Sixteen

Бессонная выдалась ночка. Ваня метался по кровати, словно пойманная в капкан дичь. Его не отпускало – каждая клеточка тела ныла, сознание рассыпалось, а глаза, широко распахнутые в пустую темноту, казались чужими, стеклянными. Он впивался пальцами в простыни, до побеления костяшек, будто пытался удержаться за край реальности, чтобы его окончательно не сбросило в безумие. А Коля же, напротив, провел это время в одуряющем тумане алкоголя на кухне. Ему было противно, невыносимо возвращаться к куску мяса, как он мысленно клеймил Ваню, — к этой дрожащей тени, что сейчас от любого шороха будет вздрагивать, цепляясь за жизнь. Запах дешевой водки въелся в стены, в легкие, создавая плотную завесу между ним и чужой агонией, между ним и собственным равнодушием. Ваня, тем временем, цеплялся за одну-единственную, призрачную надежду – чтобы этот кошмар, этот ад наяву, наконец-то растворился в рассвете. Ему казалось, что он не доживет до утра; сердце колотилось так дико, так неистово, словно бешеная птица в клетке, готовая вот-вот пробить ребра и вырваться наружу, оставив в груди лишь леденящую пустоту. Пока Ромадов, с каждой допитой бутылкой, все глубже погружался в алкогольное забвение, отчаянно надеясь, что не натворит очередных глупостей в пьяном угаре. Он знал себя. Знал, на что способна его отравленная душа. И боялся этого знания больше, чем любого другого демона. Но, как это всегда бывает, всему приходит конец. И в какой-то момент, изможденного до предела Ваню отпустило. Резко, словно оборвалась струна. Он мгновенно провалился в глубокий, целительный сон, не чувствуя ничего, кроме спасительной, бездонной темноты. Проснулся он, когда комната была залита бледным дневным светом, уже давно перевалившим через зенит. Рядом, под обжигающим теплом чужого тела, лежал Коля. Он обнимал Ваню крепко, почти судорожно, и молча, напряженно смотрел в потолок, словно пытаясь прожечь в нем дыру одним лишь взглядом. Ваня ощущал ноющую боль по всему телу, будто его избили, каждый нерв был натянут до предела. Голова гудела, словно внутри роились злые осы. Но любопытство, или инстинкт самосохранения, подтолкнуло его – он все же решил посмотреть, что так заворожило Колю. Потолок… Он казался слишком близким. Небеленая, потрескавшаяся поверхность нависала над ним, угрожая обрушиться в любой момент, погребя под собой. Вот-вот, еще секунда, и тонкая штукатурка разлетится в пыль. Ваня зажмурился, вцепившись в волосы, и тут же почувствовал легкое движение рядом – Коля изменил позу. – Не умер ещё? – В голосе Коли звучала легкая, почти небрежная насмешка, но под ней Ваня отчетливо слышал едва уловимую, скрытую тревогу. Он прекрасно понимал, какие страшные последствия может иметь сильный наркотик, особенно после такой дозы. Он видел это не раз. – К сожалению, нет, – выдохнул Ваня, с трудом приоткрывая глаза. Свет, пробивающийся сквозь щели штор, резанул по сетчатке, заставив моргнуть. – Сколько вообще время? – Он заставил себя проговорить эти слова, пытаясь собрать остатки мыслей. Колян поднял свое запястье, на котором сверкали серебряные часы – массивные, дорогие, совершенно не подходящие к его помятому виду. "Давно они у него?" – промелькнула странная, неуместная мысль. – Полчетвертого. Нихуёво тебя мутозит, – Бастриков приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо Вани, затем окинул взглядом комнату. Вроде все было как обычно: беспорядок, полумрак, запах застоявшегося воздуха. Он резко вспомнил, что сегодня хотел пойти на школьную дискотеку. Она ведь как раз с шести до десяти. А побыть там, собственно, Ваня планировал всего час, максимум два. Но сейчас… сейчас он чувствовал себя на грани распада, слишком слабым даже для малейшего движения. Дрожь в руках не отпускала, словно в его жилах текла не кровь, а ток низкого напряжения. Прямо как тогда, в восьмом классе, когда Ваня перебрал с кофеином и казалось, что сердце выпрыгнет из груди. Парень упал