аморальным типом?       В этот момент дверь на балкон едва слышно скрипнула, приоткрывшись. Генрих, не отрывая взгляда от происходящего, резко толкнул её ногой, и тяжёлое полотно с глухим стуком встало на место. Этот недвусмысленный жест прямо говорил: посторонним вход воспрещён. Йен не обратил на это ни малейшего внимания, продолжая изводить заинтересовавшую его диковинку.       Ответ на вопрос о его дружбе с Йеном был одновременно и простым, и невероятно сложным. Всё сводилось к скуке. После смерти матери на Генриха смотрели как на несчастного страдальца – в отличие от старшего брата, он был тогда восьмилетним ребёнком, безумно привязанным к ней. Ему позволяли всё что угодно, лишь бы он не бродил по фамильному склепу. Его пытались увлечь охотой, науками, воинскими искусствами. Были даже уроки музыки, о которых Генрих до сих пор с содроганием вспоминал... лопнувшие струны и погнутые трубы. Всё это было сложно, требовало усидчивости, концентрации и постоянного труда, но не приносило никакого результата. Его знания были неприменимы и никому, по сути, не нужны.       Он стал лучшим бойцом, отлично держался в седле, выучил астрономию, чтобы ориентироваться в море по звёздам. Все эти знания обрели смысл и применение лишь тогда, когда он сошёлся с Йеном, которого «хлебом не корми – дай влезть куда-нибудь». С Йеном ему пригодилась даже астрономия…       Тем временем Йен окончательно припер южанина к стене, лишив пространства для манёвра. Тот, прочитав в упрямом взгляде северянина, что отступать больше некуда, сдался. Его плечи поникли, и он позволил руке Йена пройти сквозь ткань своего халата и плоть, дотронуться до камня. Он смотрел в сторону, стараясь не встречаться глазами с тем, кто изучал его с восторженным, детским любопытством, ощупывая стену сквозь его нематериальное тело. Он так сосредоточился на этом терпении, что не заметил момента, когда любопытство в глазах Йена сменилось чем-то иным. Не заметил, как тот наклонился вплотную, пока губы не прикоснулись к его собственным – жадно, настойчиво, без тени просьбы или извинения.       Дверь снова скрипнула. Генрих, оторвавшись от созерцания неожиданной сцены, с раздражением дёрнул её на себя, а затем с силой захлопнул, надеясь, что любопытствующий за дверью получил ею по лбу. Затем он вновь развернулся к другу и абсолютно серьёзно заметил:       – Йен, ты перегибаешь палку.       Они всего лишь хотели пообщаться поближе – без этой вечной свиты старших советников, что следовали за послом, без придворных ушей и оценивающих взглядов. Провоцировать сильного бойца, опасного мага, да к тому же еще и принца другой страны было слишком даже для Йена. Генрих выразительно поднял брови, глядя на друга, напоминая о том самом обещании: просто пообщаться. Ничего более.       – Спустимся по плющу? – предложил Йен, как будто тот поцелуй был пустой формальностью, ничего не стоящей.       Генрих лишь молча поджал губы, переводя взгляд на южанина. Тот ведь мог запросто оттолкнуть Йена, мог раствориться в стене или просто уйти, хлопнув дверью. Но почему-то стоял. Позволял. И если сам объект этих домогательств не оказывал сопротивления, то кем в этой ситуации был Генрих? Уж точно не защитником чьей-то чести.       Не говоря ни слова, принц кивнул и ловко перекинул ногу через каменные перила балкона, отыскав стопой знакомую, надежную выбоину в кладке. Спуск занял несколько секунд, несмотря на то, что балкон располагался высоко – на пятиметровой высоте, специально спроектированный так, чтобы быть оторванным от сада и от суеты бального зала.       К его удивлению, южанин спустился следом так же ловко и бесшумно, приземлившись рядом. Йен, как всегда, возился дольше всех, аккуратно переставляя ноги. В некоторых вещах он был отъявленным трусом – повторно падать с балкона ему явно не хотелось.       После ослепительной суеты бального зала публичный дом показался тихим, душным, но куда более уютным убежищем. Здесь никто ни к кому не лез с разговорами, не пытался блеснуть нарядом или обсудить погоду. Приглушенный свет масляных ламп выхватывал из полумрака лишь обрывки лиц, а деревянные перегородки создавали иллюзию уединения.       Йен, давно знакомый с планировкой, уверенно миновал несколько коридоров и лестниц. Хозяйка, дородная дама в ярком шелке, встрепенулась при их появлении, но, узнав Йена, лишь проводила их заинтересованным взглядом и не стала вмешиваться. Он шел мимо закрытых дверей, на мгновение замирая и прислушиваясь к доносящимся из-за них звукам, а затем остановился напротив одной из них. Дверь поддалась без сопротивления, и внутренность комнаты, слабо освещенная тлеющими в камине углями, подтвердила – помещение свободно. Йен бесцеремонно шагнул внутрь.       – Мое скромное прибежище, – объявил он, уже стаскивая с себя сапоги.       Комната представляла собой воплощение показной, несколько вульгарной роскоши. Весь пол был устлан плотным слоем мягких ковров, а горы подушек громоздились в каждом углу, образуя приземистые диваны и ложа. Чистым оставалось лишь пространство у небольшого камина и рядом с большой медной ванной. Зрелище было настолько прямолинейно и пошло, что южанину бы оскорбиться до глубины души, развернуться и уйти. Однако тот лишь криво усмехнулся, и его взгляд, скользнув по ванне, задержался на ней.       – Прибежище? Я, признаться, был о вас невысокого мнения, но это… – он кивком указал на ванну, – впечатлило даже меня.       – Извини, что роскошных особняков в городе не так много, и ни один из них, увы, не принадлежит мне, – Йен развел руками с сожалением, но в его глазах прыгали веселые искорки.       