Первый Император

3 года до дня основания Империи

      Лагерь встретил их довольно тихо. Однако, после той тишины, что неделю стояла в их убежище в глубине леса, это место казалось средоточием всего мирового шума. Полтора миллиона человек – огромная армия, растянувшаяся вдоль пролива, – жила своей жизнью, и эта жизнь звучала на все лады. Здесь, чтобы быть услышанным, приходилось едва ли не кричать собеседнику прямо в ухо, и Лориан, отвыкший за дни затворничества от такого скопища людей, чувствовал, как напряжение снова начинает пульсировать в висках.       Их встречал десяток жрецов – все как один в парадной форме, словно сошедшей с одного полотна. Одинаковые доспехи, одинаковые выбритые затылки, и поверх всего – алые ленты, тяжело свисавшие с плеч и плюмажи на шлемах. В полном безветрии они выглядели как высеченные из дерева статуи.       Жрецы проводили их к высокому помосту, возведенному прямо на одном из причалов. Конструкция вздымалась над водой и суетой лагеря, и Лориан, поднимаясь по деревянным ступеням, насчитал их двадцать шесть. Лестница была широкой – настолько, что по обе стороны от неё оставалось место для двоих телохранителей. Теперь, после всего, у него была личная охрана.       Впереди, чуть замедляя шаг, чтобы Офелия поспевала за ним, шел Фальк. Он вел принцессу под руку с той галантностью, за которой никто не разглядел бы полного равнодушия. Офелия переменилась. Та, прежняя, полная жизни и высокомерия девушка, что еще недавно пыталась пробиться к Фальку в шатер, теперь словно истаяла.       Лориан впервые увидел её после битвы несколько дней назад, когда Фальк пришел к ней перед этой помпезной церемонией. Она сидела у зарешеченного окоца в своем роскошном платье, расшитом драгоценными камнями так густо, что оно отбрасывало на стены цветные блики. Принцесса ковыряла ногти. Просто сидела и ковыряла, превратив некогда ухоженные пальцы в сплошное месиво. Она не могла позволить себе плакать – заплаканное лицо нельзя показывать людям, а траур по отцу, которого, возможно, уже нет в живых, требовал соблюдения приличий. И она молча уничтожала свои руки, пока фрейлина не принесла перчатки.       Сейчас, поднимаясь по ступеням помоста, Офелия выглядела надменно, как и подобает будущей Великой Герцогине Севера. Но Лориан видел, как осторожно и тоскливо скользнул её взгляд по Фальку – уже не как по рыцарю из детских баллад, а как по чужому ей человеку, от которого теперь зависела её жизнь. Фальк, впрочем, не замечал этих взглядов. Ему нужно было от неё только одно – и, когда они достигли верха помоста, он склонился к её руке.       – Позволите ли, будущая супруга моя, запечатлеть поцелуй перед вашими будущими подданными?       Это была не просьба, а вежливый приказ. Офелия, возможно, представляла этот момент иначе – пылкие признания, трепет, настоящую страсть. Вместо этого она получила церемониальную просьбу, от которой не могла отказаться. Она благосклонно склонила голову, позволяя вольность до свадьбы, и на мгновение прикрыла глаза, пока сухие губы герцога коснулись её перчатки там, где под тканью скрывались изуродованные пальцы.       Лориан смотрел на это со стороны и вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует ни ревности, ни досады. Только странное сожаление, похожее на то, что должен чувствовать настоящий «дядюшка», смотря на «племянницу», которую судьба и политика затянули в жернова. Раньше он, наверное, позлорадствовал бы. Сейчас – просто отвернулся, вглядываясь в море голов, расстилающееся у подножия помоста. Там, внизу, ждали слов.       Диана встала рядом с ним, по правую руку от принцессы и чуть поодаль – так, чтобы не перетягивать на себя внимание, но и не создавать ощущение, что она прячется. На ней была обычная солдатская форма: чёрный китель прямого кроя, который скорее добавлял фигуре угловатости, чем подчёркивал достоинства, с высоким воротником-стойкой, надёжно скрывавшим ошейник. Чёрные штаны заправлены в такие же чёрные сапоги – все вместе сливалось в одно тёмное, невзрачное пятно.       И все равно она привлекала взгляды.       