обратно в подушку, пытаясь найти хоть какие-то силы, чтобы просто дышать. Телефон, что лежал на полу, вдруг завибрировал, и этот неожиданный звук пронзил его мозг острой, пульсирующей болью, отозвавшись где-то за глазами. Сквозь мутную пелену, Ваня посмотрел на экран. На удивление, это был Паша. Но что ему надо? – Что случилось? – Отвечает на звонок Бастриков, голос его звучал глухо, с хрипотцой, едва слышно. Колян, казалось, даже не заметил звонка. Он лишь встал с кровати и, не произнеся ни слова, снова куда-то ушел, оставив Ваню в его боли, растерянности и одиночестве. – Ты сейчас где? – Голос Фраера звучал запыхавшимся, отрывистым, словно он бежал марафон и вот-вот задохнется. – У Коли… Что надо? Скажи уже – Ваня чувствовал, как каждый вопрос отнимает у него последние, едва тлеющие крупицы энергии. – Короче, я с Алиной на хате у Витьки, мелкого. Вы знакомы, он сказал. Короче, я скину, где находится клад, сходи, забери, и я скину также, куда отнести. Там будут одни ребята. Наши преданные клиенты, так скажем, не наебут, и деньги отдадут. – Ваня хотел уже запротестовать, сказать, что у него нет на это ни сил, ни времени, ни, черт возьми, желания, но ему и слова не дали вставить. – Ну, мы же семья, помогаем друг другу, – добавил Паша с интонацией, которая не терпела возражений, заставляя эту фразу звучать скорее как угрозу, чем как поддержку. Ваня лишь тяжело выдохнул, понимая, что выбора у него нет. – Хорошо… – Он уже хотел спросить, кому именно отдать деньги, чтобы потом не возникло проблем, но Пашка просто скинул звонок. Ваня, конечно, не собирался загребать их себе, но и когда они снова увидятся, он не знал. В комнату вернулся Колян, держа в руках какую-то одежду – стопку джинсов и футболок. – Я сходил там, нашёл тебе что-то новое, – невозмутимо произнес он, словно принес завтрак в постель. – Ты же вроде вечно в олимпийках, я решил, что тебе нужна нормальная одежда. – Колян небрежно бросил все на кровать. Иван даже вздрогнул от неожиданности, а затем удивленно поднял взгляд. В честь чего это? Он посмотрел на Ромадова, пытаясь прочесть хоть что-то в его непроницаемом лице. – В честь чего это? – Спросил Ваня, его голос звучал тихо, почти робко, полный недоверия. – Ну… я хотел тебя порадовать. Твоё счастье будет лучше для меня, чем если я куплю себе что-то. Ты же знаешь, что моё благополучие зависит от твоего счастья. Если ты несчастен, мне плохо, я отказываюсь от чего-то материального ради тебя, – слова Коли обрушились на Ваню, как тонна кирпичей. В голове словно что-то треснуло, и снова, с пугающей ясностью, нахлынуло то, вездесущее чувство вины, давно и прочно засевшее в его сознании. Ваня опустил взгляд, полный стыда, отчаянно пытаясь сообразить, как, чем он может порадовать Колю в ответ, чтобы хоть как-то заглушить этот удушающий узел в груди? – Спасибо… – Лишь это смог выдавить Ваня, словно слова застряли в горле. Он посмотрел на тёмно-синие джинсы, чуть потёртые, и чёрную футболку с тёмно-сиреневыми рукавами, по центру которой красовалась надпись «Southpole». Одежда выглядела свежо, почти чужеродно рядом с ним. – Тебе не нравится? – Спросил Коля, заметив, как грустно сжалось лицо Ванюши. В его голосе проскользнула едва уловимая обида, смешанная с виной. – Прости, что я не могу читать мысли и знать, что тебе нравится. – Эти слова лишь сильнее опустошали Ваню, убивали его морально. Особенно когда Коля произносил их таким виновным, почти страдальческим тоном, словно это он был жертвой, а не Ваня. – Мне нравится, очень. Для меня впервые такое делают. Прости, мне правда приятно, я… я… я должен тебе много чего, за то, что ты делаешь для меня всё. Прости, я правда придурок, – Ваня говорил это быстро, сбивчиво, пытаясь оправдаться, загладить несуществующую вину. Он явно не заметил, как в глазах Коли, до этого холодных и отстранённых, вспыхнула едва заметная, но отчетливая искра. Достигнутая цель. – Всё нормально, – прошептал Коля, чуть