У него и вправду было родовое поместье на восточных границах, но путь туда занимал больше недели. Руководствуясь той же логикой, высший свет частенько и пользовался подобными заведениями. Дело было даже не столько в анонимности, сколько в банальном удобстве и экономии времени. Здесь можно было столкнуться с кем угодно – даже с близким родственником. Но негласные правила подобных мест исключали скандалы: люди встречались взглядами, кивали с равнодушием и расходились по разным комнатам. Брак по большой любви среди аристократии был роскошью, которую мало кто мог себе позволить.       – Вы не давали мне проходу полгода, – холодно осведомился южанин, сверля в Йене дыру своими неправильными черными глазами. – И все банально ради секса? – в его голосе, наряду с презрением, прозвучали ноты подлинного разочарования и даже обиды, словно он ожидал большего. – Лучше бы вы меня еще раз на бой вызвали или уксус вместо вина подсунули.       И всё же, произнеся это, он сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по Йену уже иначе – совершенно нагло, с тем же отстранённым любопытством, с каким смотрят на проститутку, прикидывая, в его ли она вкусе. Йен позволил это. Он позволил и лёгкий толчок в грудь, от которого потерял равновесие и рухнул в мягкую гору подушек. Лишь слегка дёрнулся, когда южанин раздвинул его ноги коленями и устроился между ними. Его интерес пересилил настороженность. Руки Йена сами потянулись к чужим плечам, а бёдра сжали узкие бока южанина, притягивая его ближе в ответ на глубокий, исследующий поцелуй.       Генрих, наблюдавший со стороны, тихо хмыкнул и опустился на низкую тахту у камина. Мысль позвать кого-нибудь для себя промелькнула и тут же угасла. Он видел непривычный румянец, выступивший на обычно бледных щеках друга, слышал его участившееся дыхание. Нет, сегодня зрелище было куда интереснее любого другого времяпрепровождения. Йен втянул его в эту авантюру – пусть теперь сам и расхлёбывает.       – Секс банален, – промурлыкал Йен. Он бесстыдно откинул голову, подставляя губам южанина тонкую кожу на шее, где пульсировала жилка. – Когда он нужен лишь чтобы сбросить напряжение. Чечевичная похлёбка отлично утоляет голод. Но в ней нет ни вкуса, ни аромата, ни…       Он замолчал, заворожённо наблюдая за руками южанина. Тот вместо того, чтобы расстегнуть или стащить с него камзол, взялся за ткань у ворота и медленно потянул её… сквозь его тело. Шерсть и шёлк словно растворялись, проходя насквозь, не встречая препятствий. Йен прикусил губу, и из его груди вырвался тихий, восторженный стон.       Генрих же не разделял этого восхищения. Магия в его глазах оставалась сложной, чужеродной и оттого опасной силой. Особенно в руках того, кто находился сейчас вплотную к его другу. Ближе, чем кто-либо вообще имел право находиться.       Южанин, казалось, на миг забыл о своей роли. Он смотрел на человека под собой не с желанием, а с тем же интересом, что проявлял и Йен.       – Значит, магия… делает меня вкуснее чечевичной похлёбки? – с издёвкой уточнил южанин.       – Нет, – серьёзно ответил Йен. – Ты – полгода голода. Полгода нашей дружбы без ужимок, ограничений и нелепых обид... Ты думаешь, я многим позволяю подобное? – он сделал широкий жест рукой, обводя ею и комнату, и их позу, и сам факт своего почти полного подчинения в эту минуту. Потом наигранно вздохнул, изображая невинную жертву, будто тащили сюда его самого, причём насильно, а он сопротивлялся как мог.       Южанин изучал лицо Йена так долго и пристально, что Генриху это надоело. Они могли бы сейчас увлечься абсурдной дискуссией – рассуждать, где растёт лучшая чечевица, как её правильно собирать и почему прошлый год был слишком засушливым. Потом, конечно, не согласиться друг с другом, заявить, что не вся чечевица на свете одинаковая, и в азартном порыве отправиться её варить. Йена подобный поворот увлёк бы совершенно точно, и он бы тут же забыл, что ещё пять минут назад намерен был переспать с этим самым человеком. Как же хорошо, что он не интересуется политикой. А то бы вместо постели они уже решали вопрос о торговых пошлинах на бобовые.       Не в силах больше выносить этот трёп, Генрих поднялся с тахты. Он наклонился, выудил Йена из пухлого плена подушек и, развернув к себе спиной, бесцеремонно притянул его к своей груди. Тот попытался было возмутиться, но Генрих просто прикрыл ему рот ладонью и сильнее прижал к себе. В ответ раздалось недовольное сопение – верный знак, что диалог действительно грозил затянуться и превратиться в один из тех утомительных споров, где Йен упивался самим процессом полемики, а не целью.       Южанин отреагировал на это самоуправство неожиданно положительно. В его обычно статичных глазах вспыхнула искра живого интереса. Теперь он выглядел почти что обычным человеком – с припухшими от поцелуев и лёгких укусов губами, с тёмными волосами, выбившимися из аккуратного хвоста, и всё с той же мерзкой улыбочкой, которая в сочетании с нынешним его видом приобретала откровенно похабный оттенок.       Когда Йен впервые обмолвился, что южанин ему нравится, Генрих недоумевал: как можно хотеть это высокомерное, холодное нечто? Да, черты лица красивы, но во всём остальном… Ему казалось, что даже со спящим человеком было бы интереснее.       