Первый Император

3 года до дня основания Империи

      Здесь не было тишины. Свет звучал. Каждое его мерцание отзывалось глубоким, ровным гулом, который, казалось, проходил сквозь всё тело, не встречая преград. А вместе со светом оживали краски – тысячи оттенков, неизвестных ему прежде. Они вспыхивали в такт пульсации, и у каждого был свой голос: одни пели тонко, едва различимо, другие скрежетали, словно сдвигаемые горные пласты, третьи шелестели, как сухая листва на ветру.       Лориан попытался зажмуриться – и не смог. Здесь вообще не было век, не было глаз, не было тела в привычном смысле. Было только присутствие – осознание себя в этом странном, зыбком пространстве.       Под ним расстилался ковёр. Похожий на тот, что остался после битвы на поле у пролива – серая, живая субстанция, что перетекала, тянулась куда-то, реагировала на каждое движение. Только здесь, в этом месте, ковёр не был серым. Там, куда падал свет, он расцветал немыслимыми узорами, переливался, дышал. И каждый цвет, каждый новый оттенок тут же обретал голос.       Лориан отступил в тень.       Там, за границей света, ковёр оставался прежним – привычно серым, безликим, липким. Таким, каким Лориан знал его всегда. Здесь было безопасно. Здесь можно было спрятаться и наблюдать.       А наблюдать было за чем.       Свет приходил откуда-то сверху и сбоку, из невидимого источника. Иногда он разгорался почти до боли, заливая всё вокруг, и тогда голоса красок сливались в оглушительный хор. Иногда угасал почти до полной темноты. Тогда наступала тишина – такая внезапная и полная, что Лориану приходилось заново учиться её понимать. Он всё ещё слышал звуки в эти мгновения, но знал: их нет.       Самым странным был огонёк.       Маленький, яркий, он то появлялся в центре цветной поляны, то исчезал, то метался из стороны в сторону, словно искал что-то. Лориан не сразу понял, что огонёк и есть источник света. Не сразу заметил, что его движения подчиняются какому-то порядку.       Огонёк искал выход.       Лориан тоже попытался уйти. Он двинулся прочь от цветного пятна, в серую мглу, но через три десятка шагов, когда обернулся, обнаружил что не продвинулся больше ни на дюйм. Пространство здесь было замкнуто – он мог обойти поляну по кругу, но не мог удалиться от неё. Что бы он ни делал, куда бы ни шёл, огонёк оставался в центре всего, пульсируя, мерцая, наполняя мир своими голосами.       Тогда Лориан решил не убегать, а нападать.       Он вышел на цветной ковер и стал внимательно следить за тем, как мечется огонек. Когда тот стал совсем маленьким, Лориан подпрыгнул и схватил его. Руки сомкнулись вокруг тепла, и свет хлынул сквозь пальцы и ладони, просвечивая насквозь. Но боли не было. Огонёк не жёгся – он пульсировал в руках, как пойманная птица, пытаясь вырваться.       Лориан сжал его крепче.       Темнота вокруг сгустилась мгновенно, стала плотной и холодной. Но Лориан не отпускал. Он опустился на то, что было здесь вместо земли – на серый ковёр – и начал рыть. Пальцы уходили в мягкую субстанцию легко, словно в сухой песок. Лориан вырыл ямку, глубокую, насколько хватило рук, и опустил в неё огонёк. Тот заметался, забился, но Лориан уже засыпал его сверху, утрамбовывал, прижимал, чтобы не вырвался.       И в тот миг, когда последний проблеск света исчез под серой толщей, темнота качнулась. Он едва удержался на ногах из-за этой смены пространства. На ногах ли?       Лориан понял, что лежит, но ощущение падения все равно преследовало его. Он попытался открыть глаза, но веки слиплись и сколько он ни пытался их разлепить – сил не хватало. Но сквозь них уже пробивался другой свет – ровный, спокойный, не пульсирующий. И звуки были другими: приглушённый шелест, похожий на листву, далёкие голоса, шаги.       Он лежал на чём-то относительно мягком, укрытый чем-то тёплым. И медленно, очень медленно возвращался в мир, где свет не поёт, краски молчат, а серая жижа осталась там, на поле боя, за много километров отсюда.       Лориан обратился к своей магии и она ответила ему поразительно предсказуемо. Просто растеклась по телу, делая его нематериальным, послушно прощупала округу, проверила границы. В общем, делала ровно то, что он от неё хотел, – ни шага в сторону, ни намёка на своеволие.       