опускаясь, чтобы поцеловать Ваню в горячий лоб. В его улыбке мелькнуло что-то странное – то ли облегчение, то ли затаенное торжество. – Ладно, мне нужно сейчас собираться, ехать на работу. – Ромадов резко встал и, отвернувшись, принялся рыться в шкафу, ища одежду. Ваня, все еще оглушенный виной, механически нацепил новую одежду, чувствуя, как ткань, пахнущая новизной, слегка жмет в плечах. Он тоже стал торопливо собираться, чтобы поскорее выйти из этой комнаты, из этого давящего поля чужих эмоций. Открыв телефон, он со стоном осознал, что предстоит обойти полгорода: сначала в один конец, затем в другой, и все это с гудящей головой и трясущимися руками. Попрощавшись с Колей, Ваня выскользнул на холодный воздух улицы. Морозный ветер чуть-чуть отрезвил его, но не разогнал тучи навязчивых мыслей. Каждая из них была похожа на липкого, жужжащего насекомого, кружащего над ухом, не давая сосредоточиться. Он шел, словно сквозь вату, его шаги казались неестественно тяжелыми. Дорога до места, указанного Пашей, тянулась бесконечно, каждый перекресток, каждый светофор становился маленьким испытанием. В конце концов, он нашел нужного клиента. Это был короткий, напряженный момент: быстрый обмен взглядами, невнятное бормотание, передача крохотного свертка и моментальное ощущение пустоты в руке, где только что лежали деньги. Задание выполнено. Теперь оставалось лишь одно – найти спасение от давящей пустоты и пульсирующей боли. Ваня, словно зомби, побрел к своему любимому магазинчику, единственная цель – энергетический напиток. Холодный, шипучий взрыв, который хоть на короткое время заглушит этот внутренний хаос. Возле заснеженного входа в магазин, где воздух был пронизан запахом свежей выпечки и талого снега, он вдруг заметил Настю с подругами. Они о чем-то оживленно общались, их смех звенел в морозном воздухе, а руки суетились, пересчитывая мелочь. Ваня почувствовал легкий укол ностальгии – беззаботные разговоры, да приятные гулянки, все это казалось таким далеким, почти нереальным. – Насть, – позвал он, его голос был чуть хриплым, но достаточно громким, чтобы она услышала. Он подошел ближе, стараясь выглядеть как можно более естественно. Девушка обернулась, и ее лицо озарилось искренней улыбкой. На секунду Ване показалось, что мир вокруг стал немного ярче, а его собственные терзания отступили на задний план. — Привет, давно не виделись, — ответила девушка, и ее голос прозвучал, как легкий звон колокольчика, прогоняя легкую дымку от алкоголя, которая еще висела в воздухе. — Ты как? Дома как? Ваня почувствовал легкий укол в груди от ее искреннего тона, но поспешил отмахнуться: — Неплохо все. Слушай, а можно спросить одну вещь? — Этот вопрос мучил его давно, не давая покоя, словно заноза в сознании. Настя кивнула, ее взгляд стал серьезнее. — Да, конечно. Если с Андреем связано, то не бойся, мне легче. Сердце Вани екнуло. Андрей… Его образ, словно тень, постоянно маячил на периферии его мыслей. С тех пор, как после игры в «Шрек 2» все пошло наперекосяк… — Ну это… почему его старшего брата не было на похоронах-то? — Ваня произнес это почти шепотом, чувствуя себя неуютно от поднятой темы. Настя опустила печальный взгляд, глядя куда-то в тающий снег под ногами. Ее губы сжались в тонкую нить. — А… у его брата же сердце слабое. Ему еще не говорили. Хотят подобрать момент, мало ли. Они не хотят еще одного сына потерять. — Ее голос затих на последнем слове, оставляя в воздухе горечь, которая, казалось, тут же оседала на Ваниных плечах. Ему стало неловко, до тошноты. Он ведь совсем не хотел портить настроение своей знакомой, возвращать ее в эту бездонную скорбь. — Прости, не хотел расстраивать. Спасибо, что ответила. — Он почувствовал себя настоящим идиотом. Настя снова слабо улыбнулась, наконец поднимая на него взгляд. В ее глазах читалась какая-то необъяснимая грусть, смешанная с удивительной силой. — Давай, я вам зайду, куплю что-то? У вас просто