Первый Император

3 года до дня основания Империи

      Из двух с половиной тысяч осталось семьсот человек. Половина из которых получили тяжёлые ранения. Но они выстояли.       Пролив вышел из берегов, разлившись по равнине на несколько десятков метров. Чистая, бирюзовая вода накатывала на серую дымку, что стелилась у самой кромки прибоя, и волны теснили эту дымку, но не могли согнать её с места. Дымка держалась. Она лежала плотным, тяжелым ковром, скрывая всё, что осталось на земле после битвы. Ни тел, ни пятен крови, ни единой примятой травинки – будто здесь вообще ничего не происходило. Никто не умирал. Никто не сгорал заживо. Никто не терял рассудка от боли и страха.       Магия создавала иллюзию безопасности. Она умела это делать – прикидываться безобидной, естественной, будто всегда была частью этого пейзажа. Серый ковер местами выглядел даже красиво. Если смотреть на него просто так, со стороны, он не вызывал тревоги. Просто необычная территория, просто странное явление природы.       Но внутри этого ковра что-то происходило.       То и дело на поверхности возникали фигуры. Люди – мужчины, женщины, дети. Лошади. Птицы. Иногда зверьё помельче, которое и не разглядеть толком. Они бродили по этой серой пустыне, бесцельно и медленно, как во сне, и казалось, что они что-то ищут. Если позвать их – они отзывались. Поворачивали голову, замирали, будто прислушиваясь. Но никогда не поднимали глаз. Никогда не смотрели на зовущего. Паразит мог воссоздать образ, но не понимал, что значит «смотреть на кого-то». Взгляд – это роскошь сознания.       Периметр, где растеклась живая магия, приказали охранять. Оцепили невысоким, чисто символическим забором – скорее для обозначения границы, чем для реальной защиты. И ждали. Ждали, когда магия умрёт сама. Убивать её сейчас, тратить на это силы магов и жрецов, которые теперь были на вес золота, было бы самоубийством. Пусть догорает сама. Пусть жрёт саму себя, пока не останется одна серая пыль.       У пролива теперь стояли две армии. И больше никто не делал вид, что войны нет.       Северная сторона растянулась на все сорок километров пролива – еле-еле, впритык, но полтора миллиона человек со всеми обозами, кузницами, лазаретами и лошадьми кое-как разместились. Огромный лагерь жил днём и ночью. Солдаты чинили оружие, чистили доспехи, перебрасывались короткими фразами, в которых сквозило одно: «Что дальше?»       Южная сторона выглядела иначе. Город, что высился на том берегу, больше не был мирным. Жители попытались было не пускать солдат, закрыли ворота, приготовились к осаде. Но осада вышла короткой. К стенам подплыли два десятка линкоров и развернулись бортами, из которых торчали жерла бесчисленных пушек. Флотилия могла стереть город в пыль за несколько залпов. Одного этого зрелища хватило, чтобы ворота открылись.       Правящая верхушка – те, кто ещё вчера клялся в верности Первому принцу – попыталась сбежать через катакомбы. Их нашли. Не столько сторонники Райнера, сколько те, кто просто хотел выслужиться перед новой властью. Впрочем, какая теперь власть? Райнер не вернулся с переговоров. Никто не знал, жив ли он, пленён ли, лишён магии. Его сторонники растерялись, лишившись центра. Встать под знамёна с горностаем желающих почти не было.       Великий Герцог Севера? Союзник. С этим южане готовы были мириться. Но признавать в нём командующего? Подчиняться приказам человека, который ещё недавно был врагом, а сегодня просто оказался на их стороне? Никто не спешил.       Две армии стояли друг напротив друга, разделённые полосой воды и серой, дышащей магией, и никто не знал, что будет завтра.       – Мы думали, что ведём войну с Вильгельмом, – оправдывалась Диана, стоя у кровати герцога и не решаясь поднять на него глаза. – Мы полагали, что для Виссариона это просто удобный способ получить то, что ему нужно – больше магов. Новые экземпляры, новые возможности. Мы были уверены, что он не ввяжется в войну. Не говоря уже о том, чтобы развязать её самому...       