Лориану это показалось странным. Даже неестественным.       Словно и не было той агонии на поле боя, когда паразит жил собственной жизнью, бросаясь то на ведьм, то в цепь, то в землю, – и всё это без спроса, без оглядки на носителя, повинуясь только голоду и азарту. Лориан помнил этот хаос. Помнил, как магия, поняв, что от неё пытаются сбежать, рванула следом с такой яростью, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал её азарт – не охотника, ищущего пищу, а хищника, на которого посмели напасть. Ей было не столько нужно жрать, сколько доказывать, кто здесь сильнее.       И он помнил её злость, когда она поняла, что не может догнать добычу.       Не может – потому что носитель стоит там, где ему приказано. Потому что его воля оказалась сильнее её азарта. Он выбрал остаться – и магии пришлось подчиниться, но сделала она это скрежеща, скребясь изнутри, готовая в любой момент вновь сорваться в погоню.       И все это бешенство, что в какой-то момент взяло над ним верх, куда-то делось. Магия спасла их с Дианой, когда сам Лориан уже не справлялся. Она держала их в нематериальности, пока ведьмы топтались по их телам. Она стала защищать. И делала это с явной досадой – оттого, что не так всемогуща, как ей казалось, что переоценила свои силы и теперь вынуждена обороняться вместо того, чтобы нападать.       Лориан собрался с силами и наконец открыл глаза.       Сознание возвращалось медленно, тягуче, будто пробираясь сквозь толщу пролива, где он едва не утонул. Первое, что он ощутил, – собственное тело. Оно было чужим, неподъёмным, налитым свинцовой усталостью, несмотря на то, что он довольно долго спал, судя по ощущениям. Каждая мышца ныла так, словно её выкрутили, а потом вставили обратно не той стороной. Но он жив.       Вторым пришло осознание пространства. Небольшой шатёр, который можно было окинуть взглядом, даже не поворачивая головы, – столько тут было места. Убранство резало глаз контрастом: грубо сколоченный стол, самодельная вешалка из кривой ветки, походная кровать, на которой он лежал... и на этом фоне – расшитый золотом камзол, небрежно повешенный на ту самую вешалку, и письменные принадлежности из цельных полудрагоценных камней, разложенные на столе так, будто они всегда там лежали. И, конечно, человек за столом.       Фальк читал.       Он сидел, низко склонившись над раскрытой книгой, и водил пальцем по строчкам – сосредоточенно, даже одержимо. Останавливался, что-то выписывал на лежащий рядом лист, сверялся с другим фолиантом, снова писал, зачёркивал, чертыхался одними губами. Складка между его бровей пролегла так глубоко, что из-за неё он казался старше, суровее, мудрее. Фальку это не шло.       Фальку шла улыбка. Тот особый блеск в глазах, какой бывает у акробата перед сложнейшим трюком, – когда страх и азарт мешаются в предвкушении, а всё тело сводит от готовности удивить, восхитить, сорвать аплодисменты. Акробат делает своё дело легко, будто играючи, потому что иначе нельзя – толпа не прощает напряжения. И как только трюк завершён, его улыбка становится шире, а в глазах зажигается жизнь, а не гаснет под грузом сведённых бровей.       Сейчас в глазах Фалька жизни не было. Как и тогда, когда он остался сидеть в шатре командования.       Лориан смотрел на него, чувствуя, как тяжелеют веки. Он хотел что-то сказать, окликнуть, но язык не слушался, будто прирос к нёбу. Сил хватило только на то, чтобы ещё несколько секунд наблюдать за этим зрелищем: Великий Герцог, чьё слово решало судьбы сотен тысяч, сидит в тесном шатре и корпит над книгами. А потом тьма снова сомкнулась над ним – на этот раз мягкая, без сновидений.       Второе пробуждение было другим.       Лориан понял это ещё до того, как открыл глаза, – по звукам. За стенами шатра кто-то негромко переговаривался, позвякивала сбруя, пахло дымом и речной водой. Вечер. Или утро? Он не знал. Но главное – он чувствовал себя почти живым. Тело всё ещё ныло, но уже не казалось чужим. Можно было пошевелить пальцами, сжать кулак, ощутить под спиной жёсткую походную постель.       Он открыл глаза.       