Теперь же ему и самому стало любопытно наблюдать. Смотреть, как южанин, играя, снова проводит пальцами сквозь ткань рубашки по телу Йена, отчего того пробирает мелкая, непроизвольная дрожь. Видеть, как он склоняется к его груди и прикусывает сосок – видимо, слишком сильно, потому что Йен вздрагивает и упирается ладонью в его плечо. Генрих ощутил тяжесть его руки на своём бедре, когда южанин приподнялся, чтобы оставить ещё один след – теперь уже на ключице, а затем и на шее Йена. Его дыхание оказалось непривычно горячим, будто от разожжённых рядом углей. Оно обожгло кожу под подбородком Генриха за миг до того, как такой же горячий язык грубо скользнул по его губам. Генрих лишь хмыкнул в ответ и, вцепившись в тёмные волосы, притянул наглеца к себе, попутно выдернув и отбросив в сторону атласную ленту, стягивавшую их.       Замкнутый тихоня на поверку оказался такой же дрянью, как и Йен. Вот только лицемерил он куда искуснее – видимо, сказывались долгие годы дипломатической выучки. Он целовал теперь уже Генриха, совершенно не стесняясь напирать, кусать и брать инициативу, хотя его самого крепко держали за волосы. Генрих намеренно стягивал их туже, отвечая на грубость такой же откровенной лаской.       Йен что-то промычал, пытаясь пробиться сквозь ладонь, зажимавшую ему рот, но его проигнорировали. Тогда он, недолго думая, двинул Генриху локтем в живот – ощутимо, со всей силы, на которую был способен в своем стеснённом положении. Он оказался зажат между ними и откровенно бесился от своей беспомощности. Весь его план шёл наперекосяк. Он рассчитывал переспать с южанином, конечно же, подмяв того под себя, хотя на первых порах и допускал мысль о некоторых уступках. А теперь вмешался Генрих, и все его красивые слова превратились в подавленное мычание. Ну, если не считать попыток дать сдачи локтем или, если повезёт, извернуться и впиться зубами в руку.       У Генриха, наблюдающего эту борьбу, возникло желание откровенно поиздеваться над другом. Просто оттащить его в сторону и привязать к массивной ножке ванны, чтобы самому развлечься с их невольным гостем. В таком положении Йену можно было бы даже рот не закрывать – он сам бы заткнулся от осознания, насколько жалко звучала бы любая его речь.       Была в этой мысли и своя справедливость – достойная плата за то, что Генрих прикрывал его задницу все эти долгие полгода. И ведь кто-то, кажется, собирался остановиться, если его попросят! Вместо этого они сидели в борделе, похитив с королевского бала главный дипломатический «экспонат», и Генрих уже представлял выражение лица своего отца завтра утром. А если этот самый экспонат не станет молчать и выложит всю правду… Что ж, перед смертью не надышишься.       Генрих разорвал поцелуй с южанином, медленно облизал собственные, слегка поцарапанные и окровавленные губы и перевёл всё своё внимание на Йена. Он сжал его челюсть сильнее, заставив окончательно замолчать, и наклонился так близко, что губы касались уха друга.       – Подумай хорошенько, – ласково прошептал он, – о том, чем ты недоволен сейчас… и о том, чем можешь быть недоволен потом.       Йен в ответ лишь недобро сощурил глаза, и в этом взгляде читалось обещание самой изощренной мести. Он терпеть не мог, когда в его планы вмешиваются, но ненавидел еще больше, когда его самого вынуждали прогнуться. Он мог бы сам предложить подобный сценарий, если бы был в настроении. Но подчиниться даже самой мягкой и ненавязчивой просьбе всегда было выше его сил.       Пока они играли в гляделки, южанин не терял времени даром. Он уже стащил с Йена рубашку, и теперь его тонкие, ловкие пальцы принялись расшнуровывать штаны. Йен, почувствовав это, перевел свой злой взгляд уже на него. Но южанина последствия, похоже, не волновали вовсе. Ему-то что? Завтра он уедет на свой Юг, и Йен, со всей своей злостью и обидой, даже пальцем не сможет его тронуть. Не сможет в принципе – магия, позволявшая телу становиться нематериальным, давала ему слишком большое преимущество. Иллюстрацией этому стала очередная попытка Йена перехватить его руки – пальцы беспомощно сомкнулись в пустоте, не встретив сопротивления. В ответ южанин скривил губы в той самой ядовитой улыбке и заметил:       – Моего внимания вы всё-таки добились. Приподними бедра.       Подначивает, умная зараза. Заставляет подчиниться и сделать именно то, о чём просят, вместо того чтобы просто стащить штаны, как до этого стащил камзол и рубашку.       Генриху даже стало любопытно: когда именно южанин раскусил, что Йен, скорее всего, ему откажет, если попробовать навязать ему позицию снизу? Наверное, ещё там, на балконе, когда тот безропотно согласился слезть по плющу. А теперь, расположившись между разведённых ног Йена и недвусмысленно придерживая его за ремень, южанин всем своим видом демонстрировал, что здесь именно он самый послушный.       Йен глубоко втянул воздух сквозь пальцы Генриха и сдался. Он ещё немного поёрзал для приличия, сделал вид, будто пытается вывернуться, но затем позволил стянуть с себя штаны. Он всегда терпеть не мог оказываться снизу, и Генрих до сих пор не понимал причины. Все невнятные отговорки вроде «неприятно» или «потом всё болит» были очевидной ложью. Разве могло быть неприятно, если он кончал, захлёбываясь стонами и впиваясь пальцами в простыни? А уж о боли Йену и вовсе не следовало говорить – на памяти Генриха не проходило и недели, чтобы друг не ввязывался в драку или не получал взбучку от кого-нибудь из длинного списка родственников и приближённых: отца, матери, старших братьев, Хартвинга, Марго… У всех них рука была тяжёлой. Свежие синяки от пряжки королевского ремня всё ещё отливали желтизной на его боках.       