Она замолчала, пытаясь расслабить шею. Признавать собственную ошибку было неприятно. Это ведь она отпустила Райнера на переговоры с братом. Она не видела в этом ничего опасного, посчитав весь этот спектакль с лишением Райнера титула – попыткой привлечь его внимание. Когда Виссарион сам изъявил желание говорить, Диана вздохнула с облегчением – значит, одумался. Значит, больше не поддерживает Вильгельма. Иначе с какой стати ему разговаривать с бунтовщиками? С какой стати ему вообще разговаривать с кем бы то ни было?       А уж с Фальком...       Теперь она понимала, как слепа была. Виссариону не нужен был Райнер. Герцог с самого начала был его целью. Не удобная мишень, которую можно легко похитить. Не «посыльный», который донесёт письмо до адресата. Фальк был тем, с кем Виссарион изначально и хотел говорить.       Диана всегда считала, что знает Виссариона лучше других. Она провела рядом с ним годы, видела его одержимость, его странности, его пугающую отстранённость. Но она никогда не понимала его до конца. Только сейчас, глядя на человека, что лежал перед ней – слабого, больного, лишённого магии в её привычном проявлении, – она поняла, чего именно не понимала все эти годы.       Виссарион не делил людей. Совсем. Он их наделял.       В этом и была его «божественность» – одновременно вопиющая оторванность от мира и совершенная неизбирательность в выборе собеседника. Он мог игнорировать родного брата годами, не замечая его существования, и спокойно заговорить с нищим на улице, если видел в нём магию или потенциал к её использованию.       С его странностями мирились. Ему прощали то, за что любого другого объявили бы безумцем. Нищий не имел права даже смотреть на принца – за это полагалось наказание, плети, а то и смерть. Но рядом с Виссарионом нищий мог идти под руку, есть за одним столом, говорить часами о том, о чём никогда не посмел бы заикнуться в присутствии любого другого аристократа. И если Виссарион находил его достойным, этот нищий мог в одночасье стать одним из самых влиятельных людей в стране, которая так цеплялась за свою голубую «кровь», за древность рода, за право рождения.       И, видимо, Виссарион решил, что ему будет сподручнее говорить с себе подобным. Отдать трон тому, кто знает, что с ним делать, а себе забрать того, с кем знает, что делать, только он сам. Логика, абсолютно оторванная от мира, не опирающаяся ни на родственные связи, ни на личные пристрастия, ни на что-то материальное.       Но он просчитался. Фальк не выдавал своих. Он мог устроить самую жестокую и кровавую расправу над теми, кто решился выступить против него, но тех, кто был ему верен, он защищал. Мстил за них даже спустя годы. Несмотря на окончание войны, Вильгельма герцог пытался не просто убить, а уничтожить.       По той же причине Виссарион и уничтожил Вильгельма. Он отомстил отцу за каждого мага, которого он создал и которого убили. Об этом Виссарион сообщил Диане с теплотой, выворачивая наизнанку в шатре Фалька.       – Без Райнера, – голос Фалька прозвучал неожиданно твёрдо, как для человека, который едва мог говорить, – мы рискуем потерять всю его армию. Они уже заняли город, окопались там, чувствуют себя хозяевами. Выбить их оттуда, заставить пойти в бой, будет стоить невероятных усилий. Виссариону же они не нужны. Он на них даже не нападёт.       Диана молча кивнула, принимая горькую правду. Она стояла у постели, и тени от масляной лампы плясали на её лице, делая его ещё более измождённым.       – Мы ищем Райнера, – отчиталась она, но её голос прозвучал глухо, без обычной уверенности. Слишком мало зацепок, слишком много времени прошло.       Фальк криво усмехнулся. Он знал, что они ищут. Знал, потому что сам поднял всех, кого только можно было поднять. Люди, о существовании которых Диана даже не подозревала, сейчас рыскали по всему побережью, по всем городам и трактам, где только мог быть принц.       