В шатре было темно – только одна свеча на столе отчаянно боролась с мраком и проигрывала. Фальк сидел там же, где и прежде, но теперь он совсем сгорбился, почти лёг грудью на стол, чтобы поймать скупой свет. Пальцы его сжимали перо, но он не писал – просто смотрел на исписанные листы, и в этом взгляде было что-то такое... Лориан не сразу подобрал слово. Угрожающее. Да, именно так.       Фальк протянул руку и, не оборачиваясь, коснулся тыльной стороной ладони его щеки. Жест был до того привычным, будто герцог проделывал его тысячи раз за эти дни. Лицо его при этом даже не дрогнуло. Это было просто движение, вросшее в подкорку.       Лориан закрыл глаза, притворяясь спящим, но он действительно уснул ещё раз.       В следующий раз он очнулся от мучительной жажды. Язык прилип к нёбу, губы стянуло так, будто их смолой залили, а в горле перекатывался колючий комок. Лориан попытался сглотнуть – и не смог. Пришлось открыть глаза и искать взглядом воду.       Фальк был на месте. Когда-нибудь герцог срастётся с этим стулом, и его придётся перевозить вот так – с мебелью. Тогда точно можно забыть обо всех сухопутных маршрутах или изобрести специальную повозку.       – Знаешь... – голос прозвучал хрипло, сипло, будто не его вовсе. Лориану пришлось откашляться и начать заново: – У тебя задница должна болеть не меньше, чем челюсть. Столько сидеть на ней.       Ещё после первого слова Фальк подскочил так, будто его ошпарили.       Стул с грохотом опрокинулся, стол жалобно скрипнул, едва не полетев вслед за стулом, увлекая за собой свечу и бумаги. В тесном шатре падать, впрочем, было некуда – кругом кровать, стены и другая мебель. Фальк просто перемахнул через всё это, оказавшись рядом с кроватью, и навис над Лорианом, впившись взглядом в его лицо, будто и не верил вовсе, что с ним заговорили. А когда понял, что не почудилось, – схватил и прижал к себе так, что Лориану на миг стало стыдно за то, что вообще пошёл в бой. Объятие вышло бережным: дрожащие руки сжимали ровно настолько, чтобы это было ощутимым. Ради такого можно было хоть всех питомцев Виссариона извести, – мысль скользнула и погасла, утонув в облегчении.       Но, как бы не было приятно прижиматься к герцогу, тело требовало своё. То, зачем оно, собственно, и проснулось.       – Пить хочу, – прохрипел Лориан.       Фальк нехотя разомкнул объятия, порылся в углу и извлёк походный бурдюк. Никаких серебряных кубков и стеклянных графинов, только мягкая кожа, которую нужно придерживать снизу, чтобы не пролить. Лориан жадно припал к горлышку, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшей глотке, возвращая способность соображать. Герцог терпеливо ждал, не отнимая бурдюка, пока тот не опустел наполовину.       Где бы они не были, они явно прятались, взяв с собой только необходимое. И, судя по тишине за тонкими стенками, прятались где-то в такой глуши, где не было людей вообще. На многие километры от пролива сейчас, должно быть, было не протолкнуться – две армии, суммарно насчитывающие почти три миллиона человек, и это только солдаты, без учета слуг, должно быть заняли все свободное пространство.       – Ты давно пришёл в себя? – спросил Фальк, едва он оторвался от воды.       – Не знаю, – честно ответил Лориан уже своим голосом. – Наверно, вчера. А может, и позавчера. Я бывал в сознании урывками, ненадолго.       Он и сейчас чувствовал сонливость, которая накатывала на виски, утяжеляла веки, но сейчас он мог с ней бороться.       Фальк поджал губы, и на его лице отразилась такая вина, словно это он должен был неусыпно дежурить у постели, следить за каждым вздохом и не допускать таких промахов. Помимо всего прочего...       – Ещё что-нибудь хочешь? – спросил он, всё так же беспокойно вглядываясь в его лицо.       – Нет.       Лориан перевернулся на бок, опёрся на локоть и, собрав остатки сил, сел. Он не кисейная барышня, чтобы над ним тряслись. Пара дней – и встанет на ноги, будто ничего и не было. Тело ныло, но это была привычная боль после боя, а не та пустота, что разъедала изнутри перед беспамятством.       – Мы выиграли? – на всякий случай уточнил он. Тишина за стенами шатра и сам этот тесный, наскоро сколоченный шатёр наводили на нехорошие мысли.       – Да.       – Тогда, наверно, надо заняться перегруппировкой...       – Я уже всем занялся, – перебил Фальк мягко. Он опустился перед ним на колени прямо на земляной пол, оказавшись лицом к лицу. – Войска растянулись вдоль всего пролива. Столица оповещена, и я запросил подкрепление у Хартвинга.       Лориан слушал, пытаясь осознать масштаб. Если столица знает о войне... Сколько же времени прошло?       – Сколько... дней я пролежал? – выдавил он, хотя ответ уже начинал угадывать.       – Чуть больше недели.       Фальк неловко повел плечом, и воротник его рубахи сполз, обнажив край бинтов. Лориан и сам не заметил, как напрягся, впившись взглядом в эту полоску ткани. Бинты шли не вокруг плеча – они туго опоясывали весь торс, и там, где ткань прилегала к телу, проступало некрасивое темное пятно застаревшей крови. Аккурат на левом боку.       Лориан не спрашивая разрешения, схватил край рубахи и задрал.       – Промазал, – лукаво улыбнулся Фальк, высвобождая край из его пальцев и натягивая обратно, пряча собственное увечье.       – Кто промазал? – тупо переспросил Лориан, все еще глядя туда, где под тонкой тканью угадывались очертания свежей раны.       – Виссарион больше не развязывает открытых сражений. Он подсылает своих людей. Ищет тебя. Но не волнуйся, – герцог поспешил заверить его, заметив, как потемнели глаза Лориана, – об этом месте никто не знает. Меня выловили, пока я был в лагере.       Лориан и не волновался о себе. Он думал лишь о том, что Виссарион решил прекратить играть в переговоры.       – Я не беспомощный, – сказал Фальк. – Не нужно так на меня смотреть. Ты будто впервые видишь меня в бинтах!       – Но...       – Я веду войну, – все так же мягко продолжал герцог. – Когда я вёл её для Эдгара, то получал ранения и серьёзнее. Если тебе будет легче, то я признаюсь, что развязал её не из-за тебя. Пусть романтические особы видят в этом что угодно. Пусть считают меня падким на красоту, полностью оторванным от мира аристократом, для которого развязать войну можно по любому поводу. Даже из-за одного человека. Это звучит очень красиво... И понятно. Пусть так и будет. Намного лучше, чем попытка не дать безумному принцу уничтожить человечество.       – Звучит... и правда, красиво, – вынуждено согласился Лориан. Ему действительно стало легче – Фальк, без сомнения, понимает все, даже если в магии он не смыслит ничего. – Но ты думаешь все поверят, что причина – смазливое личико?       И не начнут копать глубже...       – Лиланд, к примеру, поверил, – герцог поднял на него голубые глаза, взглянув в которые, любой дурак усомнится в том, что их хозяин способен на такую глупость. Слишком глубокие были эти глаза. – Мы все равно не сможем доказать, что магия опасна. Большинство людей не такие, как вы с Дианой и Райнером. Они этого не поймут. Я знаю, о чем говорю, потому что до недавнего времени и сам был таким же.       – Диана?       При упоминании о наставнице нехорошо кольнуло в груди. Он помнил, как она упала, а ведьмы навалились сверху. А дальше – темнота.       – Она жива, – сказал герцог, но тут же продолжил. – Что же касается Райнера... Я полагаю, что он мертв. Я все ещё ищу его, но не думаю, что это даст плоды.       – Тогда... – Лориан попробовал слова на вкус, пытаясь понять, как охватить все последствия от смерти брата. Райнер был хорошим человеком, но об этом он подумает чуть позже. – Мы лишились поддержки Юга?       – Не совсем, – уклончиво ответил герцог. – Похоже, мне больше не нужно ломать голову над твоей загадкой, хотя я, кажется, уже знаю ответ… Я женюсь на Офелии. Это должно решить проблему.       – Что?! – Лориан выкрикнул это довольно громко и как-то резко. – Ты женишься?!       Фальк почесал затылок с таким видом, будто его застали за мелким пакостничеством, а не за объявлением о свадьбе. Взгляд у него был удручённый, но без прежнего ужаса перед будущей невестой. Лориану стало интересно, расстроит ли это Джонатана или нет? Он сам не знал, как относиться к тому, чего априори быть не должно. По крайней мере добровольно.       Лориан представлял себе это вполне конкретно: Фалька бы связали по рукам и ногам, заткнули рот и трое, а лучше четверо крепких мужчин притащили его к алтарю. Быстренько сказали все церемониальные слова, пока он не успел перегрызть кляп, веревки, а потом и глотки «желающих ему блага», а его мычание приравняли бы к «согласен». Потом отпустили. Где-нибудь подальше... В поле...       