Южанин склонился и коснулся губами одного из этих пятен. Сначала просто поцеловал, потом легко прикусил, заставив Йена дёрнуться, а затем принялся медленно вбирать кожу в рот, оставляя на месте старого кровоподтёка новый, тёмно-багровый засос. Он действовал без спешки, скользя губами по влажной от волнения коже, намеренно игнорируя возбуждённый член. И Йен, напрягавшийся от каждого прикосновения, в конце концов не выдержал – сам нетерпеливо двинул бёдрами навстречу.       Генрих разжал ладонь, прикрывавшую ему рот, и тут же притянул к себе, заглушив возможный протест глубоким, влажным поцелуем. Он заставил Йена выгнуться, сделав его позу ещё более уязвимой и открытой. Тот сдавленно застонал, когда южанин наконец накрыл ладонью его член и начал двигать ею – так же медленно и размеренно, как до этого водил губами по коже. Йен вжался спиной в Генриха, упёрся руками в его бёдра, чтобы не сползти, и отвечал на поцелуй, прерывисто постанывая и вздрагивая от каждого движения руки южанина.       У самого Генриха перехватило дыхание, особенно когда он на мгновение оторвался и увидел глаза друга – стеклянные, потухшие, полностью отрешённые. Он отпустил Йена, позволив тому сползти по своему телу ниже, и тот немедленно вцепился пальцами в застёжку его штанов. Привычно расстегнул ремень, достал уже твёрдый, влажный от смазки член и, прежде чем Генрих успел что-либо сказать, с нажимом провёл по всей длине языком.       В висках у Генриха застучала кровь. Он застонал, не пытаясь сдержаться, когда в этот же момент южанин, не отрывая взгляда от происходящего, ввёл в Йена палец – медленно, до самого основания. Генрих легко придержал друга за подбородок, направляя, и сам коротко толкнулся в его рот. Облегчённо выдохнул, когда головка члена упёрлась в сжавшееся горло. Всё – неприятное напряжение, остатки раздражения, тяжёлые мысли о последствиях – всё разом растворилось, вытесненное нахлынувшей волной удовольствия.       Было в этом что-то гипнотическое – наблюдать, как его член медленно входит глубже, а затем выскальзывает обратно, сопровождаясь влажным, откровенным звуком. Как эти движения обрывают сдавленные стоны, вынуждая Йена жалобно поскуливать и цепляться в приспущенные штаны Генриха, чтобы принять его ещё глубже. И всё это – пока самого Йена удерживали на месте, не давая сдвинуть ноги и лишая возможности отстраниться.       Генрих мягко надавил на его горло, без слов давая понять, что сейчас войдёт глубже. Горло послушно расслабилось, приняв его почти до самого основания, и только на глазах Йена, зажмуренных от напряжения, выступили слёзы. Генрих вытащил член, позволив ему сделать захлёбывающийся вдох, и тут же вогнал его снова, придерживая за затылок, хотя Йен и не пытался отстраниться.       Завтра он будет хрипеть. И, конечно, соврёт, что простыл. И завтра же Генриху выскажут всё: и про то, что заставил быть снизу, и про глубокий минет… Но слушать эти гневные речи, пока Йен будет то и дело прокашливаться и прочищать горло, – само по себе доставляло особое удовольствие. Поэтому он вогнал член до конца и замер, наслаждаясь конвульсивными сжатиями обжигающе горячего горла, отчаянными, но тщетными попытками оттолкнуть его и короткими ногтями, царапающими его живот.       Генрих перевёл взгляд на южанина и цыкнул, заметив, как тот приставил свой член ко входу. Пришлось прервать собственное маленькое развлечение – он вытащил, дав Йену возможность сделать несколько судорожных глотков воздуха. Передышка была недолгой: сейчас он задохнётся вновь, но уже от совершенно иных ощущений.       Южанин навис над Йеном, заглянул в его затуманенные глаза, пытаясь привлечь к себе внимание и немного привести в себя. Наклонился и поцеловал – нежно, поверхностно, лишь скользнув губами, – а затем так же плавно вошёл в него. Йен вцепился пальцами в его плечи, шипя от проникновения и хмурясь от резких ощущений, но тут же притянул южанина ближе, обвив его талию ногами.       Южанин замер, выжидающе, пока судорожная хватка на его плечах не ослабла, и только тогда начал двигаться. Не торопясь, с кошачьей грацией выгибая спину и скользя бёдрами. Генрих, наблюдая со стороны, поймал себя на мысли, что этого человека и вправду было бы невероятно приятно иметь – гибкого, подтянутого, с мраморно-белой кожей, на которую так и просились тёмные следы. За видимой хрупкостью скрывалось тренированное тело: под кожей играли упругие мышцы, а чёрные волосы так и манили намотать их на кулак, оттянуть голову назад и заставить выгнуться в ещё сильнее.       Южанин перевёл пытливый взгляд на Генриха – будто прочёл те похотливые мысли о намотанных на кулак волосах – и медленно выпрямился. Его движения стали откровенно развязными и демонстративными: он ритмично входил и выходил, намеренно напрягая мышцы пресса при каждом отходе и расслабляясь с томной негой на проникновении. Губу он закусил так бесстыдно и вызывающе, что Генрих невольно усмехнулся. Кто бы мог подумать, что в дипломатический арсенал принца входит и столь специфический навык – умение доводить до исступления не столько самим сексом, сколько его откровенным, беззастенчивым видом.       У Йена талант находить людей, чьи интересы удивительным образом совпадают с его собственными. Ему бы бордель открыть – отбор персонала он проводил бы, лишь мельком бросив взгляд на прохожих.       И как же досадно, что этот южанин не проявлял ни малейшего желания оказаться в положении Йена. Стоило Генриху намёком попытаться предложить рокировку, как в ответ он получил всем известный неприличный жест, сопровождаемый откровенно издевательским, преувеличенно сладострастным стоном. Но затем южанин снова склонился к Йену. Он увлёк его в очередной нежный поцелуй, коснулся губами уха и прошептал так тихо, что услышал только адресат:       – Ты в порядке?       