вон, мелочь одна, — Ваня взглянул на пригоршню монет в руке подруги Насти. Он чувствовал, как остатки денег, полученных за «клад», приятно тяжелят карман куртки. Эти деньги, нетронутые, казались неким грязным напоминанием о прошлой ночи, но сейчас могли послужить благому делу. — Ну… если тебе не сложно, то возьми нам энергетик. Много тратить не стоит, одного на двоих хватит, — Настя смущенно махнула рукой. Ваня чуть улыбнулся, и это была, пожалуй, первая искренняя улыбка за долгое время. Он зашел в магазин. Хотелось порадовать девушку друга, которая, несмотря ни на что, оставалась такой доброй. Поэтому он взял им, помимо энергетика, еще и всяких жвачек, да кислинок. Ну а себе — все тот же «Ягуар», его горько-сладкий спаситель. Выйдя из магазина и отдав пакетик девушкам, Ваня наблюдал, как те удивленно расширили глаза. — Вань, ты че… — неловко проговорила Настя, разглядывая содержимое. — Ты откуда деньги взял?.. — Да так, чуть заработал. Мне не жалко для друзей, — ответил парень, чуть не запнувшись о снежный ком, стараясь говорить непринужденно. — Повезло же твоим друзьям! Такой клевый и вообще лапочка друг это везуха, — сказала подруга Насти, улыбаясь Ване. Ее слова прозвучали так искренне, что заставили его почувствовать одновременно неловкость и тепло, пронзающее грудь. — Ой, да не стоит меня так возвышать, — Ваня лишь отмахнулся, чувствуя, как его щеки снова горят. Он попрощался и пошел наконец дальше, с непривычно хорошим настроением. Настя и ее окружение – это как те самые друзья, с которыми хочется общаться все больше, впитывать их свет и простоту. Не то он выбрал тогда. Эта мысль, горькая и острая, пронзила его, но на этот раз не вызвала прежнего удушающего чувства вины, а лишь легкое сожаление. Идя по улице, Ваня лишь представлял, как бы сейчас так гулял с Андреем, Настей и ее подругой. Им всем было бы весело. Конечно, навряд ли бы у них были деньги на все эти покупки, но скорее всего Андрей бы обязательно нашел им до этой прогулки какую-нибудь забавную подработку. Что-то вроде выгула собак, помощи пенсионерам или еще чего-то, что позволяло бы им чувствовать себя живыми, полезными, беззаботными. Улыбка не сходила с лица, а из груди разливалось приятное тепло. Тело согревалось, постепенно забывая о ночном кошмаре. Смотря на время на своем телефоне, Ваня заметил, что стрелки уже приближались к шести. Он ускорил шаг, направляясь к школе, параллельно пытаясь не поскользнуться на предательском льду. Вдруг к нему сзади подбежали и, с криком, обхватили за шею. Это был Паша. А рядом с ним, словно тени, подошли его друзья — знакомые лица из другой школы, такие же дерзкие и беспечные. — На школьную дискотеку направляешься? — Голос Паши звучал громко, почти вызывающе, но Ваня уже привык к его манере. Ванька лишь покачал головой, не отстраняясь от крепких объятий. — Мы с тобой! Прикинь, нам сказали, что у нас будет дискотека с вашей школой. — Паша возбужденно тараторил, и его энергия, как всегда, казалась неисчерпаемой. — И слушай, тут с работой херня одна… — Вот тут-то Ваня и напрягся. Голос Павла стал тише, приобретая серьезные, почти зловещие нотки. Его друзья отошли вперед, их силуэты растворились в сумерках, пока Паша и Ваня шли медленнее, вполголоса. — Слышал, у нас новый клуб открылся? Там клиентов легче подцеплять. Наших "расскладных" туда отправляют, мы с тобой сегодня тоже пойдем. Там все проверили. Паспорта не смотрят, шлюх не ловят, их там отвалом, в туалете спокойно ебут, всем поебать. Короче, заработать нормально можно. Он поздно открывается, именно когда менты так не следят за клубами. Поэтому придется на дискотеке до конца сидеть, а после пойдём туда. Сможем же? — Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа, а скорее подтверждения. Ваня лишь медленно, тяжело покачал головой, словно пытаясь отбросить навязанную реальность. "Ну, не страшно, Коля же не против будет наверняка", — мелькнула в голове слабая, самообманная