Люди смотрели на Диану так же пристально, как и на Лориана. В этой паре, стоящей чуть позади от герцога и его невесты, чувствовалась какая-то отдельная, особая сила. Два мага, прошедших через мясорубку у пролива, двое, о которых уже слагали песни.       Диана держалась прямо, глядя поверх голов, но Лориан, стоявший рядом, чувствовал, как она напряжена. Слишком много глаз. Слишком много мыслей, которые она, даже не читая, угадывала по лицам.       Оба они в эту минуту мысленно благодарили всех богов, которых только могли припомнить, за то, что говорить сегодня будет Фальк. Произносить речи перед многотысячной толпой – искусство, которому их не учили. Они умели убивать, защищать, терпеть боль и рисковать собой. Но стоять вот так, под прицелом чужих взглядов, и складывать слова в убедительные речи – это оставалось за пределами их навыков.       Лориан скользнул взглядом через пролив.       На том берегу тоже собрались люди. Южане – те, кто пережил битву, кто теперь стоял отдельным лагерем, еще не зная, какую сторону принять окончательно. С высоты помоста Лориан разглядел знакомую сутулую фигуру командира первого дивизиона у самого края причала.       Лиланд выжил. Как обычно. Оправился от ран и теперь стоял, сложив руки на груди, наблюдая за происходящим на северном берегу. Даже на расстоянии чувствовался его уверенный, чуть насмешливый взгляд. На нем был такой же чёрный китель, как у Дианы, – форма южных магов, – но расшит он был золотом едва ли не до самого подола, а наградные знаки поблескивали на груди гуще, чем звезды на ночном небе.       Лиланд был аристократом высокой крови, и его внешность кричала об этом громче любых регалий. Вызвать его на дуэль было дерзостью. Южане могли просто не признать бастарда графом, и тогда высокородный Лиланд имел полное право расценить слова Лориана как оскорбление, не требующее ответа. Формально дуэли могло и не быть.       Но это был Лиланд. Для него дуэль была развлечением, а противник – всего лишь очередным смельчаком, вздумавшим проверить свою удаль. И теперь, глядя на него через пролив, Лориан не был уверен, что выиграет.       Вершина мира... Сборная солянка из солдатни, надменных девиц, разодетых толстосумов и откровенно сумасшедших личностей. Пока что Лориан не причислял себя только к последним, во всем же остальном он соответствовал требованиям. Однако, то, как быстро он смирился с этим, тоже наталкивало на определённые мысли, но Лориан предпочитал оставаться оптимистом.       Он прокручивал в голове возможный бой, прикидывал силы, вспоминал все, что знал о противнике. Тот не был самоуверенным хлыщом, полагающимся только на титул и магию. Он прошел через те же сражения, выжил в той же мясорубке и стоял сейчас на своем берегу так же прямо, как и Лориан – на своем.       Если он проиграет...       Лориан улыбнулся этой мысли. Ничего смертельного не произойдёт. Дуэли между высокородными издавна обставлялись так, чтобы избегать лишних трупов. Слишком ценный ресурс – обученные маги, которые выводились столетиями, чтобы убивать их в ссорах. Смертельные поединки утверждались только лично королём. Во всех остальных случаях, условия утвердили еще очень давно, и они работали безотказно: бой до первой крови. Одна царапина, из которой покажется кровь, – и проигравший обязан на год отречься от титула и прислуживать победителю.       Год. Двенадцать месяцев носить за Лиландом сухофрукты на подносе, ловить его насмешливые взгляды и терпеть злорадство, с которым командир будет смаковать свою победу. Лиланд и самодуром не был – он не станет забирать в прислугу полноценную боевую единицу, не станет изводить её непосильной работой, зная, что бой может произойти в любую минуту. Но злорадствовать он умел. Долго и со вкусом, а ещё с той особой аристократической изощрённостью, от которой хочется провалиться сквозь землю.       Голос Фалька разорвал тишину, накрывшую помост, и эхом покатился над головами собравшихся. Герцог стоял у самого края, высокий, прямой, в алом плаще, который даже в безветрии словно бы горел на солнце. Он не кричал – он говорил так, что слова сами находили дорогу к каждому уху, пробиваясь сквозь шум многотысячной толпы.       – Я вижу всех вас! – его голос взлетел над лагерем, и первые ряды, подхватывая, понесли его дальше, туда, где люди стояли так плотно, что не было видно земли. – Точно так же, как вы видите меня! Ваше внимание – большая честь для меня, потому что каждый из вас сделал выбор – стоять здесь! Я никого не принуждаю силой выбирать мою сторону! Ни перед кем не ставлю особых условий, позволяющих эту сторону выбрать! Я верно служу каждому из вас – не обделяя, не грабя, не лишая личного достоинства! На моих землях нет голода, на дорогах не успевают закрепиться разбойники и иной сброд, позволяющий себе творить, что вздумается! И на моих землях нет рабства!       Последние слова упали в толпу, как камни в воду. Где-то на дальних рядах послышался одобрительный гул, но Фальк не дал ему разрастись. Он резко развернулся на каблуках, шагнул к Диане – так стремительно, что та даже не успела отшатнуться, – и его пальцы подцепили ошейник на её шее, приподнимая, демонстрируя всем.       – Это! – голос герцога сотрясался от такой злости, что даже Лориану, привыкшему ко многому, стало не по себе. – Это – слабость человека, настолько не уверенного в себе, что он вынужден придумывать подобные извращения!       Диана застыла изваянием. Только глаза, широко распахнутые, выдавали, что происходит у неё внутри. Она – потомок древнейшего рода Юга, одна из сильнейших магов своего поколения – стояла сейчас перед многотысячной толпой с задранным ошейником, и не могла произнести ни слова. Она надела его добровольно, но это не отменяло позора. Все знали, кто она такая. Все знали, что под воротником скрывается клеймо рабыни. Но говорить об этом открыто было не принято – до этой минуты.       – Приравнять человека к скотине! – Фальк рыкнул так, что у Лориана мурашки побежали по спине. – И это не самое отвратительное, что пришло в голову этому человеку!       Он отпустил ошейник, и Диана, пошатнувшись, сделала полшага назад, но не опустила головы. Держалась. Фальк же перевёл дыхание – не потому, что устал говорить, а потому, что злость перехватила горло, и ему понадобилось мгновение, чтобы справиться с ней. Когда он заговорил снова, голос звучал спокойнее – но от этого спокойствия веяло ледяной стужей.       – Те из вас, кто видел ведьм, знают, о чём я говорю. Я не стану подбирать приличные слова – их просто не существует. Скажу лишь, что это хуже надругательства над мёртвыми. И этот человек пришёл ко мне и потребовал «свой многолетний труд». Своё «исследование»! Свою вещь!       Он отошёл от Дианы и приблизился к Лориану.       Лориан непроизвольно вытянулся, втянул голову в плечи, хотя прекрасно понимал, что выглядит сейчас со стороны нелепо. Его взгляд заметался по лицам в первых рядах. На многих читалось презрение. Но к кому оно обращено – к нему, к Виссариону, к самому Фальку? Он не мог понять и потому предпочёл смотреть поверх голов, в серую дымку над проливом.       – Это личное оскорбление! – голос Фалька снова набирал силу. – И я это признаю! Потому что с самого первого дня на Севере Лориан находился под моей защитой! Сейчас он мой официальный фаворит, в соответствии с традициями Юга! Но защиту мою он получил намного раньше этого статуса! Я не выдал его тогда, не выдам и сейчас – как не выдавал никого из своих людей! Потому что я не продаю людей за высокие кресла... и не покупаю их вместе с этими креслами!       Фальк шагнул к самому краю помоста, вскинул руку, обводя ею толпу.       – Если бы я был слабохарактерным, жадным или тщеславным! Если бы меня можно было запугать или купить, чтобы заставить плясать под свою дудку! Если бы я предавал тех, кто мне доверился, – у меня не было бы ни этой армии, ни торговых отношений, ни величайших магов современности, стоящих сейчас за моей спиной! В мире нет столько металла, чтобы выковать для вас всех ошейники, – закончил герцог с ухмылкой.       Гул одобрения, нараставший где-то в глубине людского моря, наконец прорвался наружу. Сначала десятки, потом сотни, потом тысячи глоток взревели, приветствуя его слова. Лориан почувствовал, как по спине снова бегут мурашки – но теперь уже не от страха, а от чувства причастности к чему-то большему.       Он посмотрел на Диану. Та стояла всё так же прямо, теперь в ее позе появилась уверенность. Понимание того, что она имеет право стоять там, где стоит.       