Ответом был лишь глухой стон, но южанин, кажется, искал не его.       – Можешь встать на колени? – спросил он так же мягко, но уже без шепота.       Йен вяло сморгнул, сгоняя влагу с ресниц. Его взгляд, до этого блуждавший по потолку, начал обретать чёткость. Он перевёл глаза на южанина, потом на Генриха – и в их синеве мелькнуло внезапное понимание того, что правила меняться не собираются и его место в этой игре предопределено.       Генрих, уловив этот опасный проблеск ясности, мгновенно отвлёк Йена. Он крепко сжал ладонью его возбуждённый член, заставив того сцепить зубы от внезапной волны ощущений. Это был куда более эффективный способ пресечь назревающий вопрос об их наглости, чем любые слова. Действуя уверенно, Генрих усадил Йена перед собой на колени, откинул его голову назад и прихватил зубами чувствительную кожу на шее, у самого края челюсти. Знакомое прикосновение подействовало безотказно – тело друга дрогнуло, а взгляд снова затуманился, возвращаясь в то бессознательное состояние, где правили инстинкты, а не обиды.       Генрих опустил его голову ниже и провёл скользкой головкой члена по его приоткрытым губам, давая понять, чего ждёт. Затем откинулся назад, расслабившись, отдав инициативу Йену и позволив ему делать всё, что вздумается. Сам же перевёл взгляд на южанина.       Тот наблюдал за этим с непроницаемым лицом, но в его чёрных глазах читался немой вопрос. Генрих лишь едва заметно кивнул на Йена, чьи губы уже обхватили его член, как бы говоря, что теперь можно продолжить.       Он проследил, как тот снова принимается за прерванное дело. Южанин совсем не понимает. Если Йен сейчас включит голову, никакого «продолжения» не будет. Он ещё и вспылить может, потому как кровь еще туманит ему разум, а разрядки он так и не получил, но уже соображает, что его нагло поимели. И, можно не сомневаться, достанется им обоим, несмотря на все их сильные стороны. Вот если бы этот южный посол сам раздвинул ноги… Тогда Йену можно хоть стихи декламировать. Но в таком положении – его отвлекать нельзя.       Генрих провел ладонью по лбу, сгоняя капли пота с мокрых светлых прядей. Возбуждение нарастало, сжимая низ живота тугой, горячей пружиной – Йен слишком хорошо умел это делать. Но чем ближе подбиралась разрядка, тем явственнее Генрих чувствовал: Йен теряет фокус. Его губы замедлялись, движения становились прерывистыми, а пальцы, вцепившиеся в бедра Генриха, слегка дрожали от переизбытка ощущений.       Южанин забыл о позёрстве. Одна его рука впилась в поясницу Йена, заставляя того выгнуться сильнее, вторая – методично работала спереди. Его собственное спокойствие дало трещину: длинные чёрные волосы прилипли к лицу и шее, дыхание стало хриплым, срывающимся на низкие, сдавленные стоны. А в его обычно статичных глазах вспыхнул тот же дикий, неконтролируемый блеск, что был у Йена, но другого свойства – холодный и азартный до дрожи в руках. Такой же блеск Генрих видел у него на ристалище в тот миг, когда южанин осознал, что вышел против действительно сильного противника.       Йен же совсем обмяк, уткнувшись лбом в живот Генриха и беззвучно шевеля губами в такт толчкам за своей спиной. Когда волна накрыла их обоих, Генрих лишь досадливо выдохнул, запрокинув голову. Никто не подумал дать ему еще пару минут, чтобы самому дойти. Сжав зубы, он подхватил Йена – всё ещё тяжело дышащего, но уже постепенно возвращающегося в сознание, – и усадил его к себе на колени. Без лишних церемоний вошёл в него, заставив друга резко напрячься и выругаться сквозь стиснутые зубы. У Генриха был больше, и теперь Йену пришлось заново приспосабливаться.       Тут же к спине Йена прижался южанин. Он обвил его руками, устроил острый подбородок в ложбинке между шеей и плечом и замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри него. Генрих вздрогнул всем телом, почувствовав скользкое, твёрдое прикосновение второго члена рядом со своим собственным у входа.       – Порвёшь, – предупредил он.       – Разве не этого ты хотел? – в ответ прозвучал тот самый медовый голос дипломата.       Южанин снова потёрся о ягодицы Йена, теперь уже настойчиво, без намёка на игру.       – Да, – тут же, тем же томным шёпотом отозвался Йен, и от этого шёпота у Генриха похолодело внутри. – Хочешь – порви. Хочешь – избей…       Это были не слова любовника, увлечённого игрой. Это был голос той самой дряни, которую двор боялся и презирал, – голос самой тёмной части Йена, которую тот обычно держал на коротком поводке. Сущность, умевшая распалить человека до такого состояния, где все запреты рушились, обнажая голое, неприкрытое желание сделать то, о чём страшно даже подумать. Это было опасно. Генрих и сам, находясь рядом с Йеном, не всегда мог себя контролировать: он ввязывался в авантюры, прекрасно понимая последствия, терял контроль в порыве ярости или страсти. Когда тебе говорят, что можно всё, удержаться невероятно сложно. Он из последних сил цеплялся за остатки рассудка в такие минуты, помня, как однажды чуть не задушил его – и это при том, что Йен потом уверял, будто Генрих в постели «довольно мягкий».       – А если я скажу, что хочу тебя сожрать? – так же мягко спросил южанин, вонзая зубы в кожу на плече Йена.       Генрих сжал на бедрах друга руки, давая понять, что пора заканчивать. Хватит. Это уже не просто прощупывание границ. Это опасные, потаённые желания и, в случае чего, он не сможет защитить его.       – Хорошо, – рассмеялся Йен, игнорируя боль и от укуса и от железной хватки Генриха. По его груди, извиваясь алым ручейком, побежала кровь из прокушенного плеча, но он даже не моргнул. – Тогда я буду твоим самым мерзким… и самым желанным секретом.       