Контрабандисты, давно прикормленные и проверенные, прочёсывали каждую улочку, каждый угол. Моряки с торговых судов передавали друг другу записки вместе с тюками. Солдаты, уволенные со службы, но сохранившие верность тому, кто однажды заплатил им золотом, толкались на рынках и ярмарках, прислушиваясь к каждому разговору. Работники увеселительных заведений – от дешёвых борделей до дорогих театров – делали свою работу незаметно, вплетая расспросы в привычный трёп с клиентами.       Диана пришла в ужас, когда Фальк в общих чертах обрисовал ей масштаб своей сети. Воевать с ним лично – бесполезно. Пока армии сталкиваются лбами на полях сражений, его контрабандисты уже продают ртуть местным шлюхам, а те подкладывают склянки с жидким металлом в основание крепостных стен. Пока герцог ведёт многодневные переговоры, за спиной его оппонента уже стоит невзрачный нищий с платиновым кинжалом за пазухой, а служанка, убирающая поднос с опустевшими чашками, внимательно следит за тем, что пишется в ответном письме. И если ответ ей не понравится, письмо так и не будет отправлено.       А сам же герцог вообще никак не будет участвовать в этой расправе. Он просто даёт кинжал. Просто обещает место в своём мире – мире, где ненужный человек перестаёт быть ненужным. Просто говорит, что от этого письма будет зависеть, пойдет ли брат или отец служанки на смерть. Люди сами решают, как поступить.       Аристократов и богатых людей он тоже находил, как сманить. Того же Райнера Фальк соблазнил торговлей, так необходимой маленькому Югу, жившему за счёт соседей. На первый взгляд это глупость, затягивающая войну – кормить вражеские армии. Но если присмотреться внимательнее, это способ договориться без слов с той самой служанкой и нищим, с купцом и ремесленником.       Поэтому Райнера искали так, как не ищут золото и драгоценные камни. Если он был где-то в этом мире, живой или мёртвый, его должны были найти.       «Офелию беречь как зеницу ока», – отдал приказ Фальк, не успела битва ещё закончиться. Она осталась единственной полноправной королевской особой в их распоряжении. Без нее они не имели права командовать армиями Юга.       Девушку заперли в наспех отстроенном домишке в центре лагеря. Приставили охрану и слуг, которые больше походили на тюремщиков. Иллюзию, что она всего лишь невеста, развеяли окончательно. Настало время, когда королевская семья сама превратилась в добычу – за ней охотились, чтобы либо возвести на трон, либо навсегда лишить этой возможности.       «Но мне не нужен трон», – пролепетала принцесса, глядя то на герцога, то на Диану широко распахнутыми глазами, в которых плескался страх.       На этот раз Диане никак не могла ее защитить. Ничем не могла помочь. Она не могла выкачать из нее королевскую кровь и влить другую.       «Это никого не волнует, – заверил ее в ответ Фальк. – Он нужен мне. А ты – моя невеста. Понимаешь?»       Офелия поняла. И с тех пор ее больше не выпускали из домишки.       Но по сравнению с тем, как прятали Лориана, Офелию, можно сказать, оставили в открытом поле. Никто, кроме Дианы и старой жрицы, не знал, где он находится.       Фальк прочистил горло, поерзал в кровати, пытаясь встать, но в очередной раз осадил себя, заставив лежать смирно. И сильнее прижал к себе то единственное, что действительно удерживало его в этом шатре. Он надеялся, что его магия снова воспримет чужое искалеченное тело как своё собственное. Но, похоже, на этот раз подобное не сработало.       С битвы у пролива прошло уже пять дней. Пять долгих дней и ночей, а Лориан так и не пришёл в себя. Его тело – Диана проверяла это каждый час – должно было уже залечить все раны. Но что-то было не так. Что-то удерживало его от пробуждения.       