Фальк опустил руку, и крики постепенно стихли, ожидая продолжения. Герцог обвёл взглядом сначала северный берег, потом южный, где темнели фигуры тех, кто ещё не сделал выбора.       – А теперь, – сказал он негромко, но в установившейся тишине каждое слово было отчётливо слышно, – мы докажем, что богов не существует. Только люди, возомнившие о себе слишком много.       Чтобы герцог произнес речь, его пришлось уговаривать. Он не слишком верил, что от него ждут подобного. Особенно солдаты, оказавшиеся под его командованием временно – Андрос, главнокомандующий армиями Фалька, должен был прибыть и избавить его от этой роли. Но он был неправ. Фальк справлялся самостоятельно, несмотря на то, что нервничал и не мог подобрать слов для торжественного события. Как будто для торжественных событий выдумывают новые слова, а не те, которые используют обычно.       – Только люди, возомнившие о себе слишком много, – тихо повторил Лориан, глядя на прямую спину перед собой. Он понял, что больше всего боится не увидеть перед собой этой спины. Оказаться там, на самом краю и никогда больше не видеть чужих спин.       Солдаты тоже вторили герцогу – они рвали глотки, без конца повторяя последнюю его фразу, размахивая разноцветными знамёнами и штандартами. А солнце, огромным пятном замерев в зените, светило над их головами.       Фальк обернулся. На фоне этого бушующего пёстрого ковра из людей и ярко светившего солнца он улыбался как мальчишка, которому впервые удалось сотворить магию. В его глазах плескался целый океан эмоций, которых хватило на всех. На весь этот огромный Мир Магии Великого Герцога Йена Фалька. Его хотелось спрятать и больше никогда и никому не показывать. Магия опасна – она может захватить сознание, сделав человека своей послушной марионеткой.

***

      Толстые стены дарили прохладу и создавали обманчивое ощущение безопасности. Лианна перебирала в руках тонкие шнурки, из которых плела для себя новый пояс. Она придирчиво осмотрела работу – непонятно, сколько ещё нужно было плести, мерить на себя было бесполезно, живот уже заметно округлился. Обычно она снимала мерки с Розы, но ту в эти комнаты не допускали. Здесь вообще не было ни прислуги, ни стражи, ни представителей знатных родов: вход в Святилище разрешался только королевской семье.       Виссарион не обращал на королеву внимания – как не обращал его и на второго своего вынужденного гостя. Райнер, впрочем, отвечал брату взаимностью: развалившись на низкой тахте, он лениво щипал виноград с ветки. Цепи при каждом движении звенели, и этот звук нервировал Лианну сильнее всего остального. Тяжёлые звенья тянулись от массивного ошейника на шее, сковывали руки и ноги, так что любое движение Райнера отдавалось отчётливым лязгом. А поскольку Святилище было довольно большим и почти пустым, эхо разносило эти нестерпимые звуки, усиливая их в разы.       – Ты голоден? – не выдержала она, когда он потянулся за очередной ягодой.       – Не особо, – пожал плечами Райнер, и по Святилищу прокатился настоящий раскат грома.       Лианна выдохнула, подавляя рвущееся наружу раздражение. Будь её воля, она давно прогуливалась бы по садам, а не сидела в этом склепе, но Виссарион решил, что им нужно поговорить. И сам все это время молчал.       Лианна скучала по Генриху – по его непринуждённой, хотя и немного грубоватой манере общения. Он говорил много, перескакивал с пустяка на пустяк, редко задерживаясь на одной теме, и часто шутил. Именно от него она узнала, что Марго не переносит запах лука, вплоть до дурноты. Поэтому, стоило графине захотеть поговорить с королевой, она спускалась на кухню и велела нажарить лука, стоя при этом у самой плиты. Подобное поведение списывали на беременность и странные вкусы южанки, и только Генрих потом смеялся с ней над тем, сколько табака выкурила графиня и как быстро у неё нашлись дела поважнее.       – Мы все – королевская семья, – подал голос Виссарион.       Он оторвался от созерцания стены, выложенной мозаикой так давно, что ни мастера, ни сюжета уже никто не помнил, и перевел взгляд на другую стену – такую же разноцветную и старую. Святилище создавалось для того, чтобы никто не видел слабостей королевской семьи: здесь проходили роды, здесь болели и умирали поколения их предков.       