Южанин замер. Его неправильные глаза скользнули по лицу Йена, затем опустились вниз, и в них, сквозь пелену страсти, мелькнуло искреннее недоумение. Кто угодно соврал бы, что ему не больно, что он действительно разрешает подобное. Попробовал бы перетерпеть в надежде, что это плохая шутка. А этот северянин… он не просто терпел – он, казалось, возбуждался только сильнее от этого насилия. Рука южанина скользнула по твёрдому члену Йена, и в ответ прозвучал полный мучительного наслаждения стон.       Давление у входа внезапно ослабло. Южанин отстранился, и его следующее движение было поразительно нежным: он прикоснулся губами к кровавому следу от укуса на плече Йена, будто пытаясь загладить вину. Но глаза его оставались прежними – статичными, бездонными и пугающими. В них читалось: он может это сделать. Прямо сейчас. И, возможно, ему этого всё ещё хочется.       – Тогда мне стоит беречь мой секрет, – неловко и ласково проговорил он, прижимаясь к Йену всей грудью, словно ища защиты или пытаясь скрыть свою внезапную уязвимость.       Генрих приподнялся на локтях, пытаясь поймать взгляд друга, чтобы прочесть в нем ответ на вопрос: можно ли отпустить себя до конца? И почти сразу наткнулся на совершенно ясные, насмешливые синие омуты – ни капли той отрешенности, что застилала их еще минуту назад. Йен был здесь. Йен видел его. Йен позволял.       Облегчение накрыло Генриха теплой, расслабляющей волной. Он перестал сдерживаться.       В отношении себя Йен мог позволить почти всё. Границы дозволенного у него простирались куда дальше, чем у любого здравомыслящего человека, – Генрих давно перестал удивляться синякам, укусам и следам веревок на запястьях друга. Но в том, что касалось Генриха, Йен никогда не допускал ничего по-настоящему опасного. Ни разу. И эта странная забота, скрытая за слоями цинизма, была, пожалуй, единственным доказательством того, что за образом «дряни» всё еще теплится что-то живое и человеческое.       Генрих перестал думать.       Он двигался рвано, жадно, входя в податливое тело на всю длину и выбивая из груди друга громкие, срывающиеся стоны. Йен уперся ладонями ему в грудь, пытаясь найти точку опоры, но пальцы его уже не слушались – скользили по влажной коже, царапали, сжимались в кулаки и тут же разжимались, обессиленные. Его удерживали двое: южанин, опасно покусывавший тонкую кожу на шее, и сам Генрих, вцепившийся в его ягодицы с такой силой, что, верно, завтра там проступят сине-лиловые пятна. Он приподнимал Йена навстречу каждому своему толчку, делая движения еще более размашистыми, глубокими, не оставляющими ни мгновения для передышки.       Разрядка пришла внезапно, ударив под дых и на несколько секунд погасив все чувства, кроме слепого удовольствия. Генрих кончил, содрогаясь всем телом, и позволил себе просто – быть. Без контроля, без ответственности, без вечного грызущего чувства, что он должен за всеми приглядывать.       А когда мутная пелена перед глазами рассеялась, он почувствовал на своей груди тяжесть чужого обмякшего тела. Южанин осторожно опустил бесчувственного Йена на Генриха и отстранился, давая пространство.       – Тоже мне, герой-любовник, – проворчал Генрих, обнимая друга одной рукой и приподнимаясь на локте.       Йену всегда не хватало физической выносливости – организм, привыкший полагаться на острый язык, а не на крепкие мышцы, быстро исчерпывал ресурс. Зато гонора у него было с избытком на троих таких, как Генрих. Вот и сейчас: потерял сознание, даже не предупредив, и Генриху снова расхлебывать последствия. Тащить на себе безвольное тело, прятать от любопытных глаз, выдумывать на ходу правдоподобную ложь для отца и всех, кому взбредет в голову поинтересоваться, почему младший брат герцога еле переставляет ноги.       Генрих мысленно прикинул масштаб катастрофы. Искусанная шея – скроет высокий воротник. Опухшие, прикушенные до крови губы – можно списать на сухость воздуха. А вот хромоту и то, как Йен будет морщиться при каждом шаге, завтра не объяснишь ничем, кроме правды. Впрочем, это проблемы завтрашнего Генриха. И самого Йена – когда тот очнется и сможет отвечать за свои поступки.       Собрав остатки сил, Генрих подхватил друга под мышки и, кряхтя, поднялся сам. Ванна с прохладной водой манила обещанием смыть липкую усталость и хоть немного привести мысли в порядок. Он опустился в воду, прислонив бессознательного Йена спиной к своей груди, и блаженно прикрыл глаза. Прохлада обволокла разгоряченную кожу, смывая пот и чужие следы.       – А он весьма милый, когда без сознания, – заметил южанин.       Он сидел на бортике ванны, поджав одну ногу, и с любопытством разглядывал расслабленное лицо Йена. Без привычного напряжения, без колючей насмешки во взгляде, с чуть приоткрытыми губами и разгладившимися складками у переносицы тот и впрямь выглядел почти невинно. Почти беззащитно.       – Только без сознания он бывает куда реже, чем хотелось бы, – Генрих беззлобно усмехнулся в ответ.       Опасная сволочь на бортике улыбнулась – теперь уже не той, ядовитой улыбкой, а другой, задумчивой и мягкой. И обратила свое внимание на Генриха.       Принц поймал себя на мысли, что этот взгляд ему не нравится. Слишком пристальный. Слишком изучающий. Лориан смотрел на него так, будто примерял на какую-то роль в своём спектакле – и Генрих не хотел знать, какую именно. В голову закралась крамольная мысль: таких, как этот южанин, не присылают с дипломатическими миссиями. Их подкидывают – как дорогие, смертоносные игрушки, с которыми принимающая сторона не знает, что делать, но и выбросить не может.       – Интересно… – протянул Лориан, поигрывая выбившейся из хвоста прядью тёмных волос, – если я предложу ему стать моим фаворитом? Как думаешь, согласится?       Генрих хмыкнул, сгоняя ладонью воду с груди.       – Связать его решил? – спросил Генрих с издёвкой. – Не строй из себя благодетеля, а свяжи по-настоящему. Веревками. Чтобы дёргался, но не вырывался. А не как политическую подстилку.       Южанин вскинул бровь – кажется, искренне удивленный такой прямолинейностью. Помолчал, обдумывая.       – Это большая честь.       Генрих не ответил. Только перевел взгляд на безмятежно спящего Йена и осторожно, кончиками пальцев, убрал с его лица прилипшую светлую прядь.       – Он не любит, когда его ограничивают, – сказал он наконец. – Но любит проверять, насколько у кого-то хватит терпения. Открою тебе маленький секрет – не терпи. Иначе он сочтёт тебя скучным.       – А ты, значит, не скучный? – помедлив, уточнил Лориан.       Генрих поднял на него тяжёлый взгляд.       – Я – самый скучный человек в его жизни.       Южанин моргнул и в его статичных, кукольных глазах что-то дрогнуло. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов лишь провёл пальцем по бортику ванны, вычерчивая невидимый узор. Затем легко, бесшумно поднялся.       – Передай ему… – начал он и осёкся. – Впрочем, не передавай. Я скажу сам. Завтра.       Генрих молча кивнул, провожая взглядом его прямую, напряжённую спину. Когда шаги стихли в коридоре, Генрих обессиленно откинул голову на край ванны и прикрыл глаза.       – Слышал всё? – спросил он в пустоту.       Тишина. Только мерное дыхание Йена у его груди.       – Придурок, – вздохнул Генрих, но рука его сама собой легла на влажные волосы друга, поглаживая медленно, успокаивающе. – Спи уже. Завтра разберёмся.       Йен не ответил. Но дышать стал ровнее.

***

      Король Эдгар сидел в малом тронном зале – помещении намеренно тесном, чтобы каждый, кто представал перед монархом, чувствовал себя загнанным в угол. Здесь не было торжественной высоты парадного зала, позволявшей спрятать взгляд в лепнине потолка. Здесь каменные своды нависали низко, а единственное окно было расположено так, что свет падал на сидящего, оставляя стоящих в полумраке.       Генрих, прижавшись щекой к холодному косяку потайной двери в коридоре для прислуги, видел только краешек трона и две прямые спины. Он знал, какой взгляд отец сейчас переводит с одного мальчишки на другого. Генрих был уверен, что именно «мальчишками» его отец сейчас называет принца и одного из опаснейших магов Юга и брата герцога – манипулятора и провокатора.       Йен и Лориан стояли перед троном плечом к плечу, склонив головы ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать вызовом, но недостаточно низко, чтобы счесть за покорность. И Генрих, глядя на этот одинаковый наклон голов, вдруг с тошнотворной ясностью понял: они пришли сюда вместе. Не Йена притащили на ковёр. Не Лориан явился сдать их. Они пришли оба и добровольно – и это было страшнее любой провинности.       Генрих узнал о случившемся не из слов. Утром он проснулся один в комнате – Йена рядом не было. Его вообще нигде не было – ни в привычных углах, ни в библиотеке, ни на крепостной стене. А слуги отводили глаза, и даже герцог Хартвинг сегодня выглядел так, будто проглотил собственный язык.       Генриху не нужно было спрашивать. Он просто оделся и пошёл к малому тронному залу. И теперь стоял, вжимаясь в камень, и слушал, как отец рушит его вчерашнюю надежду на «завтра».       – Ты едешь на Юг, – обронил Эдгар.       Тон – будничный, скучающий. Именно такой тон был у него, когда он приговорил к ссылке собственного брата. Именно таким тоном одобрил казнь мятежного лорда. Генрих знал этот тон. У него от него всегда сводило зубы.       – Будешь послом.       Генрих замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. «Ты» – это кому? Кого он отправляет? Ответ пришёл мгновенно.       – Слушаюсь.       Голос Йена. Ровный, быстрый, без тени колебания. Так отвечают не на вопрос – так принимают приговор. Генрих стиснул зубы до скрежета. Он знал, что Йен умеет врать лучше любого шарлатана. Но сейчас, в этом «слушаюсь», не было ни капли лжи.       В зале повисла тишина. Эдгар не спешил продолжать. Он вообще никогда не спешил – время работало на него, размалывая нервы стоящих перед троном в мелкую крошку.       Тишину разорвал другой голос – высокий, срывающийся от едва сдерживаемого негодования.       – Да по ним же сразу видно, что они переспали! – леди Марго, тётка Йена, выступала вперёд, забыв о придворном этикете. – Какая дипломатия?! Какое посольство?! Этого мальчишку нельзя отпускать на Юг, он же там… он же…       Она не договорила. Но Генрих и так понял: «опозорит род». «Вляпается в скандал». «Покажет всем, какая мы на самом деле семья».       Леди Марго была настоящим дипломатом. Она вела переговоры с Востоком, когда мужчины только размахивали мечами. Она выторговывала торговые соглашения, глядя в глаза противнику с холодной улыбкой. И она ненавидела, когда многолетняя работа шла прахом из-за чьих-то раздвинутых ног.       – Соглашения с Востоком у нас тоже не без скрипа шли, – отмахнулся Эдгар.       Он не смотрел на Марго. Он смотрел на Йена и Лориана и в его глазах не было осуждения.       Генрих знал историю брака Марго. Она вышла замуж за восточного аристократа после трёхдневного переговорного марафона, и ходили слухи, что «скрипели» там отнюдь не пергаменты. Эдгар только что публично напомнил Марго, что её собственная дипломатия начиналась точно так же – с постели, а не с подписанного договора.       