Диана в который раз протянула руку и осторожно коснулась его виска, прикрыв глаза. Она попыталась проникнуть в сознание ученика, позвать его, выдернуть из беспробудного сна, в который он провалился. Она делала это уже много раз за эти дни – и каждый раз натыкалась на пустоту.       – Я не знаю, что с ним, – в который раз призналась она, убирая руку. Они потеряли принца и сильнейшего мага практически одновременно. – Он полностью здоров.       – Полностью здоров, как я? – с иронией уточнил Фальк.       Диана пожала плечами. Сравнение было несоразмерным, но точным.       – Обращённые маги не могут попросить свою магию их предать, – начала она, хотя говорила это уже не раз. – Она и без того пожирает нас, поэтому нам и нужна постоянная подпитка извне. Но магия Лориана... она не тронула его тело. Хотя должна была. После такого перенапряжения, после того, сколько он убил ведьм, она должна была взять своё, должна была начать пожирать его изнутри, восстанавливаясь. Но этого не произошло.       Она замолчала, поморщившись от боли в ступнях – те удалось восстановить, но стоило о них вспомнить, как они снова начинали ныть, напоминая о себе. Диана перевела взгляд на спокойное лицо Лориана и продолжила:       – Вы – два недоразумения. Вы, милорд, паразитируете на собственной магии, а не она на вас. Поэтому ей глубоко плевать на ваше тело, пока вы сами не начинаете цепляться за жизнь изо всех сил. А у Лориана... его магия устала. Устала больше, чем тело. Это невозможно. Как магия может не зависеть от тела? Она питается носителем, она живёт за его счёт. Как живое существо может выжить без пищи?       – Тогда, может быть, он мог найти подпитку извне? Сожрать ведьму?       Диана устало потёрла переносицу, пытаясь унять глухую пульсацию в висках. За пять дней, минувших после битвы, она ни разу не спала дольше четырёх часов подряд – шатёр герцога стал её вторым домом, а его бесконечные расспросы – вынужденной повинностью. Фальк словно задался целью выкачать из неё все знания о магии, какие только мог. Он хотел знать всё: природу паразитов, пределы возможностей, слабости, исключения. И немедленно.       – У всего есть свои пределы, – повторила Диана. – И у желудка тоже. Представьте, что магия – это съеденная каша. Если вы потратили сил на две тарелки, а съели только одну, организм начнёт сжигать свои запасы. Так и здесь. Лориан израсходовал колоссальное количество энергии, удерживая поле боя. Даже если он поглотил несколько ведьм, это не могло полностью восполнить потерю. Ничто не возникает из ниоткуда, герцог. Это основа мироздания.       Фальк нахмурился, уставившись в полог шатра. Диана уже научилась распознавать это выражение лица: он не сдавался, просто перебирал в уме новые вопросы. За эти дни она возненавидела его любознательность почти так же сильно, как собственное бессилие перед его напором.       – Его сознание там, – неожиданно произнёс Фальк. – Ему снятся сны.       Диана подалась вперёд, забыв об усталости. Если Лориан видит сны – значит, его разум жив, значит, есть надежда.       – С этого нужно было начинать! – воскликнула она, подавляя раздражение. – Он говорил? Двигался? Что именно вы видели?       Фальк чуть заметно улыбнулся – той уклончивой полуулыбкой, которая неизменно выводила её из себя.       – Можно и так сказать, – протянул он, явно наслаждаясь её нетерпением.       Диана стиснула зубы. Этот человек даже в постели, с трудом ворочая языком, умудрялся играть в кошки-мышки. После Райнера, чьи мысли читались по лицу быстрее, чем он успевал их озвучить, Фальк был словно головоломка, собранная из одних намёков. Она устала от его игр. Устала настолько, что позволила себе то, что раньше считала неприличным – осторожно коснулась его сознания, пока вопрос ещё был в его голове.       