Но вот он сидит и сам соглашается.       – Мне жаль, что так вышло, – это все, что Лориан сумел сказать.       – Ее лучше пожалей.       – Ее я уже пожалел. Она до сих пор жива.       Фальк вскинул брови и совершенно искренне хохотнул. Но было ещё кое-что, из-за чего герцог смеяться уже не будет.       – Ты женишься… и намерен выиграть войну. А кто сядет на трон? – прямо спросил Лориан.       Конечно, можно было попробовать представить ребенка Лианны как наследника. Но это был их план до сговора с Райнером. Это было бы возможно, если бы не осталось других наследников. А если попробовать объединить земли, убрав всех несогласных... От количества вариантов будущего у Лориана заболела голова.       Фальк замялся, подбирая слова.       – Формально… – начал он и запнулся. – Формально наш ребёнок будет королём. Когда-нибудь.       – Формально, у тебя и в штанах два миллиона членов. Но мы оба знаем правду, – фыркнул Лориан, стараясь скрыть дрожь в голосе за кашлем. Получилось ещё хуже – он подавился.       Фальк молча ждал, пока приступ пройдёт, и только потом заговорил снова – тихо, и, как показалось Лориану, виновато:       – Мне нужна армия Юга. Я не уверен в поддержке короны. И я очень надеюсь, что Райнер жив. Ещё сильнее, чем на это надеется Офелия и вся его армия. Если бы я знал, – он надрывно вздохнул, пряча лицо в складках одеяла, – я бы поехал вместо него, – послышалось уже оттуда, приглушенное тканью и совсем обречённое. – Виссарион... не такой уж и страшный, если так посмотреть...       Лориан бы поспорил с этим утверждением, но промолчал. Один день имел последствий на десятилетия вперёд. Фальк не мог не понимать... Но Лориан был уверен, что тот извернется снова, несмотря на кажущуюся безвыходность. Какая-нибудь счастливца ещё могла надеть ему кольцо на палец – в конце концов герцог тоже живой человек, он может и влюбиться. Но чтобы кто-то надел ему на голову корону... Этому кому-то придется придумать что-то покрепче веревок и четырех мужчин, которые будут держать будущего короля.       Герцог растер лицо руками, а потом вдруг оживился:       – Для тебя от Виссариона тоже кое-что есть.       Фальк развернулся, нашаривая на столе плотный лист бумаги – дорогой, с тиснением, какой используют для особо важных посланий. Протянул Лориану и, пока тот читал, бесцеремонно опустил голову ему на колени, обхватив руками талию.       От содержимого у Лориана похолодело внутри. Фальк же прокомментировал это с неподобающим ситуации весельем:       – «Я убью твою сестру, твоего герцога, твою прислугу, твою лошадь, твою собаку!» Он с оригинальностью не дружит?       – С головой он не дружит, – буркнул Лориан в ответ, все еще смотря на прыгающие буквы.       Фальк продолжал, явно забавляясь:       – Есть магия, которая будет вести за него переговоры? Если нет, стоило бы создать.       Лориан вздохнул, не в силах смеяться над хорошей шуткой. Угрозы Виссариона могли бы подействовать раньше. Теперь же принцу действительно стоило расширить свой дипломатический арсенал. Взгляд сам возвращался к боку Фалька. Виссариону придётся отказаться и от своих убийц тоже, когда они закончатся.       Лориан швырнул письмо на стол и его рука наткнулась на что-то холодное и тяжелое, что он задел и чуть ли не сбросил, поймав рефлекторно. Он поднес предмет к глазам – массивное кольцо, похожее на печатку. Только у Фалька такие были из золота, а это – из меди с примесью алюминия, что придавало металлу серебристый отлив и делало его почти неотличимым от благородного, но куда прочнее. На Юге маги часто прибегали к такому сплаву, если хотели выглядеть достойно, но не имели возможности носить истинное золото.       На печатке был выгравирован ястреб.       Лориан поморщился, сразу поняв, кому эта вещь предназначалась.       Фальк молча наблюдал за ним. Потом отодвинулся и потянулся через весь стол, выудив из дальнего угла ещё один свёрток. Дешёвая бумага, скреплённая простой восковой каплей без каких-либо опознавательных знаков.       – Я не читал, – предупредил герцог, снова устраиваясь поудобнее. – Хотя... Может, прежде чем вскрывать, ты прогуляешься? Разомнешь мышцы, поешь, сходишь к реке. Она холодная, но в такую жару купаться – одно удовольствие.       Лориан отрицательно мотнул головой.       Он уже держал письмо в руках и узнал почерк. Почему писала Лианна, а не Генрих? Почему не было герба короны? И, если оно тайное, почему это не аригами, а всего лишь свёрток?       – Она просит меня сдаться, – прошептал Лориан, едва скользнув взглядом по строкам. В такое было сложно поверить, но сомневаться в подлинности письма у него не было причин.       Бумага была исписана настолько плотно, что строки наползали друг на друга, буквы теряли очертания, сливаясь в сплошной нервный поток. Кое-где чернила расплылись – то ли от слез, то ли от воды, которой пытались стереть написанное и начать заново. Лориан видел не слова, а одно лишь послание, выведенное в каждом росчерке пера. Страх. Лианна боялась. Она боялась Виссариона куда больше, чем раньше, и у неё была на это весомая причина. Она боялась Фалька, как человека, который все ещё управлял её жизнью, несмотря на ссылку. Она боялась и Лориана. Он стал для нее источником опасности как только она сняла с него ошейник и останется им навсегда. Может быть, даже его смерть этого не изменит. Лориан ненавидел себя за то, что позволил маленькой доброй девочке снять с себя ошейник. Он даже Великому Герцогу этого бы не позволил, спроси его сейчас.       – Она становится королевой, а не сестрой, – протянул Фальк ничуть не удивившись написанному. – И думать начинает по-королевски. Не принимай близко к сердцу.       Он привстал, поймал взгляд Лориана и притянул к себе, позволяя уткнуться в плечо. Спрятал, как когда-то прятали его самого, и от этого глаза перестало щипать, а мир вокруг сжался до размеров этого тесного шатра, где их никто не найдёт.       – Вы отвернётесь друг от друга ещё тысячу раз, – шептал герцог, гладя его по голове. – Это неизбежно. И совершенно неважно, что вы при этом будете чувствовать.       – Она сказала, что боится меня...       – Она боится не тебя, – Фальк отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. – Она боится, что ты больше ей не принадлежишь, хотя она в тебе нуждается. Но ты никому не принадлежишь. Не ей. Не Виссариону, который тоже тебя хочет и тоже боится. Уж в магии он понимает достаточно, чтобы ее бояться. И мне – тоже не принадлежишь.       – И ты меня боишься?       Лориан смотрел на человека, устроившегося у него в ногах. Фальк выглядел совершенно спокойным – расслабленные плечи, открытый взгляд, даже какая-то умиротворенность во всем облике. Вопреки здравому смыслу, вопреки ране под бинтами, вопреки тому, что прятался ото всех.       – И я тебя боюсь, – кивнул герцог. – Ты можешь уничтожить меня. Уничтожить всё, что я создавал годами. Весь мой смысл жизни. И знаешь... каждый борется со страхом по-разному. Кто-то хочет уничтожить его источник. Кто-то хочет доказать, что сам он – страшнее. Кто-то бежит. Но кто мы такие без страха? – Фальк заглянул ему в лицо. – Страх – это самая сильная эмоция после любви.       Лориан плакал.       Слезы просто катились по лицу, не сопровождаемые ни всхлипами, ни рыданиями, ни судорогами. И сквозь эту пелену он с ужасом понимал: Фальк не врет. Вот он – в простой рубахе, с перевязанным торсом, безоружный, не умеющий пользоваться магией. Лориан мог убить его в любой момент. Голыми руками. Одним ударом. Даже если его паразит не даст убить носителя магией, всегда оставалась грубая физическая сила.       И герцогу стоило бы его бояться с самого начала. Но только не сейчас!       – Тебя боятся! – Фальк вдруг рассмеялся – неожиданно и громко, и смех этот эхом пронёсся по шатру, застывая где-то в груди. Он взял Лориана за плечи, заставляя выпрямиться, и заговорил горячо, в самое лицо, обжигая дыханием, от которого магия внутри неприятно заныла. – Тебя боятся и тебя уважают! С тобой говорят аристократы всех мастей, короли и королевы, и даже богоподобные сущности ждут от тебя ответа. И всем им ты можешь сказать «нет». И с этим «нет» им придётся смириться, – он сжал его плечи крепче, встряхнул – но бережно, как хрупкую хрустальную вазу. – Оглянись, Лориан. Ты на вершине мира, – шепнул на ухо и снова засмеялся, будто это была самая удачная шутка в его жизни.       