мысль. — Из наших сегодня Ксюха и мы, — Паша наконец отпустил Ваню, и они ускорили шаг, догоняя его одноклассников. Бастриков не особо хотел бы находиться там долгое время. Но, работа есть работа. Повесив куртки на вешалки в полупустом гардеробе, Ваня уже хотел направиться в актовый зал, но его остановили. — Стой, на трезвяк будет скучно, — сказал Фраер, выхватывая у одного из своих друзей упаковку сока. Небольшим острым ножичком, сверкнувшим в тусклом свете коридора, парень ловко вскрывает середину упаковки и достает фляжку. Сначала одну, после другую. Внутри коробки Ваня видит небольшое первое дно – видимо, обманка с двойным дном, хитроумно скрывающая содержимое. По итогу, у них в руках оказалось две фляжки с алкоголем. Старший из компании сделал большой глоток, скривившись, и отдал напиток своим друзьям. — Пьётся как компот, — усмехнулся знакомый, передавая алкоголь по кругу. Ваня смотрел на это, чувствуя, как внутри все сжимается. Ему не хотелось. Совсем. Но он знал, что отказаться – значит выделиться. А выделяться сейчас было самым страшным. Он чувствовал, как фляжка приближается к нему, тяжелеет в руке, обещая временное забвение и новый виток падения. Он чувствовал, как фляжка приближается к нему, тяжелеет в руке, обещая временное забвение и новый виток падения. Ваня взял ее. Привычно поднес к носу, чтобы по запаху определить содержимое, и инстинктивно сморщился. Резкий, знакомый спиртовой дух ударил в ноздри, заставив нутро болезненно сжаться. Ребята вокруг чуть посмеялись с его гримасы, их голоса казались оглушительно громкими в его гудящей голове. — Да не ссы, — произнес рядом стоящий паренек, чья речь была смазана алкоголем, а голос звучал как скрип несмазанных качелей. Ваня послушно опрокинул фляжку, ощущая, как жгучий поток алкоголя стекает по горлу, обжигая пищевод. Он поморщился, но не успокоился, жадно влив в себя еще одну порцию. Хотелось заглушить все — и дрожь, и мысли, и проклятую вину, которая, казалось, стала частью его плоти. — Эй, эй, не налегай, подонок, — усмехнулся тот же парень, легонько хлопнув его по плечу. — Нам всем тут нужно. Лучше скажи, где у вас тут красивых пелоток найти можно? — Он повернулся к остальным, чьи глаза после слов о девчонках сразу оживились, превратившись в голодные огоньки. — Может, перепадет кому секас, — добавил он, толкая локтем Пашу. Ваня даже чуть посмеялся, этот животный, примитивный юмор был сейчас единственным, что пробивалось сквозь его оцепенение, заставляя его на мгновение почувствовать себя частью этой толпы. — Да они в туалете, наверное, чиксы же. Погнали в актовый, кто-то из них по-любому вышел уже, — вяло предложил Ваня, отдавая фляжку. Алкоголь не принес ожидаемого успокоения, лишь добавил к головной боли тошноту. — Не-е, девушки обычно выходят в середине дискотеки. Они сейчас тоже выпивают, это всем известно. Там сейчас либо задротки, либо тяжелодоступные. Нам такие нахуй не сдались, — добавил какой-то еще друг Паши, его тон был полон презрения. — А вот в туалеты к ним можно и заглянуть. Введи нас, Ванёк. Ваня, понурый и рассеянный, послушно огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости учителей, чьи силуэты могли бы мелькнуть в полумраке коридора. Сердце колотилось не от страха быть пойманным, а от какого-то смутного, тошнотворного предчувствия. Он сам не особо понимал, зачем он это делает, насколько это правильно или неправильно, но что не сделаешь ради призрачного уважения от этих "пацанов", ради ощущения причастности, хоть и такой сомнительной. Возле самой двери в женский туалет, от которой уже доносились приглушенные голоса и смех, парни чуть пошушукались, обмениваясь быстрыми взглядами, полными предвкушения, и все-таки стали заходить. Криков или ругани не последовало, что удивило Ваню. Даже наоборот – изнутри доносились радостные возгласы, приветствующие появление парней. Девушки, кажется, были рады незваным гостям. Бастриков, чувствуя