То, что она там увидела, заставило её поморщиться. Картины были слишком яркими, слишком… интимными. Лориан во сне тянулся к Фальку, шептал что-то, улыбался. И герцог, вместо того чтобы позвать её или Майю, просто сидел рядом, впитывая эти мгновения, как иссохшая земля воду. Диана поспешно отступила, но Фальк уже понял, что она сделала.       – Как нехорошо, – вздохнул он с притворным укором, – залезать кому-то в голову без спроса.       Диана промолчала. Она видела и не такое, копаясь в чужих сознаниях, – целые жизни, чужие тайны, постыдные желания. Но сейчас ей было не по себе. Не от картинок – от того, с какой нежностью Фальк их хранил.       – У меня и воображение хорошее, если что, – добавил он, и в его взгляде, обращённом на женщину, мелькнуло бесстыдство.       Приличная леди влепила бы ему пощёчину. Диана лишь поджала губы и сделала вид, что подобные намёки её не касаются. В конце концов, приличная леди не шарит по чужим мыслям.       – Некоторые люди никогда не взрослеют, – сухо заметила она.       – А вам, выходит, нравятся зрелые мужи с залысиной и брюшком, которые о таком уже и не думают? – Фальк приподнял бровь. – Или никогда и не думали?       Еще один намек был куда подлей и прозрачней, но и его она пропустила мимо ушей. Она уже усвоила: в словесной перепалке с герцогом легче промолчать, чем пытаться оправдаться и играть по его правилам. Каждая попытка парировать лишь давала ему новую зацепку. В разговоре он был в своей стихии и порой ему удавалось выведать то, что говорить ему не собирались.       – Это отличная новость, что Лориан видит сны, – вместо пререканий ответила женщина. – Значит, его разум не опустел. Он просто… ушёл глубоко внутрь себя. Возможно, магия пытается подстроиться, требуя все ресурсы тела.       Фальк мгновенно посерьёзнел, отбросив игривый тон.       – И что нам делать? – спросил он, и в этом «нам» прозвучало столько надежды, что Диана забыла о предыдущем подначивании.       – Ждать, – ответила она. – И быть рядом, когда он очнётся.       Диана оставила его после этого скупого ответа одного и очень быстро пожалела об этом. Потому что, оставшись в одиночестве, Фальк не переставал думать ни на минуту. Он цеплялся за каждое оброненное ею слово, за каждую недомолвку, складывал их вместе, как кусочки мозаики, и к её возвращению успел сложить картину, которая была одновременно самой логичной и самой пугающей из возможных.       – Вы умеете создавать магов? – спросил он, едва её силуэт показался в проёме шатра.       Диана замерла на пороге, собираясь с силами. Герцог сидел за походным столом, перебирая бумаги – от обрывков, вымокших и истёртых в карманах, до плотных листов с вычурными виньетками, какие используют только для особо важных донесений. Он был в одной рубахе, которую не сменил после сна, с растрёпанными волосами, без алого плаща, без фибул и вышивок. В таком виде он казался безобидным – ровно до того мгновения, пока не открывал рот.       Диана тяжело вздохнула, входя внутрь. Она не скрывала своего прошлого, своей связи с Виссарионом, и к подобным выводам приходили многие. Но тон, которым был задан вопрос, не сулил ничего хорошего.       – Возвращать сознание? – не унимался Фальк. – Откуда возвращать?       Он явно не отстанет. Диана опустилась на табурет напротив, готовясь к долгому разговору.       – Вы видели ведьм? – спросила она в ответ. – У них есть собственное сознание. Примитивное, сведённое к голоду и поиску пищи, но это сознание. Паразит ведь живой. Он не просто энергия, он – сущность.       – И он умеет бояться, – тихо заключил Фальк. Он поднял на неё тяжёлый взгляд, и перестал казаться таким уж безобидным. – Страх – это эмоция.       – Нет, милорд, – покачала головой Диана. – Это инстинкт. Если вас заставят держать руку над огнём, вы отдёрнете её независимо от того, страшно вам или нет. Вот какой страх движет паразитом. Страх боли, страх уничтожения. Больше вы его ничем не запугаете.       