И Лориан обернулся. Он увидел, как скользко и мало места на этой вершине. Как холодно и одиноко. Один неправильный шаг и Виссарион получит своего «идеального человека» – магию в человеческом обличии. Или убьёт тех, кого обещал убить. Или самого Лориана убьют из-за его магии, из-за титула графа, из-за того, что он – причина войны. С такой высоты, если и падают, то разбиваются насмерть, а не поднимаются.       Смех герцога оборвал старческий голос – напряжённый, взволнованный, с нотками плохо скрываемого возмущения.       – Милорд! Он очнулся! Вы должны были немедленно...       – Позже! – рявкнул Фальк, даже не обернувшись.       Майя замерла на пороге, впившись взглядом в Лориана. В этом взгляде было всё: и облегчение, и тревога, и десяток вопросов, которые она не решалась задать вслух. Она осталась в шатре – лишь слегка попятилась, обозначая почтение, но уходить не спешила.       Лориан вдруг понял, как он, должно быть, выглядит со стороны. Голый, прикрытый лишь одеялом, которое сползло едва ли не до пояса, ссутуленный, с мокрым от слез лицом. После недели без сознания, после битвы, где он едва не сгорел заживо, вид у него был жалкий. Майя смотрела на него и явно видела перед собой не мага, остановившего тысячи ведьм, а больного, истощённого человека, над которым кто-то, возможно, издевается.       Лориан понял, что она готова вмешаться. Готова оттащить Фалька, если потребуется, – и, судя по напряжённым плечам, именно это она и собиралась сделать. Он едва заметно качнул головой: нет. Всё хорошо. Он просто узнал, что стал одним из самых влиятельных людей в мире. Просто не заметил, когда именно это произошло.       Майя еще раз окинула их настороженным взглядом – долгим, цепким, будто пыталась прочитать между строк то, что ей не договаривали. Потом коротко поклонилась и вышла. Лориан слышал ее шаркающие шаги – они удалялись медленно, слишком медленно, будто старуха давала ему последний шанс передумать и позвать на помощь.       Он не позвал.       «Один из самых влиятельных людей в мире».       От этой мысли по спине пробежал холодный озноб, хотя в шатре было душно. Он только что – даже не подумав, не взвесив – отдал приказ человеку уйти, и человек подчинился. Просто так. Потому что это сказал он. Раньше он этого не замечал. Но сейчас, когда герцог обрисовал картину с той стороны, с какой сам её видел, все прояснилось.       Письмо от Виссариона не было выброшено не потому, что герцог боялся гнева принца. Оно вообще не предназначалось Фальку. Если бы Первый принц написал такое Великому Герцогу Севера, письмо отправилось бы в стопку к другим таким же посланиям – с угрозами, мольбами, попытками шантажа и прочими бесполезными уловками, которыми враги пытались до него достучаться. Фальк получал их десятками, и ни одно не стоило того, чтобы даже дочитывать.       Фальк мог бы даже выкинуть его, не прочитав. В его действиях Лориан не увидел бы ничего странного, ведь это нормально – получить такое письмо от принца другой страны, с которой вы, вдобавок, воюете. Нормально для Великого Герцога. Но не для бастарда, которому титул пожаловали из жалости.       Великому Герцогу слали и не такие письма, а его общение с близкими выходило далеко за пределы слёзных просьб, не ограничиваясь ни угрозами, ни побоями, ни попытками лишить его власти. Если бы Лианна могла представить, что Фальк послушается, если даже не попросить, а приказать ему умереть, – она бы приказала? Наверняка. Кто угодно приказал бы.       Лориан опустил взгляд на печатку, которую всё ещё сжимал в пальцах.       – Я никогда и графом не хотел становиться, – всхлипнул он, и голос его прозвучал жалко.       Печатка Фалька, которую он носил раньше, ощущалась иначе. Чужой знак, временное доверие, которое можно было снять, отдать, потерять в конце концов – и ничего бы не изменилось, кроме наказания за утерю ценной вещи. А эта… эту даже если выбросить в море, ничего не изменится. Просто станет чуть менее удобно запечатывать письма.       