себя неуместным и лишним, пошел за ними, последним, словно тень, нехотя ступая в это сомнительное веселье. В туалете царил хаос: несколько девушек из их школы, и еще пара, явно из соседней, теснились в крошечном пространстве. Едкий дым сигарет вился под потолком, смешиваясь со сладко-приторным запахом дешевого вина, фруктовых ароматизаторов и чьего-то слишком сильного парфюма. Все курили, дымили, смеялись, разливали вино из бутылок, которые, видимо, доставили сюда через окно – старое, грязное, чуть приоткрытое окно, откуда веяло холодком. — Ай, красотки какие, — раздался в едком воздухе голос Стёпы, одного из друзей Паши. Он, сверкая глазами, пробивался сквозь толпу к девушкам. — Не угостите винишком? Или чем-нибудь еще? — Стёпа заигрывающе подмигнул одной из них, протягивая руку. Те, посмеиваясь, без слов дали ему пластиковый стакан и стали наполнять его бордовой, почти черной жидкостью, наливая до самых краев. Ваня стоял в дверном проеме, чувствуя себя лишним на этом празднике чужой жизни, чужого веселья, которое казалось ему таким фальшивым, таким отчаянным. — Нам еще гостей ожидать или вы единственные смельчаки? — Сказала, вроде бы Марина из 10 "В", ее голос был тягучим, полным наигранной томности. Она заигрывающе откинула голову, и ее и так уже вывалившаяся грудь стала еще более заметной. — Ну не знаю как из вашей школы, но наши пацаны точно придут сюда, — Степан потянулся к ее губам, и тут же впился в них жадным поцелуем. Пьяный разум девушки в ответ стал отвечать на поцелуй с такой же страстью. Раздались смешки, но Ваня лишь отошел к стене, пытаясь раствориться в тени, подальше от этой липкой, чужой откровенности. — Мальчики, кто-нибудь еще будет вино? — Спросила другая старшеклассница, чье лицо было раскрасневшимся от выпитого. Что ли Эля из 11 "А"? Вдруг снова дверь приоткрылась, и в узкое пространство туалета зашла Диана с подружками, а за ними – еще пара парней. Одноклассница бросила недоверчивый взгляд на Ваню, словно пытаясь понять, что он здесь делает, но все равно, из всей этой шумной толпы, подошла и встала рядом с ним, ближе к стене. — Опана, не зря зашли. Такие красотки тут, — сказали вновь прибывшие парни, проходя к девушкам и доставая свои спиртные напитки, хитро спрятанные или замаскированные в разных предметах. Бастриков не понял, с чего бы Диана не крутилась в центре этого безумия, но вопрос задавать не стал, чувствуя, что это лишь привлечет к нему ненужное внимание. — Так… не очень укромное место, но что ты хотела нам сказать? — Спросила Карина, поправляя свои пышные, уложенные локоны и в этом же движении снимая узкие джинсы, открывая гладкие, почти детские ноги. Под джинсами оказалась мини-юбка, которая еле прикрывала сами бедра, вызывающе короткая. Ваньке стало жарко и неловко. — Вася… он мне изменил. Я… зря ему доверилась… и мне нельзя делать аборт, срок довольно поздний, и отец не разрешает… — Диана говорила это тихо, почти в пустоту, но в тесном пространстве туалета ее слова прозвучали как взрыв. Никто из парней не обратил на это внимания. Их интересовали лишь вино. Зато подруги Дианы выглядели слишком удивленно, словно впервые слышали эту страшную новость. Ваня, стоявший у стены, тоже услышал. Он был совершенно не готов к такому откровению. — Дин… мы с тобой. Мы поможем, — сказала Карина, тут же приобнимая подругу за плечо. А с другой стороны подошла Алёна, прижимаясь головой к ключицам Дианы, заставляя Ваню отступить еще дальше. — Мы будем рядом, — добавила Алёна. — Спасибо, — Диана слабо улыбнулась, отходя от девочек. — Давай, Алён, переодевайся, и пойдёмте тоже выпьем. — Она достала из сумки косметичку и подошла к исцелованному зеркалу, видя в отражении свое бледное лицо и фигуру Вани за спиной. Алёна, без малейшего стеснения, стала снимать с себя свитер, оставаясь в одном лифчике. Из своей сумки она достала какой-то топик с большим вырезом, из которого все равно выпадала грудь и виднелись части