Марго замолчала. Генрих не видел её лица, но мог представить: сцепленные зубы, сморщенный лоб и в глазах – целая вселенная невысказанных обид. Она считала свой брак единственным настоящим в этой семье – скреплённым не политикой, а чувствами. А теперь король превратил её святыню в обычную постельную возню.       Эдгар выдержал паузу – ровно столько, чтобы Марго осознала своё место. Затем перевёл взгляд на Лориана.       – Он, ведь, твой фаворит?       – Да.       Ответ Лориана прозвучал мгновенно. Без запинки. Без попытки объяснить, что это было всего лишь однажды, что он вообще уезжает завтра, что всё это ошибка.       «Послезавтра», – машинально поправил себя Генрих. Отплытие перенесли. И теперь он знал зачем.       В груди что-то оборвалось и ухнуло вниз, в пустоту. Южанин не выглядел идиотом. Он прекрасно понимал, что, назвав Йена своим фаворитом, он привязывает себя к северянину на неопределённый срок.       Он сказал «да» перед королём. При свидетелях. Не оставляя себе пути к отступлению. Генрих вдруг осознал, что вцепился ногтями в деревянный косяк так, что заноза впилась под кожу. Он не почувствовал боли.       – Тогда разговор окончен, – объявил Эдгар.       И разговор действительно закончился. Все проглотили свои обиды и вышли из зала.       Генрих выловил друга уже перед самым выходом из дворца.       Йен почти добрался до дверей – ещё десяток шагов, и он растворился бы в утренней серости, смешался с туманом, поднимающимся от канала, исчез бы, как умел исчезать только он. Но Генрих был быстрее.       Он схватил его за запястье – слишком резко, слишком сильно, до хруста костей под пальцами. Дёрнул на себя, разворачивая, и поволок в боковую арку, ведущую в пожелтевший сад. Он не смотрел, идёт ли Йен следом. Он просто тащил его за собой, не заботясь, успевает ли тот переставлять ноги. Йен не сопротивлялся. Он вообще не произнёс ни звука. Только шёл следом, и позволил усадить себя на холодную каменную скамью, даже не поморщившись.       Генриху хотелось встряхнуть его. Хотелось схватить за отвороты камзола и трясти, пока зубы не застучат. Хотелось, чтобы Йен огрызнулся, ударил в ответ, выкрикнул что-нибудь ядовитое, обидное, несправедливое – лишь бы не это мёртвое, покорное молчание. Его хотелось убить. Генрих, по крайней мере, сделал бы это быстро и безболезненно.       – Что ещё за Юг?! – сорвался принц. – Это та тварь тебя вынудила?       – Я сам пришёл. И сам попросил.       Генрих замер. Он ждал чего угодно: отрицания, оправданий, очередной искусной лжи. Но не этого. Не правды.       Мечта. Когда-то, в другой жизни, которая кончилась сегодня утром, они вдвоём сидели на городской стене и смотрели на южные равнины. Йен говорил о Юге так, как говорят о женщине, в которую безнадёжно влюблены, – с придыханием, с тоской, с тихой надеждой. Они даже пробрались на корабль, дураки, чтобы сбежать туда, где всегда тепло. Их вернули. Выпороли. Запретили даже думать.       А теперь мечта сбылась. Но из захватывающего приключения, из «когда-нибудь, когда мы станем взрослыми и никто нам не указ» – она превратилась в политическую сделку. В ссылку.       Генрих смотрел на друга и видел, как та улыбка, с которой Йен когда-то щурился на южные ветра, медленно сползает с его лица, оставляя после себя только глубокую складку между бровями.       – Ты будешь там один, – выдавил Генрих. – Если не считать этого отбитого на всю голову принца.       – Где один принц, там и второй, – Йен улыбнулся уголками губ, – привычно, легко, как будто ничего не случилось. – А там и третий.       Улыбка держалась ровно три секунды. А потом исчезла – и складка между бровей стала глубже, резче, словно кто-то провёл ножом по нежной коже.       Вот оно. Не в Лориане дело. Не в постели, не в фаворитстве, не в дурацком поцелуе на балконе. А в том, что Йен нашёл то, что искал. Собственное признание.       – Почему тебя назначили послом? – Генрих сам не узнал свой голос. Чужой, равнодушный, словно спрашивал не он, а кто-то другой, стоящий у него за спиной и держащий ладонь на эфесе. Он прочистил горло. Попытался вернуть голосу интонации – не получилось.       Йен пожал плечами.       – Твой отец считает, что я справлюсь лучше других.       Генрих ждал продолжения. Секунду, две, десять. Йен молчал. Он просто сидел на холодной скамье, глядя куда-то сквозь голые ветви увядающего сада, и молчал. Его пальцы бессознательно смыкались, когда он сжимал фаланги до красных пятен на руках.       Генрих закрыл глаза.       Он больше не спрашивал. Он больше не пытался выудить из Йена хоть слово, хоть взгляд, хоть улыбку – ту самую, опасную, предвещающую неприятности. Её больше не было. Вместо неё между бровей залегла глубокая складка, которую Генрих никогда раньше не видел.       Не от поцелуев. Не от секса. Не от того, что его нагло поимели двое, даже не спросив разрешения. А от того, что завтра он уедет. И, кажется, впервые в жизни – совершенно добровольно.       Все их дурацкие, безобидные авантюры ушли вместе с той улыбкой. Осталась только тишина, морозный воздух и эта невозможная, невыносимая складка между бровей.       Генрих смотрел на неё и вдруг понял: Йен боится.       – Когда отплытие? – спросил он уже спокойно.       – Послезавтра. На рассвете.       – Я провожу.       Йен поднял на него глаза и отрицательно мотнул головой.       – Не положено. Наследник престола не провожает ссыльных.       – А я не наследник, – Генрих усмехнулся уголком рта. – У меня брат есть.       – Ну хорошо, брат наследника. Только не смей рыдать.       – Придурок.