Фальк склонился над его руками, нервно теребящими кольцо. Разжал пальцы и забрал проклятую вещь. Но только для того, чтобы надеть на указательный палец Лориана, на который то село как влитое, будто всегда там и было.       А потом Великий Герцог прижался губами к перстню. И, не отрываясь, поднялся выше, целуя запястье, сгиб локтя, собирая губами влагу с груди и щёк. Он выцеловывал его глаза, щеки, виски, и шептал между поцелуями, что всё будет хорошо. Шептал так часто, что слова сливались в неразличимое бормотание.       – А что бы ты хотел? – спросил Фальк, касаясь губами его губ, но не спеша поцеловать по-настоящему.       Лориан смотрел на него – на этого человека, который протащил его за собой, на эту вершину, так, что большинство этого даже не поняли. Как и он сам. Он не мог понять, почему Хартвинг вдруг встал на сторону Лианны и поддержал ее решение о даровании титула ее брату-бастарду. Хитрый старый пень с самого начала веселился, понимая, что королева отодвигает на второй план сама себя. А Фальк? Фальк предлагал уйти, вернуться к сестре и остаться с ней, там, внизу. Стать вторым Бульоном, если угодно, которого можно пустить в расход. И Фальку пришлось бы выдумывать менее возвышенную причину для войны.       – Поцелуй меня, – выдохнул Лориан.       И самая опасная сволочь, какую он только встречал в своей жизни, послушно склонилась к нему, прижимая к себе и увлекая в поцелуй – долгий, тягучий, бесконечный.       Под этим напором хотелось раствориться. Закрыть глаза и провалиться в ощущения, не думая вообще ни о чем, кроме того, как дышать, когда чужие губы слишком плотно прижимаются к его собственным. О том, как сильно сжимаются руки на ребрах. О том, что будет завтра. Только здесь. Только сейчас. Только этот поцелуй, в котором тонешь, как в глубокой воде, и не хочешь выныривать.       Но Фальк отстранился первым.       Он откинул край одеяла и лег рядом – просто лег, без малейшего намека на продолжение. Устроился поудобнее, притянул Лориана ближе и замер, словно и не было только что этого поцелуя, от которого у Лориана до сих пор кружилась голова.       – Я такой плохой любовник, что ты ко мне каждый раз приходишь за наказанием, а не за удовольствием? – осведомился Фальк, когда Лориан, переведя дух, снова потянулся к его губам.       – Ты сам знаешь, что любовник ты просто отменный, – возразил Лориан, подтягиваясь выше, пытаясь поймать чужую голову непослушными, ослабевшими руками.       Плевать, что тело ныло так, будто его пережевали и выплюнули. Плевать, что перед глазами все еще плыло от недавних слез. Он знал, как может быть приятно. Знал то блаженное состояние, когда в голове становится пусто и остается только одно – чувствовать. Сейчас это было нужно ему как воздух. Заткнуть мысли. Заглушить страхи. Убедить себя, что он жив.       Фальк перехватывал его руки, не давая приблизиться, и Лориану пришлось прибегнуть к подлому приёму. Он просунул колено между ног герцога и нагло, не скрывая намерений, потёрся о пах.       Фальк тяжело вздохнул.       – У меня на тебя сейчас даже рука не поднимется, – сказал он. – Не говоря уже о чем-то другом.       Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и окончательно зажал Лориана в кольце своих рук так, что тот даже пальцем не мог пошевелить. Только дышать – и то с трудом, потому что грудь сдавило.       Лориан не сдавался.       – Я так плохо выгляжу? – спросил он в пространство между ключицей и подбородком Фалька, куда уткнулся носом.       – О нет, – отозвался тот без тени иронии. – Ты все еще безумно красив. Намного красивее, чем был когда-либо. Но давай ты, для начала, поешь.       Желудок отозвался на это предложение жалобным бурчанием. Организм напоминал, что не видел нормальной еды уже очень давно, и ему плевать на душевные терзания, ему нужно чем-то эти терзания кормить.       Фальк был прав. Стоило согласиться хотя бы из уважения к этой проклятой разумности. Но Лориан знал: стоит куску попасть в рот, как его тут же стошнит. Он промолчал. Просто остался лежать, прижатый к теплому боку герцога, чувствуя, как тяжелеют веки, как мысли начинают путаться, как реальность потихоньку отступает, уступая место спасительной темноте.       – Граф Севера и принц Юга, Лориан Хоук. Мой лорд.