бюстгальтера. Сама Диана ничего в образе не меняла. Ей было плевать на ругань учителей по внешнему виду, да и родители ей разрешали одеваться как она хочет. Лишь подкрасившись, они протиснулись сквозь парней и пошли просить им налить. И Ваню вновь переклинило. С чего бы ему должно быть жалко одноклассницу, которая всегда вела себя высокомерно? Особенно после всего, что она сделала, после ее равнодушия к другим. Но в этот момент, глядя на ее сломленный вид, он почувствовал не жалость, а ярость. Ярость на весь этот мир, на эту подлость, на этот туалет, где в одном углу веселятся, а в другом рушится жизнь. Бастриков разозлился. Он подошел к другу, выхватил фляжку, влил в себя остатки алкоголя, ощущая, как жгучая жидкость обдирает горло, и, не прощаясь, ушел. Он поперся в мужской туалет. Ему не нравилось находиться среди этих девчонок, среди этого приторного запаха вина и отчаяния. Там тоже выпивали, да курили. Ване тоже что-то перепало, он уже не помнил, сколько выпил, да и как, собственно, оказался в актовом зале среди грохочущей музыки и розовых, удушающих фонарей. Едва уловимый, нарастающий звук нарастал в ушах, превращаясь в гул. Вибрация, казалось, уходила из тела, передаваясь в воздух. Густой туман, купленный по дешевке, сейчас расплывался по всему залу, создавая иллюзию таинственности. А ведь можно было просто попросить курящих выйти из туалета и тут подымить. Ваньку схватили и притянули к себе. Паша вновь привел его к друзьям. — Ой, Ваня… Что у тебя под носом? — Спросил Олег. Ваня вроде видел его когда-то, но раз имя помнил, значит знакомы. — В смысле? — Голос не звучал трезвым ни капли, он был хриплым и чужим. — Так, блять, не напивайся! У нас еще клубняк, — Пашка легонько похлопал его по щеке ладонью. — А под носом у него болячка. Небось просто заморозил лицо, ну у кого не бывало, — смешок послышался из уст Фраера. Подросток забил на слова, лишь отвёл взгляд, шатаясь туда-сюда, пытаясь удержать равновесие. — Ребят, а вы слышали, что девушка Андрея, ну, дохлого типочка, на травку подсела? По ней ведь и не скажешь, надо сказать заранее: «пока», — с весельем говорила какая-то девушка, стоявшая рядом. Ваня удивился этим словам. Неужели и она дошла до этого? Воздух словно прервало. Будто в живот ударили. Абдрашитова не стало, так Настя-то куда? Для Вани она – последнее напоминание о мёртвом друге, светлый образ, который он отчаянно пытался сохранить. Он не сможет простить себя, если кто-то из его друзей погрязнет в этом омуте, как и он сам. — В смысле? Откуда она достала? — Посыпались вопросы. — Да я же шучу! Ну надо же вспоминать о партнёрах ушедших, — звонкий, беззаботный смех посыпался от многих. Но Ване лишь стало противно. Какие эгоистичные, пустые люди окружают его прямо сейчас. А окружали ли Андрея в свое время такие же люди? Или его общительность была только с доброжелательными? Ваня не хочет этого вспоминать. Он не хочет чувствовать вновь боль. Ему нужно заглушить этот крик внутри. — Паш, у тебя есть что-нибудь? — тихо, сдавленно спрашивает Ваня. Фраер смотрит на его дикие, расширенные глаза, которые готовы вот-вот сойти с ума от напряжения. — Нет, я в школу не брал… но не переживай, уйдём, и я тебе дам шприц, — так же тихо и игриво отвечает Паша, словно речь идет о конфете. Ваня слабо улыбается, боясь, как бы ломка не наступила прямо здесь, в этом розовом аду. И время шло… Люди разгружались, а песни плыли в разуме. Ваня и моргнуть не успел, как уже находился у дерева в темноте. Холодный, влажный воздух обжигал легкие. Рядом Паша что-то раскапывает в снегу, пока парень лбом облокачивается о шершавую кору. — Не засыпай, скоро всё закончится, — Паша бросил эту фразу, не отрываясь от своего дела. Ваня не особо понял, что имеет в виду Паша: ночь, ломка или вся его жизнь, но должного внимания не решил обратить. Фраер начал нагревать что-то на зажигалке, затем наполнять шприц мутной жидкостью. — Клёво, у тебя нос гниёт. Вену