Фальк несколько мгновений молчал, переваривая сказанное. Пальцы его машинально продолжали перебирать края бумаг, но взгляд ушёл куда-то внутрь, в те тёмные глубины, где рождались его самые опасные догадки.       – А если допустить, что это всё же эмоция? – медленно произнёс он.       – Тогда, – женщина запнулась, подбирая слова, – тогда это перевернёт всё. Если допустить, что магия способна чувствовать, хотеть чего-то, кроме пищи и размножения... – Диана прикинула про себя, пытаясь охватить масштаб катастрофы. – Это сотрёт человечество с лица земли, герцог.       Фальк молчал. Он ждал объяснений, и Диана продолжила, чувствуя, как сама пугается собственных слов:       – Сейчас мы – хозяева. Слабые, уязвимые, но хозяева, потому что наш разум главенствует над инстинктом паразита. Мы строим лабиринты, направляем его, обманываем, кормим своими чувствами, памятью... ощущением жизни, которого у него нет. Без нас магия не способна выжить. Но если она обретёт собственную волю, собственные желания... Зачем ей тогда мы? Зачем ей тело, которое болеет, стареет, которое нужно кормить и защищать? Она сможет существовать сама по себе. Исчезнет нужда в носителе. Исчезнет нужда в людях.       Диана ожидала продолжения допроса: новых вопросов, намёков и загадок. Но Фальк лишь коротко хмыкнул, словно сказанное полностью его удовлетворило, и с неожиданной лёгкостью отозвался:       – Как хорошо, что такой магии не существует.       Он отвернулся к столу и снова принялся разбирать бумаги, будто не услышал ничего необычного. Диана с минуту наблюдала за ним, ожидая подвоха, но герцог действительно ушёл в работу, погрузившись в чтение донесений. Видимо, поток вопросов наконец иссяк. Диана поймала себя на мысли, что не верила в такую возможность ещё час назад.       Иногда ей хотелось наплевать на приличия и не просто влезть в голову Фалька, а выпотрошить всё его сознание и перестать играть в эти недомолвки. Но она себя сдерживала. Поразмыслив над этим чуть дольше, Диана поняла, что не хотела бы знать, что у него в голове. Иначе она рисковала попасть в ситуацию, как с Виссарионом, а совершать такую же ошибку ей не хотелось. Она за предыдущую платила уже двадцать четыре года и не выплатила еще до конца. Ей можно будет жить спокойно только тогда, когда секрет создания магов будет утрачен.       Она перевела взгляд на Лориана. Тот лежал всё так же неподвижно, с тем же отрешённо-спокойным выражением лица, которое за эти дни начало ей сниться в кошмарах. Диана протянула руку, намереваясь в очередной раз проверить его состояние. Коснулась виска, пытаясь пробраться туда, где, возможно, уже не осталось ничего, кроме пустоты.       – Идите отдохните, – не поднимая головы, бросил Фальк. – Вы выглядите паршиво.       Бесцеремонность, с которой он это сказал, могла бы оскорбить, если бы не была чистой правдой. Диана и сама знала, что похожа на собственную тень: глаза провалились, кожа приобрела землистый оттенок, а руки мелко подрагивали от постоянного недосыпа. Она мысленно скользнула в сознание ученика, в который раз натыкаясь на глухую стену – ни проблеска, ни отклика, ни даже того смутного эха, которое оставляет после себя живой разум.       Она сделала всё, что могла. Влила в него столько силы, сколько позволяли собственные пределы, исцелила каждую ранку, каждую повреждённую клетку. Дальше оставалось только ждать, как она сама и сказала. А своим беспокойным присутствием она лишь изводила и себя, и герцога, который и без того сидел у постели Лориана сутками, не сводя глаз.       – Если я понадоблюсь, я в своём шатре, – обронила Диана, направляясь к выходу.       Фальк не ответил. Он уже целиком ушёл в изучение какого-то измятого листка. Она вышла из шатра и на миг зажмурилась от яркого солнца. Природа буйствовала – всюду было зелено, распустились цветы, а ей хотелось только одного – провалиться в сон и не видеть этих чёрных, пустых глаз, которые смотрели на неё из-под воды там, в проливе.