Лианна не слишком любила это место. Его не спасала даже мозаика, изображавшая давние битвы, – каждый элемент был выточен так филигранно, что лица у всех людей получались разными, а доспехи поблескивали крошечными золотыми пряжками. А когда в этих же стенах Виссарион начал обращать людей, опасаясь, что в другом месте его могут увидеть, Святилище и вовсе стало табуированным. Хотя Генрих сказал бы, что это просто комната. Большая, нелепая, вычурная комната.       – Прозвучало как оскорбление, – вздохнул Райнер, когда молчание затянулось. Каждый был занят своим делом и не спешил от него отвлекаться. Лианна бросила на него угрюмый взгляд, но он продолжил: – Предатель, рабыня и тиран. Нам не хватает вероотступника и шлюхи. Предлагаю взять в семью графа Бригге и графиню Марго. Сами решайте, кто из них шлюха, а кто – вероотступник, кандидатуры универсальные!       – Ты всегда был слишком… вспыльчивым, – спокойно заметил Виссарион, наконец развернувшись к ним.       Первый принц никогда не отличался броской внешностью. Его черты были такими же правильными, как у братьев и сестер, но словно не подходили друг другу: слишком тонкий нос на фоне больших глаз, высокий лоб и волосы, всегда убранные в хвост, – будто мастера, что собирали мозаику, перепутали фрагменты. А еще из-за постоянно расслабленного лица в нем невозможно было угадать возраст. Он всегда выглядел лет на тридцать – и в пятнадцать, и в сорок.       – Ты понимаешь, что твои обиды возобновили войну, которую я с таким трудом закончил? – спросил Виссарион.       Райнер не ответил. Он смотрел в сторону, пальцы его, всё ещё сжимавшие виноградную кисть, замерли. Лишь кадык резко дёрнулся, выдавая, что слова достигли цели.       – Вы с отцом никогда не понимали, – продолжал Виссарион все тем же бесцветным тоном. – Что проще уступить и не тратить силы на бесполезные склоки. Что мы имеем сейчас? Юг умирает. Территория никуда не делась – она осталась на месте, а вот маги, из-за которых Юг и был великим, уничтожены. Вашей войной.       Он замолчал, гляля на притихшего брата, как бы давая ему возможность что-то сказать. Когда же никаких оправданий не последовало, Первый принц отвернулся к мозаике и следующее сказал довольно резко, от чего Лианна вздрогнула:       – Я обещал Эдгару, что продолжения войны не будет. Мне лично пришлось просить его сжалиться над нами. Я пытался восстановить баланс сил, чтобы в случае, если новый король Севера или любой другой решит закончить начатое и снова напасть, они развернулись бы обратно, напуганные тем, как быстро магия вернула свою благосклонность Югу. Но вам с отцом нужна была война, – закончил Виссарион уже своим обычным, спокойным тоном. – Отца я убил. И тебя я убью, если ты не прекратишь рушить всё то, что я построил.       После последних слов Райнер, все таки, не выдержал. Он вскочил с тахты, откинув медную чашу с виноградом. Та с оглушительным звоном врезалась в каменную стену, и этот звук, многократно усиленный пустотой Святилища, ударил по ушам, заставил Лианну поморщиться и прижать ладони к вискам.       – Ты заботишься о Юге?! – взревел Райнер, трясясь от злости. – Ты, тот, кто уничтожил всю его суть! Всё в упадке! Люди живут сами по себе и заняты только тем, чтобы выжить! Нет больше южных шелков! У нас, тех, кто властвовал на море, нет больше кораблей! Нет больше никакой власти! Любой крестьянин может провозгласить себя королём!       Цепи на его руках и ногах зазвенели в такт движениям, и этот лязг, смешиваясь с его гневным криком, делал нахождение в Святилище просто невозможным.       Виссарион даже не пошевелился, уставившись в стену.       – Если крестьянин справится с тем, чтобы быть королём, я не вижу в этом ничего плохого, – ответил он. – Я предложил этот титул герцогу Фальку. Я думал, он умнее тебя. Вместо того чтобы испортить моё творение, он его доработал. Создавать магов очень сложно, Райнер. Люди такие хрупкие, ненадёжные и… – он запнулся, подбирая слово, – …смертные. Последнее особенно меня расстраивает. Далеко не у всех получается сохранить магию, и она умирает вместе с носителем, – он с сожалением поджал губы. – Что же касается герцога, я разочарован. Может быть, это твоё дурное влияние? Ты дал ему армию, но знай: все эти люди, как я уже говорил, хрупкие, ненадёжные и смертные. Они умрут от голода, холода или болезни. Мне не нужно с ними воевать.       – Тогда зачем ты отправил тех ведьм? – процедил Райнер, багровея лицом.       – Я думал, они испугаются, – просто и честно ответил Виссарион. – Думал, мне не придётся ждать. Но, похоже, я кое-что упустил из виду. Лориан действительно лучшее моё творение. И он не хочет возвращаться.       Он повернулся и обратил внимание на Лианну. Та сидела, не поднимая глаз, и пальцы её, застывшие над так и не начатым плетением, слегка подрагивали. Она чувствовала этот взгляд – тяжёлый, давящий, словно её пытались раздавить одной лишь силой воли.       – Он ответил тебе? – спросил Виссарион.       – Нет, – сказала она тихо.       – Что ж, напиши еще. Или лучше поедь к нему и исправь то, что натворила.       Голос Виссариона звучал устало, без обычной отстраненности. Лианна поежилась, когда он направился к ней, – в этом не было угрозы, но она все равно сжалась, ожидая пощечины.       Райнер шагнул вперед, заслоняя ее собой. Цепи, тянувшиеся от ошейника к полу, лязгнули, натянулись – и потянули его вниз. Сначала он согнулся, пытаясь удержаться, потом рухнул на колени, а затем и вовсе осел на холодные плиты, не в силах противостоять их тяжести.       Виссарион даже не взглянул на брата.       – Скажи, – спросил он остановившись перед Лианной, – зачем ты сняла с него ошейник? Только не говори, что он твой брат. Я тоже твой брат. И я сомневаюсь, что, окажись на мне такой же ошейник, ты поступила бы так же.       Лианна открыла рот, но слова застряли в горле. Она прочистила его, но и это не помогло – горло оставалось сухим, будто она наглоталась песка.       – Он… – голос сорвался. – Он страдал.       – Это повод освободить опасного убийцу? Кровное родство и его страдания?       – Он плакал.       Слова вырвались сами, и Лианна тут же пожалела о них. Как можно объяснить то, что она чувствовала, глядя на избитого, грязного, плачущего человека, который был так похож на нее? Чьи глаза смотрели на нее из-под опухших век с такой же смесью надежды и отчаяния, с какой она сама смотрела на него, когда их везли на Север.       – Сострадание, – обронил Виссарион. – Всего лишь душевные муки. Они возникают только у никчемных людей, которые не могут сделать ничего, кроме как пожалеть. Герцог Фальк не испытывал сострадания, когда послал своего фаворита противостоять четырем тысячам ведьм. Хотя и очень жалел об этом.       Первый принц был неожиданно многословен сегодня, и от этой многословности Лианне становилось не по себе. За всю жизнь она не говорила с ним так долго.       – Надеюсь, ты усвоила урок. И вся эта война закончится.       Он перевел взгляд на Райнера. Цепи тянули того все ниже, заставляя склонять голову все сильнее, пока он не замер на коленях в позе, которая была одновременно и покорной, и унизительной.       – Как и ты, – добавил Виссарион. – Не можете довести дело до конца – не беритесь. Засуньте свое сострадание, благородство и другие бесполезные эмоции подальше и кормите ими свою магию. Может быть, у вас получится стать магами, раз не получается стать правителями.       Лианна кивнула. Это было непросто – кивнуть, согласиться с тем, что она должна жалеть о своём поступке, который до сих пор считала правильным. Она должна была жалеть о приезде на Юг. Но вот о нем, она не жалела ни секунды. Едва брат ответил ей, королева собралась и приехала, несмотря на то, что Генрих был против. Она делала то, что могла, – старалась если не удержаться на троне Севера, то хотя бы защитить их ребенка.       Генриху пришлось согласиться. Это был единственный аргумент, против которого он не нашелся что возразить.       Лориан же в ней не нуждался. Ни тогда, ни сейчас. И, насколько бы правильным не был ее поступок, она не совершила бы его снова, потому что он все равно нашел свой ошейник. И надел его добровольно. Видимо, ему не нравился не ошейник, а хозяин.