только не убей, — Друг отдал тонкий шприц, и Ваня, не раздумывая, скинул куртку, обнажая руку. Паша продолжил прикрывать его спиной, залипая в мобиле, словно это было самое обыденное дело на свете. Он не стал искать обвязки, не стал тратить драгоценные секунды на подготовку. Руки тряслись, но опыт, горький и отточенный, взял свое. Вены, уже давно привычные к иглам, сами выступали из кожи синими, извилистыми реками. Ваня, не целясь, вколол туда, куда рука сама потянулась. Мгновенное жжение, а затем – волна, обрушившаяся на сознание. Зрачки тут же расширились, поглощая остатки тусклого света. Сознание, словно засохший, увядший цветок, вдруг расцвело. Нежными, легкими, но слегка острыми лепестками оно раскрывалось из гниения, из тьмы, прямо в самый яркий, ослепительный расцвет. Дофамин тут же ударил в мозг, взрываясь фейерверком химического счастья. Оно пришло обратно – нездоровое, искусственное, но такое желанное. Как бы организм ни привык к этим ударам, сейчас было хорошо, прекрасно, до одури клево, так хорошо, что хотелось жить! Жить, дышать, чувствовать каждый нерв, каждую клетку, что только что была на грани исчезновения. Ноги, словно ватные, чуть подкосились. Ваня пошатнулся, почти упал, но сильная рука Паши подхватила его под локоть, не давая рухнуть на снег. — Так… Родной, давай тут не надо, — голос Паши звучал приглушенно, но твердо. Он нежно, но настойчиво потянул Ваню за собой. — Пошли уже. — Паша схватил брошенную куртку Ванечки, накинул на него и, крепко держа под руку, повел к клубу, прочь от этого тесного, душного пространства, которое вдруг стало слишком узким для Ваниного нового, необъятного мира. Он оказался в истинно тихом месте, без света, скрытом от посторонних глаз и городского шума. Дверь была старой, железной, испещренной многослойными надписями, сделанными баллончиками и маркерами – хаотичной летописью чьего-то забытого присутствия. Холодный, грязный снег под ногами таял, превращаясь в мерзкую слякоть, а у самого входа уже виднелись оттаявшие камни и мокрый, бурый грунт – след беспокойного движения и чужих ног. Вход внезапно открылся, выплеснув на них волну теплого, душного воздуха, насквозь пропитанного запахами пота, сигарет и дешевых духов. В этот момент мир вокруг них начал меняться – не только вокруг, но и внутри Вани, под воздействием недавно введенного вещества. Сначала это был едва заметный, вибрирующий фон, словно где-то очень далеко начала работать тяжелая техника. Но эта "техника" быстро приобретала ритм, пульсацию, словно сердце города начинало биться быстрее, откликаясь на собственный, искусственно ускоренный ритм Вани. Воздух вокруг них наполнился чем-то электрическим, легкий гул постепенно превращался в мягкое, глубокое бумканье, проникающее в кости, заставляя их вибрировать в унисон. Потом появилась размытая мелодия, сначала призрачная, как сон, а затем всё более отчетливая, манящая. Синтезаторные ноты разливались в пространстве, словно неоновый свет, раскрашивая ночную тьму невидимыми красками, которые Ваня чувствовал скорее кожей, чем видел глазами. Чем громче становилась музыка, тем сильнее растворялись очертания привычного – исчез актовый зал, фонарь, серые стены домов. Звук обволакивал, затягивал, унося их прочь от реальности. Каждое нарастающее эхо, каждый усиливающийся бас был ударом, который стирал границы, рассыпая их в пыль, и вот уже не было ни школы, ни ночи – только этот плотный, пульсирующий поток, поднимающий Ваню, отрывающий от земли. И вот они окончательно оказались внутри: в гуще слепящего, хаотичного клубного света и едкого, сизого дыма, где музыка обрушивалась на них во всей своей неукротимой мощи, вытесняя все прочие звуки, все остальные мысли, все воспоминания. Каждый удар бочки отдавался не просто в желудке, а в самой душе, заставляя тело двигаться помимо воли, растворяясь в общем ритме, а синтезаторные риффы оплетали сознание, словно липкая паутина, полностью поглощая его.