***

      Фальк ещё немного посидел, делая вид, что занят работой. А потом сдался. Откинулся на спинку стула и сполз по ней едва ли не под стол. Угрюмо уставился на провисшее полотно шатра – туда, где неумело натянутая ткань собиралась некрасивыми складками.       Этот шатёр он ставил сам. Собственноручно. В юности, когда Хартвинг гонял его, умение разбить лагерь вбивалось в подкорку наравне с умением держать меч. Но с тех пор минуло столько лет, что навык успел утратиться. И вот результат: три метра в ширину, два в длину – тесная конура, в которой едва помещались кровать, стол и стул. А когда балка, которую он пытался закрепить в одиночку, рухнула и приложила его по ноге, а выскользнувший из рук канат располосовал ладони, Фальк едва не спалил всю эту груду холстины и дерева к чертям собачьим. Сдержался. Потому что сгоревший шатёр пришлось бы ставить все равно.       Воспоминание о возне с шатром на миг отвлекло, но ненадолго. Мысли всё равно сворачивали туда, куда он запрещал им сворачивать. В то поле у пролива.       Четыре тысячи тварей, бегущих на двух людей, соединённых цепью. Мешанина тел, огня, земли и звуков – всё слилось в один сплошной, тошнотворный ком, который стоял в горле до сих пор. Оказывается, он готовился к этому сражению так долго. Выстраивал диспозиции, рассчитывал резервы, искал лазейки. Ему казалось, что пять часов на подготовку – это чудовищно мало. А вышло, что за пять часов можно провести десяток таких битв и ещё останется время перекурить. Всё решилось меньше чем за полчаса.       Фальк перевёл взгляд на кровать. Лориан лежал всё так же неподвижно, и это уже прекратило даже раздражать. Стало обычным.       Он протянул руку и коснулся щеки спящего – проверить, тёплый ли. Проверял он это постоянно. Каждые несколько минут ловил себя на том, что снова смотрит на Лориана, снова прислушивается к дыханию, снова шарит пальцами в поисках пульса на шее. Иногда ему казалось, что он слышит бормотание, но это был всего лишь шорох ткани или ветер за стеной. Лориан просто спал. Провалился в такую глубину, откуда не мог докричаться даже его собственный разум.       Фальк несколько раз принимался переписывать письмо Виссариону. Черновики валялись под столом скомканными – одни сдержанно-холодные, другие срывающиеся в откровенную брань. В последнем варианте он всё же позволил себе высказать всё, что думает: пусть ублюдок знает, что едва не угробил свой «бесценный труд». Что Лориан стоял в первом ряду, подставившись под удар, который должен был уничтожить его. И что в следующий раз, если этот следующий раз настанет, он снова будет там.       Когда его выносили с поля боя – всего мокрого, в запёкшейся крови, чёрного от копоти и чужой магии, – люди в лодке прикрывали его своими спинами. Они не скрывали страха, эти люди. Они видели, на что он способен, видели, как он жрал ведьм живьём. Но он был не просто на их стороне. В этой войне богов он был их стороной. И за это они готовы были загородить его от любой новой угрозы, даже рискуя собственной шкурой.       На этом фоне письмо Лианны выглядело особенно издевательски. Фальк даже не вскрыл его – догадывался о содержимом. Королева поддерживает своего брата. Какого именно – с точки зрения политики не так уж важно. И тот, и другой – её кровь. И тот, и другой обладают властью и ресурсами. И оба в своё время от неё отвернулись. Теперь она выбирает, к кому примкнуть, и её выбор будет справедлив в обоих случаях.       К письму прилагался бархатный мешочек. Фальк взвесил его на ладони, прежде чем развязать тесёмки. Внутри лежала тяжёлая печатка. Ястреб, зависший на мгновение перед тем, как схватить когтями добычу. Лианна решила, что Лориану подойдёт эта птица – гордая, хищная, одинокая. Она отразила это и в родовом имени, которое дала ему сама, и в этом куске металла, который теперь должен был скреплять его письма.       Фальк покрутил печатку в пальцах, разглядывая изящную работу. Птицы всегда были символом Востока. Он выбрал бы для Лориана что-то другое. Волка, может быть. Или змею.       Но кто он такой, чтобы выбирать?       Фальк сжал печатку в кулаке, чувствуя, как острые края врезаются в ладонь. Положил её на стол, рядом с кроватью. Лориану виднее, захочет он носить эту вещь или отправит её туда же, откуда она пришла.       Фальк окончательно сполз на пол, прямо у кровати, и уронил тяжёлую голову на подушку рядом с плечом спящего. Так было легче. Ближе. Ровный свет застыл на лице Лориана и под ним он казался высеченным из мрамора, таким далёким и недосягаемым.       – Если бы ты просто сбежал тогда, – шептал Фальк в который раз. – Если бы в тебе не было этого благородства, что заставило тебя пойти за сестрой на Север… Тебя бы никогда не нашли. Ни Виссарион, ни кто другой. А теперь… Теперь не убегай. Пожалуйста. Только не убегай.       Он замолчал, прислушиваясь к ровному дыханию.       Проклятая магия! Проклятые кровные узы, что привязали его к этому миру сильнее любых цепей! Проклятые чувства, которых быть не должно!       – Я ревную, – признался Фальк.       Он подполз ближе, насколько позволяло пространство, и запустил руку под одеяло. Пальцы сами нашли тёплую кожу, очертили ямочку пупка, замерли. Пока что он может его касаться. Пока что они в одном шатре, в двух шагах друг от друга, а не по разные стороны пролива. Пока что Фальк не в своём кабинете, заваленном бумагами, а Лориан – не на поле боя, где каждая секунда может стать последней. Это «пока что» – единственное, что у него есть. И оно конечное.       – Я ревную тебя к Лианне, – продолжил он, глядя в неподвижное лицо. Говорить это, зная, что его не слышат, было одновременно легко и невыносимо. Легко – потому что можно быть честным до конца. Невыносимо – потому что хотелось быть услышанным. – Что бы там ни было в её письме, ты не предашь её. Я знаю. Можешь расстроиться, даже разозлиться, но ты никогда не отвернёшься от сестры.       Он усмехнулся собственным словам. Горько. Безнадёжно.       Он потому его и выбрал. Фальку нужен был преемник, способный выдержать любую глупость короны, любую мерзость, на какую только способны люди. Который не сломается, когда весь мир пойдёт против него, и не предаст тех, кому должен служить, во что бы то ни стало. И, к своему сожалению, он его нашел.       – Я ревную тебя к Виссариону, – выдохнул он, и это признание далось тяжелее всего.       Он надеялся, что не разочарует убийцу Вильгельма. Он – калека в магии и циник по натуре. Фальк не мог насильно впихнуть в руки могущество, наделив обычного человека уникальным даром. Он мог быть только сторонним наблюдателем и не мешать, когда Лориан брал все самостоятельно. Его помощь заключалась лишь в том, чтобы оградить от слишком сильных людей. Чтобы они, увидев, как рождается один из них, не уничтожили его, испугавшись.       – Когда придёт время, я стану тебе ровней. Герцог Фальк, Граф Хоук – просто два человека за одним столом, решающие общие дела. Я буду одним из многих, кто будет тебя окружать. Может, самым близким. Может, просто… одним из. А ты станешь тем, кем должен был стать с самого начала. Могущественным. Великим. Может быть, даже бессмертным в памяти людской. Я никогда не стану божеством, как Виссарион. Сможешь ли ты смириться с этим?       Подул ветер, тень от дерева качнулась по лицу Лориана, и на миг показалось, что веки дрогнули. Фальк замер, впившись взглядом в его лицо, но нет – показалось.       – Только не уходи, – прошептал он, прижимаясь лбом к тёплому плечу. – Когда очнёшься – не уходи. Я знаю, я не имею права просить. Знаю, что мир будет звать тебя, но я всё равно прошу. Ты обещал быть со мной до конца.       Тишина была ему ответом. Слишком много тишины.